Чужеземка

Тридцать одна зарубка на балке. Тридцать один день в чужом мире. Достаточно, чтобы перестать плакать по ночам. Достаточно, чтобы привыкнуть к запаху очага и вкусу пресных лепёшек. Но недостаточно, чтобы забыть, кто ты.

***

Месяц. Целый месяц. Я считала дни по зарубкам на деревянной балке в углу дворика — каждый вечер, перед сном, проводила ножом новую чёрточку. Первые десять зарубок я делала глубокими, старательными. Следующие десять — уже небрежнее. Последние — просто чиркала, не глядя. Тридцать одна зарубка. Тридцать один день. Иногда я стояла и смотрела на них, пытаясь осознать: месяц назад у меня была другая жизнь. Квартира в спальном районе, театр, репетиции до ночи, метро с его вечной духотой и чужими локтями. Кот, которого я подобрала три года назад у помойки, тощий и наглый. Кофе в бумажном стаканчике по утрам и телефон, вечно разряженный к обеду. Всё это было — и вдруг исчезло. Я трогала пальцами зарубки — шершавое дерево, неровные края — и пыталась представить, что сейчас происходит в моей квартире. Кто-нибудь хватился меня? Режиссёр, наверное, в ярости — ведущая актриса пропала перед премьерой. Подруги пишут в мессенджер: «Ты где?» — и сообщения висят непрочитанными. Кот... Надеюсь, кто-нибудь его кормит. Соседка снизу всегда меня недолюбливала, но животных она любила. Может, взяла к себе. Может, вызвала кого-нибудь, взломали дверь... Стоп. Нельзя об этом думать. Если я начну — я не остановлюсь. Я отводила взгляд от зарубок и шла заниматься делами. Дел всегда было много.

***

Утро начиналось с воды. Просыпалась на рассвете — не потому что хотела, а потому что солнце било в щели ставней и разбудить могло даже мёртвого. Филомена уже возилась у очага: разводила огонь, ставила на камни глиняный горшок с водой. Я вставала, потягивалась — спина ныла от сна на тюфяке, набитом соломой, — и брала вёдра. Колодец был на площади, минут десять ходьбы. Утром там всегда собиралась очередь — женщины с кувшинами, служанки с амфорами, иногда мальчишки-рабы, посланные хозяевами. Я вставала в конец очереди и ждала, переминаясь с ноги на ногу. Первое время на меня косились. Ещё бы — чужая женщина, одетая как все, но с лицом нездешним, с походкой, которая выдавала чужака. Но через пару недель привыкли. Я стала частью пейзажа — немая служанка старухи Филомены, которая живёт на окраине. Со мной даже пытались заговаривать — пара девушек из соседних домов что-то спрашивали, я мотала головой и показывала на уши: «не понимаю». Они качали головами, переглядывались, но отставали. Вода была тяжёлой. Я носила её в двух глиняных вёдрах, и первое время руки отваливались уже через полпути. Филомена показывала, как носить на голове — кладёшь свёрнутую тряпку, сверху ставишь кувшин и идёшь с прямой спиной. Я тренировалась неделю, обливалась раз пять, но потом освоила. Теперь я ходила к колодцу дважды в день — утром и ближе к вечеру, когда жара спадала. После воды был завтрак. Лепёшка, иногда кусочек овечьего сыра, разбавленное вино — кислое, слабое, безопасное. Я ела и думала о том, что раньше на завтрак у меня были хлопья с молоком и кофе. Чёрный, без сахара, большой стакан. Здесь кофе не было. Вообще. Я даже не знала, растёт ли он в этом времени. Может, ещё не растёт. Может, он где-то в Эфиопии, и ни один грек о нём не слышал. Мысль о кофе вызывала почти физическую боль. После завтрака — уборка. Я подметала пол: земляной, утоптанный до твёрдости, но всё равно пыльный. Мыла посуду — глиняные миски и горшки, оттирая их песком и золой. Вытряхивала шкуры, на которых мы спали. Помогала Филомене во дворе — поливала травы в горшках, кормила коз, собирала сухие ветки для очага. Днём — рынок. Мы ходили туда почти каждый день, потому что запасов не держали: продукты портились быстро, жара. Рынок был шумным, пёстрым, пахучим. Рыбаки выкладывали улов на деревянные лотки — серебристая рыба, кальмары, какие-то моллюски. Торговцы зеленью раскладывали пучки трав, коренья, оливки. Мясник разделывал козью тушу прямо на виду у всех — я старалась не смотреть. Филомена торговалась отчаянно, цеплялась за каждый обол, и я понимала почему: деньги у неё были скудные, неизвестно откуда — то ли старые сбережения, то ли помощь от дальних родственников, то ли что-то ещё. Она никогда не говорила об этом, а я не спрашивала. Не хватало слов. Да и такта тоже. После рынка — обед. Потом отдых в самые жаркие часы: мы сидели в тени во дворике, и Филомена дремала на скамье, а я просто смотрела на небо, на холмы, на море вдалеке. Вечером — снова вода, ужин, и потом наш ритуал.

***

Уроки. Мы садились во дворике на старую скамью. Солнце уже уходило за холмы, небо становилось розовым, потом лиловым, потом тёмно-синим. Воздух остывал, становился мягким, ласковым. Где-то в траве заводили свою бесконечную песню цикады. Филомена показывала на предмет — и называла. — Дерево, — говорила она, касаясь ствола оливы. — Дендрон, — повторяла я. — Нет. Ден-дрон. Мягче. — Дендрон. — Хорошо. Она показывала на камень. На небо. На огонь в очаге. На свои сандалии. На мои кеды — они всё ещё были на мне, уже потрёпанные, с треснувшей подошвой, но другой обуви у меня не было. — Странная обувь, — говорила она в сотый раз, качая головой. — Да, — соглашалась я. — Странная. Глаголы давались хуже. Я путала окончания, не понимала, как менять слово в зависимости от времени. Прошедшее, настоящее, будущее — для меня всё звучало одинаково. Филомена пыталась объяснять: рисовала палочкой на земле линию, делила её на три части, показывала — «вчера», «сегодня», «завтра». Я кивала, но в голове была каша. — Я идти рынок вчера, — говорила я. — Я ходила на рынок вчера, — поправляла она. — Я ходила на рынок вчера, — повторяла я как попугай, не до конца понимая разницу. Но постепенно — очень медленно — я начала улавливать систему. Простые фразы складывались сами. «Я хочу есть». «Где вода?» «Это дорого». «Я не понимаю». Последнюю я использовала чаще всего. Иногда мы просто сидели молча. Я смотрела на звёзды, Филомена о чём-то думала. Иногда она начинала рассказывать — длинно, сложно, — и я почти ничего не понимала, но кивала и слушала. Мне казалось, ей важно просто говорить. Чтобы кто-то был рядом и не перебивал. Я знала таких женщин в своём мире. Они сидели на лавочках у подъездов, кормили голубей, рассказывали соседкам про здоровье, про погоду, про внуков, которые не звонят. Им было одиноко. Им просто нужен был слушатель. Филомена была такой же — только вместо подъезда у неё был глиняный дом на окраине Итаки, а вместо голубей — тощие козы в загоне.

***

Первый большой разговор случился на десятую ночь. Я показала на небо. На звёзды, которые здесь были ярче, чем я когда-либо видела. Млечный Путь — настоящий, густой, как пролитое молоко. Я никогда не могла его разглядеть в городе. — Там, — указала на небо. — Красиво. Филомена проследила за моим пальцем и оживилась. Она начала рассказывать. Я слушала, подавшись вперёд, ловила знакомые корни слов, переспрашивала, когда не понимала. Боги. Они живут на горе Олимп. Она показала рукой куда-то на север, в сторону материка. Олимп — высокая гора, её вершина скрыта в облаках, и там находятся дворцы богов, построенные из золота и мрамора. Я не всё поняла про дворцы, но жест — рука, поднимающаяся вверх, — был ясен. Зевс — главный. Царь богов. Он мечет молнии, и когда гремит гром, это он гневается. Я представила себе седобородого старика с молнией в руке — картинка из учебника всплыла сама собой. Гера — его жена, она следит за браками, и горе той женщине, которую она невзлюбит. — Афина, — сказала Филомена, и в её голосе появилось что-то вроде уважения. — Дочь Зевса. Мудрость. Война. Она помогает героям. Афина. Я знала это имя. В моём мире есть город — Афины. Его назвали в честь неё. В голове мелькнула смутная мысль: может, этот город уже существует? Или ещё нет? Я не знала хронологии и не стала спрашивать. Не хватило бы слов. — Посейдон, — продолжала Филомена. — Море. Землетрясения. Очень сильный. Очень опасный. Она покачала головой и добавила что-то, чего я не поняла. Аид — подземное царство, куда уходят души умерших. Его имя Филомена произнесла тихо, почти шёпотом, и тут же сделала жест рукой — как будто отводила беду. Я поняла: о смерти здесь говорят осторожно. Боятся. Были и другие боги. Аполлон — солнце и музыка. Артемида — охота и луна. Афродита — любовь. Гермес — вестник, он летает в сандалиях с крыльями. Сандалии с крыльями. Я чуть не улыбнулась — это я помнила. Из мультика? Из книжки с картинками? Гермес, кажется, был хитрым. — Боги... они приходят сюда? — спросила. — К людям? Филомена задумалась. — Раньше, — запнулась. — Раньше приходили. Сейчас... — она покачала головой. — Редко. Очень редко. Может, совсем не приходят. В её голосе была горечь. Я поняла: она, как и многие здесь, хотела бы увидеть чудо. Хотела бы знать, что боги не забыли людей. Но чуда не было. Я легла спать и долго думала о богах. В моём времени в них никто не верил. Вернее, верили, но по-другому — в храмах, с молитвами, с иконами. Тут люди считали их реальными. Разница между верой и знанием вдруг показалась мне очень важной, но я не могла сформулировать почему. Просто чувствовала.

***

Про царей и земли я спросила на тринадцатый день. Мы были на рынке, и я увидела, как двое мужчин спорят у лотка с оливками. Один кричал, второй размахивал руками. Я не понимала слов, но интонация была ясна: что-то про цену, про обман, про «ты мне должен». Рядом стоял стражник — с копьём, в шлеме, — но он не вмешивался. Просто смотрел. — Кто главный? — спросила я Филомену, когда мы отошли. — В городе. Кто решает? Она начала объяснять. Я слушала, переспрашивала. Люди делятся на свободных и рабов. Свободные — на богатых и бедных. Есть земледельцы, рыбаки, торговцы, ремесленники. Есть знать — аристократы, у них много земли и скота. Есть басилевс — царь. Он главный. Он судит споры, приносит жертвы богам, ведёт войско в бой. — Здесь есть царь? — спросила я. — Был, — ответила Филомена и поджала губы. — Ушёл. Я хотела спросить куда, но она уже отвернулась к лотку с рыбой и начала торговаться. Я решила — спрошу потом.

***

Про Итаку я спросила через несколько дней после этого. Мы сидели во дворике, отдыхали после обеда. Жара спадала, от моря тянуло прохладой. Филомена чинила сандалию — продевала кожаный ремешок в дырку на подошве. Я просто сидела, обмахиваясь краем накидки. — Этот город, — сказала я. — Итака. Расскажи. Она отложила сандалию, вздохнула и начала говорить. Я ловила знакомые слова, складывала их в смысл. Царь Итаки ушёл на войну. Это было очень давно — столько лет, что она даже не помнила точно. Его жена, царица Пенелопа, осталась одна с младенцем на руках. Младенец вырос, стал юношей. Царь не вернулся. Война. Какая-то война. Где-то далеко, за морем. Из-за женщины — её украли, и все цари Греции пошли её возвращать. Я попыталась вспомнить — Троянская война? Точно. Была такая. Вроде из-за Елены Прекрасной. Там ещё был деревянный конь. Или нет? Я не помнила. — А теперь? — спросила я. — Что во дворце сейчас? Филомена помрачнела. Женихи. Они пришли несколько лет назад, когда стало ясно, что царь, скорее всего, мёртв. Они требуют, чтобы царица выбрала нового мужа. Кто станет мужем — тот станет царём. Они едят и пьют за счёт дворца, режут царский скот, опустошают запасы вина. Они ведут себя как хозяева. — А царица? — спросила я. — Почему она их не выгонит? — Она женщина, — сказала Филомена просто, как будто это всё объясняло. — У неё нет власти. Я хотела возразить — у нас женщины могли бы... — но осеклась. Во-первых, у нас тоже не всегда могли. Во-вторых, это был другой мир. Здесь правила были другими. — А сын? У царя был сын? — Телемах. — Филомена кивнула. — Молодой. Ему... — она задумалась, подсчитывая, — около двадцати. Может, немного младше. Он пытается бороться. Но он один, а их больше сотни. Они смеются над ним. Телемах. Я повторила имя про себя, но ничего не всплыло. Просто имя. — Трудно ему, — добавила Филомена тихо. — Без отца. Без защиты. Я кивнула. Представила себе юношу, который живёт в доме, полном врагов. Который каждое утро просыпается и видит, как чужие люди едят его наследство, пьют его вино, трогают его служанок. И полагаться можно только на себя. Никто не поможет. Мне стало не по себе. — А как звали царя? — спросила я. — Того, который ушёл? — Одиссей. Я моргнула. Одиссей. В голове что-то щёлкнуло. Как будто закрылась одна дверь и открылась другая, которую я не замечала раньше. Одиссей. Я знаю это имя. Откуда? Из школы? Да, точно. У нас была литература в шестом классе, и мы проходили... что мы проходили? «Одиссея». Поэма. Древняя Греция. Главный герой — царь Одиссей, он возвращается домой после войны. Я читала это. Или не читала, а пролистывала. Помню синюю обложку с золотым меандром. Помню, что было скучно — много описаний, много имён, какие-то острова, какие-то пиры. Я честно пыталась читать, но на второй главе засыпала. Учительница потом пересказывала краткое содержание на уроке, и я слушала вполуха. Что я помню? Одиссей — хитрый. Это точно. Его называли «хитроумным». Он придумал троянского коня — огромного деревянного коня, в котором спрятались воины, и так греки взяли Трою. Это было в другой книжке, кажется. Или в той же? Не помню. Но главное я помнила: он вернулся домой. После многих лет. — Одиссей, — повторила я вслух. Филомена уже отвернулась к своей сандалии.

***

Про Одиссея я спросила снова через несколько дней. — Как он выглядит? — спросила я у Филомены. — Царь. Ты его видела? — Да, — сказала она. — Давно. До войны. Она задумалась, подбирая слова. — Не очень высокий, но крепкий. Волосы тёмные, но сейчас, наверное, седые. Глаза... — она коснулась своего лба, — внимательные. Смотрит и видит всё. Люди боялись его взгляда. Я понимала через слово, поэтому трудно было представить. Образ из учебника мешался с живым описанием. — Он был хорошим царём? — спросила. — Да, — Филомена кивнула. — Строгий. Но справедливый. Люди его уважали. — Она помолчала и добавила тихо: — Если бы он вернулся, всё было бы иначе. Я не ответила. Я знала то, чего не знала она: он вернётся. По крайней мере, в той истории, которую я читала. Он вернётся и наведёт порядок. Но я не знала когда. И не знала, что будет потом.

***

Про Телемаха я тоже спрашивала. Не сразу — через пару дней после разговора о царе. — Сын, — спросила, когда мы сидели во дворике после ужина. — Телемах. Ты его видеть? — Да, — сказала Филомена. — Иногда он выходит из дворца. Редко. — Какой он? Она задумалась. — Высокий. Скорее всего выше отца. Тёмные волосы, как у матери. Глаза... — она снова коснулась лба. — Усталые. Как у человека, который не спит. Или спит и видит плохие сны. Я кивнула. Картинка складывалась. — Он говорит с народом? — спросила. — Пытается. Но люди боятся. Женихи сильны. Если поддержишь царевича — они узнают. Могут навредить. — А он... воин? Филомена покачала головой. — Он не обучен. Отец ушёл, когда он был младенцем. Некому было учить. Он пытается сам, но... — она развела руками. — Трудно. Я представила себе высокого худого юношу с усталыми глазами, который пытается быть мужчиной, не зная, как это делается. Который хочет защитить мать, но не имеет для этого ни сил, ни союзников. Который живёт в доме, полном врагов, и каждое утро завтракает с ними за одним столом. Мне стало не по себе. Даже больно. Я знала таких парней в своём мире. Они приходили в театр — молодые актёры, которые хотели играть Гамлета, но им давали роли без слов. Они были талантливы, но им не хватало школы, опыта, уверенности. Они смотрели на режиссёра голодными глазами и ждали шанса. И часто этот шанс так и не приходил. Телемах был таким же. Только ставки были выше. Здесь проигрыш означал смерть.

***

Потом был вечер, когда я спросила про женихов. Я уже знала, что их много. Знала, что они наглые. Но деталей не понимала. — Расскажи про них, — попросила. — Кто они? Филомена скривилась, как будто съела кислую оливку. — Богатые, — сказала она. — Сыновья знатных родов. С Итаки и с соседних островов. Думают, что им всё можно. Она начала перечислять имена — Антиной, Евримах, Амфином... Я не запоминала. Имена были чужими, сложными, скользили мимо ушей. Я поняла только, что главный среди них — Антиной. Самый наглый, самый жестокий. Он больше всех давит на царицу и больше всех угрожает Телемаху. — Они едят каждый день во дворце, — продолжала Филомена. — Режут царских быков. Пьют вино из царских подвалов. Никто не может их остановить. — А стража? — Стража подчиняется царице. Но что может царица? Она женщина. Если она прикажет выгнать женихов силой — начнётся война. У женихов свои отряды, свои слуги. Будет кровь. — А Телемах? — Он один. — Филомена развела руками. — Совсем один. Я запомнила это. Не знаю зачем. Просто запомнила.

***

На тридцатый день я задала последний вопрос. — Ждать, — сказала я Филомене после ужина. — Царица. Она ещё ждёт? — Ждёт, — кивнула Филомена. — Долго? — Девятнадцать лет. Я помолчала. Девятнадцать лет. Это больше, чем я прожила в этом мире. Это срок, за который вырастают дети. За который стареют лица. За который забывают голоса. Девятнадцать лет ждать человека, который, возможно, мёртв. — Она его любит? — находясь под впечатлением спросила. Филомена пожала плечами. — Не знаю. Может, любит. Может, просто не хочет сдаваться. Я кивнула. Это я понимала. Не сдаваться — это я умела.

***

На тридцать первый день вечером я сидела во дворике одна. Филомена ушла спать рано — устала, целый день провозилась с козами. Я смотрела на звёзды и думала. Итака. Остров. Царь — Одиссей, он где-то в море, но я точно знаю, что он вернётся. Царица — Пенелопа, она ждёт. Сын — Телемах, он пытается выжить среди сотни врагов. Женихи — богатые наглые мужчины, которые скоро умрут. Я не помнила, чем кончается поэма. Не помнила, что стало с Телемахом после. Не помнила, правил ли Одиссей долго и счастливо или погиб. Не помнила, была ли Пенелопа рада мужу или разочарована. Но я знала достаточно, чтобы понимать: я живу не просто на острове. Я живу в эпицентре истории, которая у нас считается мифом. Я встала, подошла к балке и провела новую чёрточку. Тридцать первая. Моя прошлая жизнь закончилась. Не вчера. Не когда я проснулась на холме, а сегодня. Когда я поняла, что мифы — это не вымысел. Это реальность. И я в ней. Я вернулась на свой тюфяк. Заснула не сразу — долго лежала, слушая цикад, и пыталась вспомнить ещё хоть что-то. Но память молчала. Завтра будет новый день. Может быть, я что-нибудь узнаю. А может быть — просто буду носить воду, подметать пол и учить слова. Как всегда. Но где-то на краю сознания поселилась мысль, которую я не могла прогнать: развязка близко. Она висит в воздухе, как гроза, которая ещё не началась, но уже пахнет озоном. Я не знала, когда она грянет. Но чувствовала — скоро.