«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

Они вернулись во дворец Цзысяо глубокой ночью. Слуги, завидев Жун Чжао живым и невредимым, облегчённо выдохнули. Заговорив о событиях минувших дней в ордене, они обмолвились: вернись он хоть немного позже, место главы ордена, вероятнее всего, уже занял бы другой человек. Жун Чжао не стал вдаваться в подробности. Он отдал распоряжение взять под контроль все горные вершины ордена, пообещав чуть позже издать официальный указ главы, после чего забрал У Цзяньху и направился прямиком к источникам, чтобы омыться и сменить одежду. Позади дворца Цзысяо располагался бассейн с целебной горячей водой. Жун Чжао приказал построить его ещё тогда, когда У Цзяньху находился в беспамятстве, чтобы тот мог залечивать там свои раны. Войдя в воду вместе, Жун Чжао, как и в прежние дни, первым делом принялся помогать У Цзяньху восстанавливать внутреннее дыхание. Поверхностные раны на коже давно затянулись, но глубокие внутренние недуги оставались неизлечимыми. Его испещрённый трещинами даньтянь не мог удерживать духовную энергию: сколько бы Жун Чжао ни вливал её в тело возлюбленного, она исчезала без следа, словно капля воды в бездонном океане. Тем не менее, это хотя бы немного облегчало страдания мужчины. Только трижды прогнав энергию по меридианам, Жун Чжао наконец остановился. Открыв глаза, он встретился с улыбающимся взглядом У Цзяньху и сглотнул ком в горле: — Что такое? У Цзяньху протянул руку и стёр пот с его лба: — Устал? По сравнению со всем пережитым эта усталость казалась сущим пустяком, и Жун Чжао едва заметно покачал головой. У Цзяньху развёл руки в стороны, и Жун Чжао, повинуясь привычке, послушно прильнул к нему, усаживаясь сверху. Они замерли в объятиях друг друга посреди окутанного густым паром горячего источника, сливаясь в естественном, бесконечно нежном поцелуе. В конце У Цзяньху ласково прикусил кончик носа Жун Чжао и хрипло прошептал: — Хочешь? Жун Чжао нахмурился, явно беспокоясь о его самочувствии. — Ничего не случится, — соблазнительно прошептал У Цзяньху. — Может, практика двойного совершенствования принесёт мне облегчение. Жун Чжао проглотил все возражения, готовые сорваться с языка, и тихо произнёс: — Отдыхай и не двигайся. У Цзяньху тихо рассмеялся, позволяя ему самому решать. Жун Чжао, придерживая возлюбленного за плечи, опустился ниже. Его брови оставались сдвинуты к переносице, поначалу было нелегко, но стоило ему самому взять управление движениями, как дело пошло куда проще. Смешение дискомфорта и удовольствия дарило свои особенные ощущения. Пускай они и называли это практикой двойного совершенствования, Жун Чжао всё равно односторонне передавал духовную энергию У Цзяньху, однако такой способ оказался куда более удобным. У Цзяньху с нежностью целовал его, чувствуя, как Жун Чжао покачивается в его руках, прислушиваясь к его сдавленным вздохам. Чем больше он жалел его, тем сильнее хотелось стереть возлюбленного в порошок, заключив в объятия навеки. Но никто не знал, сколько им ещё оставалось быть вместе. Эта мысль доводила У Цзяньху до безумия. Жун Чжао просил его не двигаться, но в какой-то момент У Цзяньху всё же не сдержался. По воде расходились круги, и их прерывистое дыхание, долго переплетающиеся между собой, стихло только к самому концу. Жун Чжао лежал на плече У Цзяньху, а тот убрал за ухо его влажные от пота пряди. Жун Чжао вновь почувствовал, как к глазам подступают слёзы, но в последний момент сумел взять себя в руки. У Цзяньху клюнул его в щёку: — Вставай, у тебя остались нерешённые дела. Жун Чжао кивнул: — Посиди ещё немного в воде. Он поднялся первым, вышел из бассейна и, повернувшись спиной к мужчине, начал одеваться. Взгляд У Цзяньху замер на его спине: у Жун Чжао были невероятно красивые изгибы тела, тонкий слой мышц и лопатки, напоминавшие симметричные крылья, готовые вот-вот вознести его в далёкие дали. У Цзяньху низко опустил голову и несколько раз коротко кашлянул. На ладони, которую он прижал к губам, осталась лужица крови. Он немедленно завёл руку за спину и вытер следы с уголков рта. Жун Чжао услышал звук и обернулся, обеспокоенно вглядываясь в его лицо: — Что случилось? У Цзяньху погрузил испачканную кровью ладонь в горячую воду, смывая следы: — Ничего. Жун Чжао не мог успокоиться и, наотрез отказавшись уходить, остался дожидаться его. У Цзяньху вздохнул и, выждав некоторое время, тоже поднялся: — Пойдём. Жун Чжао смотрел на него не отрываясь. У Цзяньху набросил нижнее платье и, протянув руку, легонько ущипнул его за щёку: — Оглох? Я же сказал, со мной всё в порядке. Жун Чжао подавил тревогу, молча помог ему одеться, а затем шагнул вперёд и крепко обнял. У Цзяньху повернул голову, заключая его в ответные объятия: — Глава ордена, это ты сейчас так ластишься ко мне? — Если что-то случится, говори мне сразу. Не скрывай, — голос Жун Чжао охрип. У Цзяньху поцеловал того в щёку: — Хорошо. Вернувшись во дворец, Жун Чжао принялся составлять указ главы ордена. Он решил больше не скрывать от подчинённых правду о том, что произошло в храме, включая смерть Си Мохуа. Он публично раскрыл свою истинную личность. Орден потрясло это известие. А когда до союзов других заклинателей дошли новости о том, что Жун Чжао собственноручно казнил всех старейшин и истребил элиту ордена, их охватил неподдельный ужас. Большинство считало его безумцем, но сильнее прочего людей сковывал страх. Искусство владения мечом, которого достиг Жун Чжао, сделало его поистине непобедимым в Поднебесной. Теперь он напоминал карающее божество: стоило ему встретиться с кем-то взглядом, как жизнь и смерть этого человека оказывались в его руках. Узнав вести извне, У Цзяньху не удержался от смешка: — Говорят, ты сошёл с ума и превратился в демона, перебив всю элиту ордена, из-за чего фундамент Юаньсы сильно пошатнулся? — Среди учеников первого ранга было немало многообещающих талантов, все они являлись элитой, — бесстрастно ответил Жун Чжао. — Что касается остальных, я давал им шанс, но они сами предпочли неразумный путь. Все эти годы они мнили себя особенными только потому, что являлись учениками старейшин, и творили беззаконие, прикрываясь положением. Прикончив их всех заодно, я навёл в доме порядок. — Поступая так, ты заставишь каждого бояться тебя, — предупредил У Цзяньху. — Пускай боятся. Когда его уважают и страшатся, это гораздо лучше, чем если бы каждый встречный пытался плести козни против него и его близких. Сейчас Жун Чжао дорожил только своим спутником на пути совершенствования. Состояние У Цзяньху ухудшалось с каждым днём. С приходом зимы холода стали для него невыносимым испытанием. Бесчисленные врачи оказались бессильны. Жун Чжао в порыве отчаяния выгнал всех из дворца Цзысяо и с тех пор никому не позволял приближаться к У Цзяньху. Его характер стал переменчивым и непредсказуемым. Он перестал сдерживать гнев, и любая мелочь могла вызвать его ярость, заставляя окружающих дрожать от страха. Если бы не постоянное присутствие У Цзяньху, мягко усмирявшего его нрав, Жун Чжао давно превратился бы в демона, как о том шептались за его спиной. Впрочем, разница была невелика: день за днём У Цзяньху угасал, и для Жун Чжао это превратилось в нескончаемую, разрывающую сердце пытку. Кто-то из них двоих непременно должен был первым сломаться под гнётом этой боли. После нескольких сказанных слов У Цзяньху снова закашлялся, и на этот раз не смог сдержать кровь. Жун Чжао потребовал, чтобы тот больше ничего от него не скрывал, и теперь правда была очевидна, скрывать её стало попросту невозможно. Его раны затронули не только даньтянь, но и жизненную силу во всём теле. Цветок "Золотая нить туманного бутона" закончился, и спасти У Цзяньху не мог ни один эликсир. В своё время точно так же угасла его мать, и как бы Жун Чжао ни старался, он понимал: удержать любимого не выйдет. Жун Чжао взял из его рук окровавленный платок, сжал в кулаке до побелевших костяшек и, опустив ресницы, чтобы скрыть глаза, надолго замер. Всё же он слишком легко позволил главному виновнику умереть. В тот день он специально оставил Цан Ци напоследок, чтобы медленно изрезать мечом, но даже это не принесло облегчения. Он не желал слышать ни слова из тех признаний в любви, которые Цан Ци повторял в бреду. Какое отношение эти чувства имели к нему? Раз кто-то испытывает к нему любовь, значит, он обязан ответить взаимностью? А если нет, то с какой стати этот человек мстит его супругу? У Цзяньху похлопал ладонью по своим коленям и ласково позвал: — Иди сюда. Жун Чжао отбросил платок, подавил бушующие в сердце волны и лёг рядом, положив голову ему на колени. Повернувшись на бок, он обвил руками его поясницу. У Цзяньху запустил пальцы в его волосы: — О чём думаешь? Спустя долгое время прижавшийся к нему человек глухо отозвался: — О том, когда ты наконец поправишься. У Цзяньху не мог дать обещаний, поэтому лишь ответил: — У неба нет безвыходных путей. Я живучий, даже смерть меня не возьмёт. Жун Чжао было не до шуток. Они молча прижались друг к другу, объятые безмолвием. Не прошло и мгновения, как У Цзяньху снова закашлялся, едва не задыхаясь. Жун Чжао в панике приподнялся, бросившись хлопать его по спине и вливать духовную энергию. Глядя, как тот сплёвывает кровь прямо на постель, чувствуя, как трещины в его даньтяне расползаются всё шире, Жун Чжао пришёл в отчаяние. Он вливал энергию снова и снова, но всё было тщетно. У Цзяньху перехватил его руки и устало произнёс: — Довольно, не трать силы понапрасну. Отдохни. Жун Чжао опустил руки и застыл, не проронив ни слова. Когда У Цзяньху попытался дотронуться до него, он резко отдёрнул руку, поднял покрасневшие глаза и наконец взорвался: — Если бы ты тогда позволил мне принять этот удар! Я не просил тебя заслонять меня, кто позволил тебе лезть не в своё дело?! Что мне теперь делать, раз ты довёл себя до такого состояния?! У Цзяньху в ответ спросил лишь одно: — Если бы всё случилось наоборот, ты бы заслонил меня? Жун Чжао замер. Разумеется, он бы так и сделал. Если бы смертоносная сила была направлена на У Цзяньху, стал бы он колебаться, прежде чем встать на его пути? У Цзяньху снова взял его за руки, пусть и слабо, но крепко удерживая: — Жун Чжао, в те два дня, пока я думал, что ты погиб, что в твоё тело проникла энергия хаоса, я постоянно корил себя: лучше бы на твоём месте оказался я. Я не мог спокойно наблюдать, как ты гибнешь у меня на глазах. Можешь считать, что я действовал самонадеянно, но, сделав выбор, я не жалею о нём. Ни тогда, ни сейчас. Жун Чжао охватила бесконечная скорбь. Слова У Цзяньху, его взгляд и нынешний облик — всё это причиняло невыносимую боль. Он так долго скитался в одиночестве и наконец нашёл того, с кем можно идти бок о бок, но им было суждено провести вместе только половину пути. Как он мог смириться с таким исходом? Слова были не нужны. Жун Чжао подался вперёд, не обращая внимания на пятна крови на одежде У Цзяньху, вцепился в его одежды и, уткнувшись лицом мужчине в грудь, бессильно закрыл глаза. После того дня состояние У Цзяньху стало стремительно ухудшаться. Он всё больше времени проводил во сне: сначала это были несколько часов, затем целые сутки, двое, трое и даже дольше. Жун Чжао прекрасно понимал: если так пойдёт и дальше, однажды этот человек попросту не проснётся. Смириться с этим он не мог. Ни при каких обстоятельствах. Вино из Персиковой Росы, закопанное под горным ручьём, не простояло и года, но, опасаясь, что У Цзяньху больше не представится случая его отведать, Жун Чжао выкопал кувшин раньше срока. В ту ночь, когда У Цзяньху на мгновение открыл глаза в полузабытьи, Жун Чжао наполнил две чаши. — Сделай глоток, просто чтобы распробовать вкус. Он тихо прошептал это у изголовья. Очень жаль, что нынешнее состояние У Цзяньху не позволяло им провести церемонию заключения духовного союза, а ведь это вино могло бы стать свадебным. У Цзяньху пригубил из чаши. Вкус показался очень слабым. Неизвестно, утратил ли он ощущение вкуса, или же вино было слишком молодым и потому таким пресным. Но это был истинный привкус Персиковой Росы. Если бы они подождали ещё пару лет, напиток приобрёл бы нужную крепость, вот только времени у них больше не было. — Когда вино настоится, выпьешь его. Я приготовил десять кувшинов, этого хватит надолго, — тихо произнёс У Цзяньху, пытаясь хоть немного утешить Жун Чжао. Жун Чжао выпил свою порцию, и в горле разлилась лишь горечь: — Десять кувшинов? Даже если их хватит надолго, какой прок пить одному? Рано или поздно они закончатся. Такое утешение не имело для него никакого смысла. У Цзяньху больше не произнёс ни слова, прислонился к нему и снова погрузился в тяжёлый сон. Жун Чжао медленно допил вино. Ясный лунный свет пролился в главный зал, скользнул меж его пальцев, но удержать его было невозможно. Осушив чашу до последней капли, он бросил её на пол, разбивая лунное отражение, и в этот самый миг принял решение. В этот раз сон У Цзяньху затянулся надолго. Иногда он приоткрывал глаза, обменивался с Жун Чжао парой слов и снова проваливался в беспамятство. В конце концов Жун Чжао дал ему таблетку Возвращения души и когда мужчина окончательно пришёл в себя, то лишь тогда осознал, что они давно покинули орден Юаньсы. Вокруг клубились облака, гигантские деревья пронзали небо, а божественный нефрит сиял, ослепляя золотым светом. Они находились на вершине пика Тяньцзи. Жун Чжао тихо сидел рядом, устремив взор на верхушку священного дерева. В его глазах застыла глубокая, беспросветная тьма, словно там больше ничего не осталось. — Зачем мы пришли сюда? — с трудом выдавил У Цзяньху. Даже очнувшись, он едва удерживал в себе последнюю искру жизни, подобно человеку, чьё сознание на мгновение прояснилось перед самым угасанием (回光返照, huíguāng fǎnzhào — предсмертное прояснение рассудка, буквально «отсвет угасающего солнца»). Жун Чжао перевёл на него взгляд. Отражая золотое сияние, он стал необычайно мягким: — Ты проснулся. — Я снова проспал долго? — Да, очень долго, — тихо прошептал Жун Чжао. — У Цзяньху, хочешь ли ты пройти путь к становлению богом? Я отпущу тебя. Пойдёшь? Они безмолвно смотрели друг на друга. У Цзяньху хотел дотронуться до него, но не мог даже поднять руку. Жун Чжао сам подался вперёд, прижав его ладонь к своему лицу, и услышал в ответ: — Глупости. — Я серьёзно, — настаивал Жун Чжао. — Пойдёшь? — Нет, — У Цзяньху был непреклонен. — Ты ведь знаешь, я не пойду. — А если я потребую? Когда ты пришёл в орден Юаньсы, ты сказал, что исполнишь любое моё желание. Сегодня я требую, чтобы ты прошёл путь к становлению богом. Ты собираешься нарушить обещание? У Цзяньху медленно гладил его по щеке, отмечая, что Жун Чжао сильно исхудал: — Я обещал исполнить любое желание, но не это. В тот день, когда я просил тебя пройти этот путь, ты сам сказал, что даже если получится взойти наверх, неизвестно, удастся ли выжить. Сейчас всё то же самое. К тому же в моём нынешнем состоянии, боюсь, даже ползком я не доберусь до вершины дерева. Есть ли в этом смысл? Он сделал паузу и продолжил: — Ты сам говорил, что у каждого своя судьба. Ты не станешь жертвовать собой, чтобы исполнить мою волю, так к чему такие требования? — большой палец мужчины нажал на внешний уголок глаза Жун Чжао. — Если бы я мог дать согласие, к чему было доводить себя до такого состояния? Жун Чжао закрыл глаза. Тяжёлое бессилие и отчаяние окончательно поглотили его. Он знал, что У Цзяньху не согласится, но не мог смириться, и только в этот момент всё окончательно встало на свои места. — Тогда пусть будет так. Раз мы не можем жить вместе, мы умрём вместе, — голос Жун Чжао окреп, он открыл глаза и твёрдо посмотрел на возлюбленного. — От этого требования ты не имеешь права отказываться. Печаль в его глазах поглотила У Цзяньху. Казалось, за ними стояло невысказанное: скажи «нет», и это станет величайшей жестокостью по отношению к нему. После долгих колебаний У Цзяньху кивнул. Раз выхода больше не было, оставалось пообещать друг другу встречу в следующей жизни. Жун Чжао обнажил меч. Кончик клинка указывал на священное дерево, пронзающее небеса. Он вовсе не был добросердечным, он всегда оставался безумцем: спасение мира обернулось гибелью У Цзяньху, а значит, пусть весь этот мир разделит с ними их участь. Никто из них не был безвинен. Десятикратная сила духовной энергии меча с грохотом сорвалась с клинка, нанося удар по гигантскому дереву. В одно мгновение земля содрогнулась, пространство затряслось, и священное дерево, поддерживавшее барьер этого мира, было срезано под корень и начало медленно рушиться. Горы вокруг обвалились, небо изменило свой цвет. Жун Чжао убрал меч, пошатываясь, опустился на колени и заключил У Цзяньху в объятия. Посреди этого сокрушения он склонил голову, и последняя слеза упала на лицо У Цзяньху, чьи глаза уже начали закатываться.