«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

Место, сокрытое от мирской суеты, тонуло в бескрайнем горном тумане, и облачное море казалось застывшим. Здесь всё напоминало обитель бессмертных, где терялся сам счёт времени. Одинокое маленькое подворье ютилось на краю отвесной скалы. У Цзяньху в два шага поднялся по каменным ступеням и толкнул калитку. Леденящее намерение меча с визгом рассекло воздух. Почувствовав едва заметный холодок у шеи, он замер и спокойно посмотрел вперёд. Перед глазами кружились и опадали лепестки, всё ещё источая тонкий аромат, а за ними стоял человек: в его руке был зажат длинный меч, полы одеяний развевались по ветру. Горделивая, статная осанка, подобная величественному покою небожителя. Намерение меча отступило буквально в цуне (寸, cùn — китайский дюйм, около 3,33 см) от шеи, и У Цзяньху слегка изогнул уголки губ. — Почему ты не уклонился? — Жун Чжао стоял под персиковым деревом, возвращая длинный меч в ножны. У Цзяньху подошёл ближе и накинул меховую накидку на плечи Жун Чжао: — Зачем мне уклоняться? Его узкие веки были слегка опущены, но взгляд оставался сосредоточенным. Он бережно и аккуратно завязал тесёмки на плаще. Жун Чжао внимательно изучал его лицо, скользя взглядом от глаз к губам и опускаясь к упрямому, волевому подбородку. Спустя мгновение У Цзяньху поднял руку и подушечкой пальца мягко коснулся его виска, растерев нежный лепесток. — На улице холодает, пойдём в дом. У Цзяньху подхватил его на руки. Жун Чжао обвил руками его шею и произнёс: — Со мной всё в порядке. У Цзяньху едва заметно кивнул и отнёс его в комнату. — Впредь, если меня нет рядом, не тренируйся с мечом в одиночку. Опустив ношу на постель, он озвучил это наставление и отставил в сторону вино, которое принёс с улицы. — Старший брат, — Жун Чжао поднял голову и упрямо повторил: "Я действительно в порядке". — В порядке и хорошо, — У Цзяньху принялся разливать вино. Жун Чжао прекрасно понимал, что тот ему не верит. Его старший брат всегда считал его слабым и болезненным. Сколько бы Жун Чжао ни твердил, что его духовный корень не повреждён и у него ничего не болит, он никак не мог переломить чужое упрямство. Впрочем, точно так же и сам он порой терялся в некоторых вещах. Его то и дело одолевали сомнения, сознание затуманивалось, словно он находился в мире нереальных, пустых иллюзий. У Цзяньху протянул чашу и Жун Чжао взял её. — Попробуй. Это вино из персиковой росы выдерживалось три года, и только сегодня я откупорил кувшин. Жун Чжао поднёс чашу к губам и сделал маленький глоток. Алкоголь оказался выдержанным, освежающим, с приятным сладковатым послевкусием. Вино действительно было отменным. Они зарыли его в землю в день заключения брачного союза и с тех пор прошло уже более трёх лет. Жидкость обожгла нутро, но мысли Жун Чжао по-прежнему где-то витали в облаках. Все эти три года они жили здесь в уединении, усердно совершенствуясь в технике меча Высшей Ци(Шаньци). Всё казалось само собой разумеющимся, однако внутри зрело ощущение, что здесь что-то не так. У Цзяньху поднял руку и коснулся его щеки: — Цин-цин (卿卿, qīngqīng — нежное домашнее обращение к супругу или возлюбленному), о чём ты думаешь? Жун Чжао покачал головой. Раз уж не получается разобраться, оставалось только оставить эти попытки. Подняв глаза, он натолкнулся на пристальный взгляд У Цзяньху, и в его душе что-то дрогнуло. Почему старший брат стал ему старшим братом, из-за чего они заключили союз — все эти первопричины в его божественном сознании оставались хаотичным пятном. Будто всё обстояло так просто потому, что так и должно было быть. Он помнил душевный трепет в день их свадьбы, помнил каждую крупицу их совместной жизни за эти три года, но стоило попытаться докопаться до прошлого, как оно вновь ускользало. Если спросить старшего брата, тот, скорее всего, тоже не сможет объяснить суть. Жун Чжао попытался вспомнить, как зовут старшего брата и как зовут его самого. В памяти с трудом всплыли два туманных, незнакомых имени, но он никак не мог соотнести их с ними двоими. Поэтому он называл старшего брата просто старшим братом, а тот звал его... — Цин-цин. Тихий смешок У Цзяньху вернул Жун Чжао из царства грёз. Осушив чашу, Жун Чжао отставил её и жестом попросил подлить ещё. После нескольких чарок хмель без труда вскружил голову. С наступлением глубокой ночи в уютно убранной постели разлился нежный аромат. Жун Чжао хмельно полулежал на ложе, его тёмные волосы растрепались, а шёлковая лента, принадлежавшая У Цзяньху, небрежно упала на глаза. Навалилось горячее тело, а вслед за ним пришёл поцелуй. Похотливые желания сгущались, страсть становилась нестерпимой. Переплетённая духовная энергия бурлила в телах. Вода Жэнь (壬水, rénshuǐ вода янь) и Огонь Дин (丁火, dīnghuǒ огонь инь), инь посреди ян и ян посреди инь — Вода и Огонь сошлись в идеальном равновесии (水火既济, shuǐhuǒ jìjì — гексаграмма «Уже конец», означающая полную гармонию и слияние противоположностей), являя собой наивысшую совместимость. Из-за невозможности видеть остальные четыре чувства обострились до предела. Жун Чжао глухо стонал, и к концу его вздохи превратились в прерывистый плач. Он обнимал У Цзяньху за спину, его ладони скользили по рельефным мышцам и в какой-то момент пальцы вцепились в висевшую у ложа бисерную шторку. В момент резкого натяжения нить лопнула, и красные бусины дождём посыпались вниз. Они стучали по переплетённым телам, путались в прядях волос и разлетались в стороны, напоминая буйно распускающиеся, порочные цветы. От сильного толчка Жун Чжао запрокинул голову, из его рта вырывалось только влажное, вязкое дыхание, которое У Цзяньху полностью поглощал своими поцелуями. Под конец голос Жун Чжао совсем сорвался. У Цзяньху поднялся с постели и налил тёплой воды. Жун Чжао отпил прямо из его рук, и пересохшее горло наконец смогло издать звук: — Больше не надо. У Цзяньху небрежно отставил чашку и убрал со лба супруга влажные от пота волосы. На белоснежной шее Жун Чжао красовался ярко-алый след. У Цзяньху прижал к нему подушечку пальца, нежно поглаживая. Жун Чжао слегка отвернулся и поднял нижнее платье, накидывая его на плечи. У Цзяньху сел рядом, а Жун Чжао прилёг боком, устроив голову на его бёдрах. Запустив пальцы в волосы Жун Чжао и мерно поглаживая их, У Цзяньху откинулся на мягкую подушку. В его ленивом, расслабленном лице сквозило глубокое удовлетворение: — Когда твоё тело немного окрепнет, мы совершим прорыв на десятый уровень техники меча. Жун Чжао прикрыл глаза: — Давай прямо завтра. — Завтра получится? — Получится. — Хорошо, — У Цзяньху, возможно, и сам сгорал от нетерпения, — тогда завтра. Жун Чжао тихо отозвался: — Старший брат, когда наступит день Праздника Милости Небес, давай вместе запустим небесный фонарик. — Хорошо. Жун Чжао крепко уснул на его коленях. У Цзяньху затих, боясь потревожить покой супруга. При мягком свете свечи он продолжал перебирать волосы Жун Чжао, наслаждаясь этой минутой безмятежности. Откуда-то из-за пределов двора донёсся едва слышный божественный напев. Окутанный прохладным ночным приливом, он постепенно утихомирил бушевавшие в груди чувства. На следующий день небо прояснилось. Выходя за ворота подворья, Жун Чжао замер и устремил взор к далёкому горизонту. Там одиноко висело багровое солнце, и утренние лучи прорезали туман, круглый год окутывавший горы, рассыпая вокруг золотые искры. Он затаил дыхание, слегка прищурился. Его море сознания всколыхнулось, на мгновение явив абсолютную ясность, но затем снова погрузилось в туман. — Цин-цин. У Цзяньху спустился по каменным ступеням и обернулся, чтобы позвать его. Жун Чжао посмотрел на него. У Цзяньху слегка приподнял подбородок: — Идём. Взгляд Жун Чжао замер на глазах стоявшего перед ним человека. Глаза У Цзяньху были удлинёнными и проницательными, с узкими веками, а зрачки не отливали чистой чернотой: пронизывающий их свет делал их скорее серыми. Эта пара глаз, казалось, постоянно улыбалась, но неизменно вызывала беспричинное чувство отчуждённости. В сочетании с высокой переносицей и тонкими губами это был прирождённый облик безжалостного человека (薄情相, bóqíng xiāng — в китайской физиогномике: черты лица, указывающие на холодность и неспособность к глубокой привязанности). Однако его старший брат вовсе не был бездушным. По крайней мере, тот старший брат, которого он знал. — Тебе не кажется, — тщательно подбирая слова, произнёс Жун Чжао, — что этот утренний свет какой-то странный? — Наплевать, — У Цзяньху не придал этому значения и взял его за руку. — Неважно. Раз уж мы здесь, то устроимся поудобнее (既来之则安之, jì lái zhī zé ān zhī — чэнъюй: принимать ситуацию такой, какова она есть). Идём. Их тёплые ладони соприкоснулись. Жун Чжао успокоил сердце и последовал за ним к задней части горы. Там находилось естественное ущелье, защищённое множеством барьеров, их привычное место для тренировок. Три года назад в этих горах они случайно наткнулись на свиток с техникой меча Шаньци. Будучи заклинателями меча, они сразу разглядели её гениальность. Эта техника превосходила любые существующие первоклассные стили и казалась созданной не смертным человеком, а скорее принадлежащей к искусству бессмертных. К настоящему моменту они развили её до девятого уровня, и оставалось только совершить рывок к стадии Великого Совершенства (大圆满, dàyuánmǎn — пик культивации в рамках одного уровня, абсолютное совершенство). Если у них всё получится, они потрясут весь мир. У Цзяньху небрежным взмахом руки заставил последнюю главу руководства материализоваться в воздухе. Жун Чжао обнажил оружие и взмыл ввысь. Острый клинок разрезал воздух, с его кончика вырвалось алое свечение меча, которое в мгновение ока увеличилось в несколько раз и устремилось вперёд вслед за движением руки. У Цзяньху взлетел одновременно с ним. Его тёмные одежды и чёрные волосы развевались, а полностью чёрный длинный меч нанёс сокрушительный удар. Мощная воля меча вместе с духовной силой тёмной воды пронеслась вперёд, с грохотом столкнувшись с алой вспышкой, взрываясь и сливаясь воедино. Эта тренировка затянулась на целых семь дней. Жун Чжао резко открыл глаза. Энергия меча взбаламутила ветер и облака в ущелье, раскидав их с У Цзяньху по разным краям защитного барьера. Два намерения меча слились в один мощный поток и взмыли к небесам, в одно мгновение сотрясая горы и моря. В этом грохоте он уловил едва заметное чужеродное дыхание. На его лбу прорезалась складка, но тут он заметил, как на другой стороне барьера У Цзяньху резко изменился в лице. Тот передал ему мысленное послание: «Осторожно!» В мгновение ока У Цзяньху оказался рядом. Он с силой притянул его к себе в объятия, развернулся и закрыл собственной спиной. Жун Чжао в изумлении поднял глаза и увидел: прямо за ними, там, где он только что стоял, барьер покрылся трещинами. Оттуда внезапно вырвался свирепый монстр, похожий на злого демона. Его лапы окутывала зловещая тёмная энергия которой он с размаху ударил У Цзяньху в спину. В груди Жун Чжао вскипела ярость. Одним мощным ударом ладони, наполненным духовными силами, он мгновенно пробил чудовищу внутренности. Тварь застыла и с грохотом повалилась замертво. Когда он собирался нанести второй удар, У Цзяньху перехватил его руку, соприкасаясь ладонями, и окутал её своей энергией: — Оно уже мертво, не трать силы. Переплетение духовных сил постепенно утихомирило бушевавший внутри Жун Чжао гнев. Его напряжённое тело расслабилось, но стоило ему заметить чёрную кровь на губах У Цзяньху, как его взгляд потемнел, и он поспешно поддержал мужчину обеими руками. Вернувшись в подворье, Жун Чжао немедленно применил заклинание, помогая У Цзяньху выгнать из тела зловещую демоническую энергию. Неизвестно, какого ранга был этот зверь: сил у него оказалось немного, но вреда он принёс предостаточно. Проникшая внутрь скверна ранила духовный корень, так что У Цзяньху требовался покой на ближайшее время, а любое использование духовных сил строго-настрого запрещалось. На этот раз попытка прорыва в технике меча обернулась полным провалом. Жун Чжао тоже был истощён до предела. Только убедившись, что вся тёмная энергия покинула тело У Цзяньху, он позволил себе остановиться. Склонив голову, он прижался лбом к его спине и долгое время оставался неподвижным. У Цзяньху взял его за руку и сжал пальцы: — Всё уже прошло. — Спасибо за сегодня. — Ты говоришь мне «спасибо»? — Да, спасибо. У Цзяньху тихо рассмеялся: — Я твой муж, и мой долг — защищать тебя, так что не стоит благодарностей. Висевшее на сердце Жун Чжао беспокойство наконец улеглось. С того дня У Цзяньху ушёл в закрытую медитацию для восстановления сил, а Жун Чжао ежедневно отправлялся к самому богатому духовной энергией месту в горах, чтобы набрать воды из холодного источника. Она была нужна У Цзяньху для омовения и очищения духовного корня. Разумеется, было бы лучше, если бы У Цзяньху сам отправлялся к источнику, но в последнее время барьер в горах стал нестабильным. События того дня начали повторяться, поэтому Жун Чжао не решался рисковать и от этой идеи пришлось отказаться. Мало того что барьер вёл себя странно, так ещё и клубившийся в горах густой туман с каждым днём рассеивался, а солнечный свет становился всё ярче. Часто, прогуливаясь в одиночестве по горным тропам и глядя на багровый диск солнца, Жун Чжао ловил себя на том, что в его духовном море сознания всплывают смутные, хаотичные мысли. Они ввергали его в минутное оцепенение, но докопаться до истины по-прежнему не получалось. Незаметно пронеслись две недели, и раны У Цзяньху полностью затянулись. Жун Чжао в последний раз принёс воду из холодного источника. Едва переступив порог двора, он сразу почувствовал нечто неладное. У Цзяньху находился во дворе. Он стоял вполоборота под тем самым персиковым деревом, беззвучно и неподвижно уставившись на распустившуюся прямо перед его глазами ветку. Половина его фигуры скрывалась в тени листвы, а во взгляде не проскальзывало ни единой эмоции: он казался исключительно холодным и чужим. Жун Чжао замер, внезапно ощутив, как по сердцу разливается леденящая стужа. У Цзяньху развернулся и посмотрел на него. В его глазах читались оценка и настороженность и не осталось ни капли прежней нежности. Стоило Жун Чжао поймать этот взгляд, как он, кажется, наконец ухватил то, что на протяжении всего этого времени упрямо всплывало в его голове. Не успел он додумать, как У Цзяньху атаковал первым. Длинный меч пронзил воздух, и свирепое намерение меча, несущее в себе всю возможную мощь, устремилось прямо на него. Жун Чжао инстинктивно ответил, заставив свой клинок покинуть ножны. После оглушительного скрежета два намерения меча яростно столкнулись в воздухе, взрываясь ярким духовным светом. Вокруг задрожали горы и зашаталась земля, небеса и твердь поменялись красками. Горная долина, подворье, персиковое дерево — всё превратилось в призрачные очертания и бесследно исчезло. Зрачки У Цзяньху резко сузились. Он увидел, как за пеленой духовного света Жун Чжао опустил оружие, уперевшись кончиком клинка в землю. Тот стоял, низко опустив голову, из последних сил удерживая равновесие среди этого хаоса, пока иллюзорный мир окончательно не рассыпался, возвращая их в реальность. Принесённая им тыква-горлянка с ключевой водой давно упала и разлетелась на мелкие осколки. Жун Чжао медленно поднял голову. Его глаза пугающе покраснели, когда он уставился на стоявшего впереди человека, разглядывавшего его с исключительно сложным выражением лица. Разомкнув губы, Жун Чжао хриплым голосом отчётливо произнёс его имя: — У. Цзянь. Ху.