«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

Десять дней спустя. Жун Чжао день и ночь, без продыху, спешил обратно в свой орден. Стоило ему добраться до подножия горы, как навстречу, прослышав о его возвращении, поспешили несколько слуг-демонов. Они преданно ожидали его у главных ворот. Узнав о благополучном возвращении молодого господина, слуги поначалу безмерно обрадовались, однако, заметив покрытое льдом, суровое лицо Жун Чжао, не посмели вести себя вольно и поспешили проводить его в личные покои, в Павильон Чуюнь (Выходящих Облаков). Вслед за этим один за другим стали прибывать гости. Почтенные старейшины присылали людей с выражением заботы, а младшие братья и сёстры по ордену лично являлись с расспросами. Жун Чжао отсутствовал три долгих года, не подавая о себе вестей, а его фонарь жизненной души, оставленная в зале Чанцин (Вечной Зелени), едва теплилась и совсем потускнела. Теперь же он вернулся целым и невредимым, что неизбежно породило множество домыслов. — Со мной всё в порядке. В Северных землях я столкнулся с некоторыми трудностями, из-за чего задержался с возвращением. Простите, что заставил вас волноваться. — Ничего удивительного со мной не произошло, просто не повезло. — Позже я сам явлюсь к учителю и подробно ему обо всём доложу. На губах Жун Чжао играла мягкая улыбка, но между бровей неодолимо проступала усталость. Видя это, окружающие, даже если и хотели узнать больше, сочли неуместным докучать расспросами, поэтому после нескольких любезных слов разошлись. Когда вокруг наконец воцарился покой, улыбка сошла с лица, оставив только холод в глазах. Слуга-демон зажёг курильницу, и по комнате поплыл тонкий аромат. Жун Чжао откинулся на спинку ложа и ненадолго прикрыл глаза, восстанавливая силы. Когда он снова открыл их, из-под широкого рукава показалось запястье. Внутренняя сторона правой руки едва заметно горела, а под кожей проступала алая нить длиной чуть больше цуня (寸, cùn — около 3,33 см). Она словно вросла в плоть, кровь и кости. За последнее время он перепробовал бесчисленное множество способов, но так и не смог от неё избавиться. От этой красной нити, которую он унёс с собой из иллюзорного царства. По сей день воспоминания об иллюзии продолжали тревожить его, и каждое из них вызывало одно только раздражение и досаду. Но чем больше он думал об этом, тем беспокойнее вела себя алая нить на запястье, то и дело вспыхивая. Из-за этого ему приходилось силой заставлять себя хранить хладнокровие, ни о чём не думать, чтобы обрести хотя бы мимолётный покой. Чуть позже прибыл посланник от главы ордена с приказом явиться в зал (Цзысяо) Пурпурных Небес. Жун Чжао давно был к этому готов и без промедления отправился в путь. Едва он ступил на небесную лестницу перед залом, навстречу вышли слуги. Тот, кто шёл во главе, приблизился и почтительно протянул пропускной жетон. Жун Чжао небрежно взял его. В момент, когда они разминулись, слуга, низко склонив голову, передал ему мысленное послание: «Глава ордена в прошлом году вышел из закрытого созерцания, но не смог совершить прорыв, получил ранение и до сих пор восстанавливает силы». Жун Чжао про себя усмехнулся и вошёл в зал. — Старший брат! Ты вернулся! — раздался звонкий голос, и к нему размашистым шагом направился порывистый юноша. Он схватил Жун Чжао за руки и принялся оглядывать с ног до головы. — Как хорошо, что ты вернулся! Мы с отцом каждый день изводились от беспокойства. Всё это время отец повсюду рассылал людей на поиски. Если бы не твоё недавнее письмо, он бы сам отправился тебя разыскивать. Слава Небесам, какое счастье, что старший брат цел и невредим! Жун Чжао незаметно высвободил руки: — Со мной всё в порядке. Это я виноват: заставил учителя и младшего брата так тревожиться. — Старший брат, надо было думать об этом раньше. С тех пор как с твоей фонарём начались странности, у меня сердце не было на месте. Теперь ты просто обязан загладить свою вину передо мной, — захныкал юноша. Жун Чжао едва заметно кивнул: — Хорошо. — Янь-эр, не веди себя столь непочтительно со старшим братом. Истинный Мастер Мохуа (莫华真人, Mòhuá zhēnrén — даосский почётный титул «истинный человек», знак высокого духовного достижения) вовремя подал голос, прерывая их перебранку. Жун Чжао сделал шаг вперёд и поприветствовал учителя. — Главное, что вернулся в целости. Будучи главой великого ордена Юаньсы, первой бессмертной секты на Восточном материке, Истинный Мастер Мохуа каждым движением излучал неоспоримое величие. Он восседал на главном месте и пристально разглядывал старшего ученика, вернувшегося после трёх лет странствий. В глубине его глаз на мгновение промелькнула и тут же угасла тщательно скрываемая тень. Жун Чжао являлся его первым, главным преемником, самым одарённым и выдающимся из всех последователей. Его собственный единственный сын Си Янь, хоть и был неплох, на фоне Жун Чжао неизбежно блёк. Когда преподобный Мохуа принялся расспрашивать о событиях прошлых трёх лет, Жун Чжао повторил заранее отшлифованные слова: — Ранее до меня дошли слухи, что в пустынях Северных земель объявились древние чудовища. Я захотел попытать удачи, но проявил непростительную беспечность и недооценил врага. Получив ранение от зверя, я был вынужден провести три года в уединении на восстановление сил и только недавно сумел выбраться. Из-за того что оказался заперт в самой глубине бескрайних песков, у меня не было возможности отправить весть в орден. Прошу учителя не винить меня за это. Это не было чистой выдумкой. В тот день он действительно в одиночку углубился в пустыню Северных земель в поисках древнего зверя и волей случая провалился в иллюзорный мир на три года. Сон под южным деревом, о котором теперь оставалось только сожалеть. В этом объяснении не было изъянов. Фонарь жизненной души Жун Чжао угасал три года, а потому версия с тяжёлым ранением выглядела вполне убедительно. Истинный Мохуа прищурился, некоторое время вглядываясь в его бледное лицо, и по-видимому поверил, после чего осыпал ученика ещё несколькими дежурными знаками внимания. Жун Чжао со своей стороны тоже незаметно оценивал учителя. Тот выглядел бодрым, а голос гремел подобно колоколу. Если бы не предупреждение слуги, никто бы не догадался, что этот человек не смог совершить прорыв и к тому же получил внутренние повреждения. Жун Чжао опустил взгляд, пряча за ресницами презрение. Учитель и ученик обменялись ещё несколькими фразами, каждый держа при себе свои искренние мысли, после чего Истинный Мастер Мохуа удалился во внутренние покои, а Жун Чжао откланялся. Си Янь последовал за ним во двор: — Старший брат, ты точно в порядке? — Всё хорошо, — Жун Чжао не имел желания продолжать этот разговор, — если бы что-то случилось, я бы сегодня здесь не стоял. Си Янь успокоился и, ухватив его за рукав, с улыбкой затараторил: — Старший брат, когда в следующий раз отправишься на тренировку, возьми меня с собой, я тоже хочу посмотреть мир! — За пределами ордена на каждом шагу подстерегают смертельные опасности, — Жун Чжао остановился и строго напомнил ему: "Мне самому удалось спастись одним только чудом. Оставь эти пустые мечты". Си Янь упрямо возразил: — Раз старший брат смог, значит, и я смогу. — Поговорим, когда представится случай, — отмахнулся Жун Чжао. В этот момент появился слуга с зовом от Истинного Мастера Мохуа. Си Янь, невнятно бурча себе под нос, был вынужден подчиниться: — Тогда, старший брат, я загляну к тебе через несколько дней. Стоило юноше уйти, как Жун Чжао небрежно отряхнул рукава и с холодным безразличием покинул двор. Вернувшись в Павильон Чуюнь, он позволил слуге-демону помочь сменить одежды. Когда тот, держа снятое верхнее платье, собрался было удалиться, Жун Чжао приказал: — Оно испачкано, выброси. — Но молодой господин, вы ведь только переоделись в него перед выходом... — Выброси. И не заставляй меня повторять в третий раз. Слуга мгновенно замолчал и поспешно удалился. Жун Чжао прошёл в дальнюю комнату для медитаций, установил защитный барьер, сел и погрузился в созерцание. В его божественном сознании неожиданно прозвучало: — Жун Чжао. Два коротких слова, его собственное имя. Голос был до боли знакомым. На протяжении трёх лет в иллюзорном мире, во все те дни и ночи, когда они были неразлучны, этот голос бесчисленное множество раз шептал ему ласковые слова на ухо. Теперь же в нём не осталось прежней нежности. Скорее он напоминал их прежние времена, когда они сходились в яростном противостоянии: в лёгком тоне сквозила едва заметная небрежность. Жун Чжао нахмурился, не торопясь с ответом. — Я знаю, что ты меня слышишь, — продолжил голос, — давай поговорим. Жун Чжао действительно прекрасно слышал его. Заклинатели, связавшие себя брачными узами, могли общаться напрямую через божественное сознание, преодолевая расстояния, барьеры и формации. Они заключили союз, и пускай всё происходило в иллюзии, печать брака была уже сформирована и не поддавалась уничтожению. Единственным выходом оставалась смерть одного из двоих. — Если есть что сказать, говори прямо, — у Жун Чжао не нашлось терпения на пустые прелюдии. — Мы так и не освоили десятый уровень техники меча Шаньци. Что ты думаешь по этому поводу? — неторопливо спросил У Цзяньху, явно прощупывая почву. — Мы оба прекрасно понимаем, какой сокрушительной силой обладает эта техника. Будет огромной потерей, если дело так и не будет доведено до конца. Жун Чжао крепко сжал пальцы, поддавшись мгновенному сомнению. Если в том наваждении и было что-то ценное, то это, без сомнения, техника меча Шаньци. Выбравшись из иллюзии и полностью придя в себя, он ещё отчётливее осознал её безграничную мощь. Если завершить обучение, можно по праву занять место первого среди всех заклинателей меча в Поднебесной и в будущем противостоять врагам, чья культивация многократно превосходит его собственную. Однако... — И что с того? У Цзяньху, по-видимому, предвидел такой ответ: — Действовать сообща или полагаться на собственные силы — выбор за тобой. Жун Чжао остался непреклонен: — Отказываюсь. — Что значит «отказываюсь»? — Никакого сотрудничества. Каждый пойдёт своим путём, — отрезал Жун Чжао. К У Цзяньху он питал инстинктивную неприязнь. Впервые они сошлись на великом турнире Союза бессмертных где после трёх дней и трёх ночей ожесточённого сражения дело закончилось ничьей. После этого они неоднократно скрещивали мечи, одерживая победы поочерёдно. Оба мастера меча, оба самые одарённые среди своего поколения, они, тем не менее, не испытывали друг к другу ни уважения, ни братского единства. Из-за того что мир вечно сравнивал их и ставил рядом, при взгляде друг на друга у них невольно рождалось желание придраться к своему оппоненту. Более того, У Цзяньху по своей натуре был человеком легкомысленным, распутным и высокомерным. Он казался простым и не обращающим внимания на условности, но в действительности отличался скрытным коварством, которое трудно было разгадать. Жун Чжао не намеревался тратить на него свои силы. В день побега из иллюзии он уходил в спешке. Последняя глава свитка оказалась разделена пополам между ними, но обе части они к тому времени уже изучили. При должном усердии вполне можно было совершить прорыв самостоятельно. Не было никакой нужды «обсуждать с тигром, как получить его шкуру» (与虎谋皮, yǔ hǔ móu pí — просить того, кто сам охотится за тобой, о помощи; вступать в сговор с заведомо враждебным человеком). Три года в иллюзии были не более чем затянувшимся сном. — Неужели действительно не хочешь объединить усилия? — в голосе У Цзяньху послышалось нечто похожее на сожаление. — В этом нет нужды, — без колебаний ответил Жун Чжао. — Жун Чжао, всё это время я думал: почему мы вместе провалились в то наваждение? — вдруг сменил тему У Цзяньху, словно завёл непринуждённый разговор. — Тебе не кажется это странным? Жун Чжао промолчал. У Цзяньху тихонько рассмеялся: — Проклятие это или благословение пока неизвестно. Мне кажется, это довольно занимательно. Жун Чжао закрыл и снова открыл глаза. Алая нить на запястье вспыхнула, заставив сердце болезненно сжаться от раздражения. — И что же здесь занимательного? — Жун Чжао, как-никак мы были супругами, — с насмешкой протянул У Цзяньху, — а ты, оказывается, такой безжалостный. — У Цзяньху, — сурово произнёс Жун Чжао, — раз уж мы были супругами, то в момент, когда ты обрушил на меня удар своего меча в полную силу с намерением убить, между нами всё было кончено. — Ты действительно так считаешь? — А ты разве нет? Голос в его сознании на мгновение стих, а после стал тише: — Забыл упомянуть: лента для волос — ты взял не ту. — Всего лишь лента, — равнодушно отозвался Жун Чжао, — выброшу. В ту ночь У Цзяньху завязал ему глаза этой лентой, склонился для поцелуя и увлёк за собой в пучину страсти. Те минуты нежности и сладострастия до сих пор стояли перед глазами. Золотая лента принадлежала У Цзяньху, серебряная была его собственной. По всей видимости, после всего произошедшего они в спешке перепутали их: для супругов, связанных узами брака, это было обычным делом. Вот только всё это оказалось пустой иллюзией. Пускай ему не хотелось думать об этом, позабыть не получалось. — Значит, мою ленту ты выбросишь, — подытожил У Цзяньху. — Выброшу. У Цзяньху ненадолго умолк, а потом коротко хмыкнул: — Ты и впрямь невероятно жесток. Жун Чжао крепко нахмурился. Голос в сознании произнёс напоследок: — Это не был смертельный удар. — ... — Мы оба мастера меча. Твоё сердце прекрасно знает, пытался я убить тебя или нет. Жун Чжао тоже погрузился в молчание, и спустя долгое время спросил: — Какая разница, пытался или нет? У Цзяньху, всё, что происходило в иллюзорном мире, было сплошным обманом чувств. Неужели ты до сих пор застрял там и не можешь выбраться? — А если скажу, что да? — Неужели? — в голосе Жун Чжао послышалась издёвка. Скверный характер оппонента он знал слишком хорошо. У Цзяньху снова рассмеялся: — Жун Чжао, ты и впрямь совершенно не умеешь располагать к себе. Жун Чжао не пожелал больше тратить время на пустые препирательства и решительно заблокировал мысленную связь. Вокруг наконец воцарилась тишина. Алая нить на правом запястье по-прежнему жгла кожу. Он взял золотую ленту, обмотал в несколько оборотов вокруг руки, скрывая от глаз эту неприятную метку. С трудом заставив себя ни о чём не думать, Жун Чжао приказал сердцу успокоиться и наконец смог погрузиться в медитацию.