«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

Связь сознаний прервалась, и У Цзяньху, без тени эмоций, опустил взгляд и коснулся правого запястья. Алая нить дрогнула, источая тлеющий жар. Горы тонули в снежном тумане. Внезапно он вспомнил о Жун Чжао: вспомнил каждую зиму в иллюзорном мире, когда стоило пойти снегу, как Жун Чжао мирно засыпал в его объятиях. Серебряная лента, вплетённая в волосы, развевалась на ветру. У Цзяньху сосредоточился, и перед глазами вновь всплыли покрасневшие до предела глаза Жун Чжао в миг разрушения иллюзии. В тот последний удар меча он действительно вложил всю силу, но это и впрямь не было смертельным выпадом. Как жаль: три года ветра и луны (风月三载, fēngyuè sān zǎi — образное выражение для романтической связи), а судьба распорядилась так, что этим человеком оказался именно Жун Чжао. Двери зала впереди распахнулись, оттуда вышел слуга и тихим голосом доложил: — Молодой глава, старый глава ордена ещё не вышел из затвора. Не желаете ли вы пока вернуться к себе? Взгляд У Цзяньху замер, а губы вдруг изогнулись в странной, пугающей улыбке: — Вот как? Тогда я зайду позже. Солнце село, взошла луна, и метель постепенно укрыла снегом длинную лестницу перед залом. В глухой тишине наступающей ночи неистовая воля меча разнесла в щепки тяжёлые двери. Огни мгновенно погасли. Полные ужаса крики застревали в глотках, а в резко расширившихся глазах застывал смертный страх, который тут же сменялся безжизненной пустотой. У Цзяньху неспешно вошёл в зал. Длинный меч в его руке двигался легко и непринуждённо, и куда бы ни направлялось остриё клинка, каждый удар оказывался смертельным. — Молодой глава! Вы сошли с ума?! Одним взмахом обрубив этот ненужный шум, У Цзяньху небрежно стёр с лица брызги зловонной крови. Развернувшись, он встречным движением и всплеском духовной силы свернул шею тому, кто пытался подобраться к нему со спины. Следовавшие за ним смертники (死士, sǐshì — воины, давшие клятву умереть, выполняя приказ) быстро скрутили остальных в зале. Плач, мольбы о пощаде и проклятия раздавались со всех сторон. У Цзяньху остался безучастен и холодно велел: — Перебить всех. В глубине зала барьер тайной обители содрогнулся от вторжения. Неудержимая воля меча, подобно лавине, раз за разом обрушивалась на преграду. Две силы давили друг на друга, то нарастая, то ослабевая; яркие вспышки духовного света с грохотом взрывались и тотчас гасли под защитной формацией, окутывающей весь зал Высшей Тайны(Сюаньцзи). Так продолжалось, пока одна сила полностью не поглотила другую: воля меча У Цзяньху взяла верх и силой пробила барьер. Внутри тайной обители У Цао находился на важнейшем этапе прорыва, очищая меридианы и акупунктурные точки. Почувствовав дрожь барьера, он не сумел удержать течение духовной силы в теле: потоки энергии резко сменили направление, вырвав его из медитации и заставив выплеснуть полный рот свежей крови. У Цзяньху наготове вошёл с мечом. Его силуэт против света казался размытым, только окровавленное остриё клинка отливало холодным блеском. У Цао охватил неописуемый ужас. Выхватив оружие из ножен, он занял оборонительную позицию, не сводя с пришедшего настороженного взгляда: — Неблагодарный мерзавец (逆子, nìzǐ — непочтительный, предавший родителя сын), что ты задумал?! У Цзяньху остановился и медленно повернул кисть, заставив длинный меч вычертить в воздухе изящную дугу: — Отец, мы не виделись три года, а ты всё такой же: никогда не баловал меня тёплым словом. Когда ты ведёшь себя так, мне самому трудно оставаться послушным и почтительным сыном. У Цао разглядел ледяной, мрачный отблеск в его глазах и, не сдержав гнева, воскликнул: — Чего ты в конце концов добиваешься?! Как ты сюда проник?! Скольких людей погубил?! У Цзяньху слегка склонил голову, словно задумавшись, и равнодушно ответил: — Те, кто остался снаружи, к этому часу уже, наверное, испустили дух. — Ты!.. От потрясения кровь бросилась У Цао к сердцу, и он снова выплеснул полный рот крови: — Тварь бесстыжая! — Тсс, — У Цзяньху прижал палец к губам, призывая его умолкнуть. — Слышишь? Там ещё кто-то кричит. Но это скоро кончится. — Ты потерял всякую совесть, в тебе не осталось ничего человеческого! — В своё время я простоял на коленях перед залом Сюаньцзи три дня и три ночи, умоляя тебя спасти жизнь моей матери, — негромко, с горечью заговорил У Цзяньху. — Они только хотели прогнать меня прочь: ни один не согласился отворить двери и замолвить за меня словечко перед тобой. Скажи, разве они не заслужили смерти? У Цао опешил: — Ты до сих пор держишь обиду из-за матери? Я ведь говорил уже: это она сама отказалась последовать за мной в мирскую жизнь, а не я… — Вот как? — Конечно! — рявкнул У Цао. — Даже если в чём-то я был неправ, я всё равно твой отец! Как ты смеешь так со мной поступать?! — У Цао, — голос У Цзяньху внезапно отяжелел, — ты сперва возжелал почестей и бросил жену с сыном, а после творил злодеяния и оставил её умирать без помощи. Ты тоже заслуживаешь смерти. Едва слова отзвучали, как У Цзяньху рванул вперёд: взмахнув мечом, он бросился в атаку, обрушив на У Цао удар, пропитанный жгучей жаждой убийства. У Цао одновременно подскочил, выпустив волю меча для защиты. У Цзяньху прекрасно понимал разрыв в уровне культивации между ними. Ждать, пока он в совершенстве освоит технику меча Шаньци, времени уже не было: девяти уровней пока вполне хватало. У Цао прервали в решающий момент прорыва, его меридианы были забиты, духовные силы нестабильны и в любой миг могли взбунтоваться. Такой шанс выпадал всего один раз. У Цзяньху прикрыл глаза, воссоздавая в море сознания картину того, как они с Жун Чжао соединяли мечи: Вода Жэнь и Огонь Дин, два потока духовной силы, слились в единое целое, порождая сокрушительную мощь. Алая нить на запястье стала нестерпимо горячей. Жар разлился по венам и каналам, обжигая ладонь, сжимающую рукоять меча. Энергия клинка хлынула вперёд, и её сила взметнулась ввысь, сминая надвигающуюся волю меча противника. У Цао широко распахнул глаза, лицо его искривилось от ярости. В бешенстве он раскрыл всё давление практика стадии великой колесницы (大乘期, dàchéngqī — Дачэн — один из высших этапов культивации), и оно обрушилось на У Цзяньху неудержимой волной. У Цзяньху по-прежнему не открывал глаз, чутко улавливая каждое движение в сознании. Его клинок вдруг изменил рисунок, стал причудливым и непредсказуемым: то стремительный, как вспышка молнии, то мягкий и текучий, словно плывущее облако. В зале был только он один, но в каждом выпаде ощущалась поддержка иной, невероятно мощной воли. У Цао оказался застигнут врасплох и, не успевая отвечать на атаки, шаг за шагом отступал. Подобной техники меча он не видел никогда: её сила многократно превосходила любые ожидания. В глазах У Цао проступил панический страх: он наконец осознал, что жизнь его подходит к концу. Орден Юаньсы. За воротами горы орден возвышался над городом Бянь, крупнейшим поселением под его властью, где собирались бессчётные ученики внешнего круга и странствующие заклинатели, чтобы обменяться новостями и товаром. Чайные рынки всегда оставались самым шумным местом. В уединённой комнате на третьем этаже Павильона Ванчуань (Взирающий на реку) Жун Чжао сидел один у окна, безучастно наблюдая за суетой на оживлённой улице и время от времени устремляя взор куда-то вдаль. Хозяин лавки разливал ему чай, вполголоса перечисляя мало-мальски важные события минувших лет, под конец не забыл упомянуть новость, случившуюся всего пару дней назад: — Глава ордена меча Хаолань потерпел неудачу при прорыве, столкнулся с обратной отдачей собственной силы и скончался. Молодой глава в ближайшие дни займёт его место: вести уже разосланы по всем крупным орденам Союза бессмертных, так что в зал Цзысяо официальное уведомление, должно быть, придёт со дня на день. Жун Чжао нахмурился: — Прорыв провалился, и сразу смерть? Помню, что глава секты меча Хаолань находился на средней стадии великой колесницы. Даже неудачный прорыв обычно не доводит до такого. Он и впрямь погиб? — Дело и в самом деле странное, — понизил голос хозяин. — Поговаривают, в ту ночь из зала Сюаньцзи доносились непонятные отзвуки борьбы. После кончины старого главы всю прислугу и стражу внутри и снаружи сменили. Этот молодой глава У всегда отличался немалыми амбициями: была здесь скрытая подоплёка или нет, выгода в любом случае ему досталась немалая. Жун Чжао крепче сжал чашку. Помолчав, он взмахом руки велел собеседнику удалиться. За окном повалил снег. Опустившаяся на палец снежинка тут же растаяла. Жун Чжао опустил взгляд, холодно наблюдая за ней, и вспомнил, как в иллюзорном мире, едва наступали холода, тот человек брал его за руку, согревая озябшие пальцы. Из соседней комнаты доносился смех: обыватели вовсю обсуждали слухи, щедро приукрашивая их на свой лад. — Старый глава ордена меча Хаолань и впрямь погиб, истинная правда! Их молодой глава уже занял зал Сюаньцзи. Говорят, кое-кто из старейшин был категорически против, но какой в этом толк? Хотя этот молодой глава У по уровню культивации пока не самый сильный в ордене, в искусстве меча он поразителен: дайте срок, и он станет первым мечником Поднебесной! — Это ещё как сказать. По части мастерства владения мечом молодой господин Юньцзэ (云泽少君, Yúnzé shàojūn — почётный титул Жун Чжао) из ордена Юаньсы тоже давно на слуху и ничуть не уступает этому молодому главе У. — Раньше не уступал, а теперь тот уже глава первого меч-ордена Поднебесной! А у молодого господина Юньцзэ, между прочим, есть собственный сын у Истинного Мастера Мохуа, так что будущее его пока туманно. Даже если со временем молодой господин Юньцзэ станет старейшиной ордена Юаньсы, ему всё равно будет трудно сравняться по положению с главой целого ордена. — Можно подумать, орден Юаньсы личная вотчина Мастера Мохуа! К тому же молодой господин Юньцзэ его первый, старший ученик. Я так считаю, место главы в будущем непременно достанется ему. — Да оставьте вы уже эти разговоры. Слыхал я, что за годы, проведённые молодым главой У вне ордена, ему выпала редкая удача… Жун Чжао холодно стряхнул с пальца растаявший снег, взял меч Юньцзэ и поднялся. Едва вернувшись в орден, он застал нового посланника от главы. В зале Цзысяо Жун Чжао прочитал уведомление, переданное Истинным Мастером Мохуа, и спокойно заметил: — Об этом уже вовсю судачат на улице, я тоже слышал. Глава секты Мохуа огладил длинную бороду, изображая сожаление: — Мы со старым главой У были давними приятелями. Не думал, что он уйдёт вот так. Прискорбно. Жун Чжао промолчал. Истинный Мастер Мохуа закончил вздыхать и продолжил: — Новый глава Хаолань вступает в должность. Пышных торжеств устраивать не пристало, но орден Юаньсы всё же обязан послать подарок. Ты не раз имел с ним дело, тебе и знать лучше, что подобает подарить. Этим займёшься ты. Жун Чжао принял поручение. Управляющий зала Цзысяо Лю Сун последовал за ним в павильон Чуюнь, чтобы выслушать распоряжения. Жун Чжао раскрыл реестр сокровищ и небрежно обвёл несколько редких материалов: — Вот это, и довольно. — Только это? — замешкался Лю Сун. — Молодой господин Юньцзэ, не сочтут ли такой скромный дар пренебрежением? — Когда главы других орденов вступали в должность, мы посылали то же самое. Это обычное правило, — ответил Жун Чжао. — Но орден Хаолань всё же крупнейший на Южных землях… — Разницы нет. Жун Чжао остался непреклонен, и Лю Сун, не смея настаивать, перепроверил список и поспешно откланялся. Слуга-демон подошёл сменить чайник и, взглянув на Жун Чжао, осмелился сказать: — Молодой господин, люди говорят, будто молодой глава Хаолань на этот раз вас обошёл. Но по мне, всё это вздор. Жун Чжао перевёл на него взгляд: этот слуга был самым смелым и языкастым среди прочих демонов-слуг. Он равнодушно спросил: — И почему же? Обрадованный тем, что Жун Чжао снизошёл до ответа, слуга продолжил: — Этот молодой глава У занял своё место только потому, что он сын старого главы Хаолань: ему просто выпала удача наследовать в столь юном возрасте. По таланту и мастерству меча он уступает вам во всём. Слышал я ещё, что нрав у него жестокий и переменчивый. Такой и в подмётки вам не годится, как можно вас вообще сравнивать? — Ты видел его прежде? — Не доводилось. — Тогда откуда тебе знать о его нраве? — ...Люди говорят. Жун Чжао сделал глоток чая и больше не обращал на слугу внимания. В комнате стало так тихо, что слышался шорох падающей листвы. Улыбка на лице слуги застыла, он опустил голову, и по спине у него пробежал холодный пот. Наконец он рухнул на колени, распластавшись на полу: — Молодой господин… Жун Чжао отставил чашку и бесстрастно произнёс: — Больше всего на свете я не терплю тех, кто чешет языком за чужой спиной. — Я... — выдавил слуга. — Тебе ли быть достойным? (凭你也配, píng nǐ yě pèi — букв. «И ты ещё смеешь считать себя достойным?!», презрительная фраза в адрес зарвавшегся, неуместно дерзкого человека.) В этих словах не слышалось гнева, но слуга уже покрылся испариной: — Молодой господин, я ошибся, я больше не посмею, я... — Увести. Когда крики мольбы стихли в отдалении, Жун Чжао поднялся и неспешно подошёл к большому напольному зеркалу. Отражение явило его холодное бледное лицо, оттенённое яркими глазами и пунцовыми губами. Другой слуга подошёл помочь ему переодеться. Жун Чжао не сдвинулся: поднятая рука легко коснулась шеи. Прошло уже столько времени, и та метка давно исчезла, не оставив после себя и следа. — Молодой господин, — напомнил слуга, — орден отправил подарок школе Хаолань. Желаете ли вы послать что-то ещё, от себя? Рука Жун Чжао замерла. Глядя на своё отражение в зеркале, он разомкнул губы: — Не стоит. ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА: Я буду чередовать школу, секту, орден. Помните что здесь это будет синонимичное обозначение одного и того же.