«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

Десять тысяч чжанов (万丈, wàn zhàng — около тридцати трёх тысяч метров) отвесной кручи представляли собой сплошные влажные, изрезанные трещинами скалы. Они величественно и грозно взмывали ввысь, подпирая облака. Наверху по-прежнему не было видно небесного светила, только плотная серая пелена тумана и смога укутывала вершину. Человек на этих кручах казался ничтожным, точно крошечный муравей. Жун Чжао до боли стиснул зубы. Он карабкался вверх, полагаясь исключительно на силу собственных рук и ног. Навалившийся на спину вес чужого тела заставлял его останавливаться едва ли не через каждые несколько шагов. Заклинатель хрипло и тяжело дышал, пот катился с его лба градом, а кожа на ладонях очень скоро превратилась в сплошное кровавое месиво. Однако он совершенно не чувствовал боли. Если в прошлый раз он выбирался из этой бездны, ведомый только упрямой обидой и слепой ненавистью, то теперь им двигало куда более мощное чувство: истинная одержимость желанием во что бы то ни стало вытащить этого человека живым наружу. Нельзя умирать в этом проклятом месте. Ни ему самому, ни У Цзяньху. У Цзяньху слабо прижимался к его плечу. Сквозь пелену дурмана он с трудом приоткрыл глаза и заметил застывшую во взгляде Жун Чжао решимость, которая впитала в себя все бушевавшие прежде эмоции. После того как тот выплакал все слёзы, в его душе осталось лишь непреклонное, отчаянное упорство человека, готового сжечь за собой все мосты. Жун Чжао всегда оставался таким: чем глубже он оказывался в тупике, тем яростнее отказывался склонять голову перед судьбой. У Цзяньху бессильно закрыл глаза. Вспоминая события прошлого, он ощущал лишь горькое сожаление. Они растратили впустую слишком много времени. Если бы после выхода из того иллюзорного мира он проявил твёрдость и не отпустил его, или если бы ещё раньше они отбросили взаимные предрассудки и открыли друг другу сердца, а быть может, если бы в далёком детстве он принял предложение отца Жун Чжао и стал его соучеником, между ними и впрямь могли бы быть эти шестьсот лет. — Жун Чжао… — голос, прозвучавший у самого уха, оказался тихим, точно слабое бормотание во сне. Жун Чжао замер на выступе скалы, пытаясь перевести дыхание: — Что такое? — Ты устал. Отдохни немного, — попросил У Цзяньху. Слова «оставь меня и уходи один» так и не сорвались с его губ. Он прекрасно знал, что Жун Чжао ни за что не согласится на это, да и сам он не хотел сдаваться. И дело было вовсе не в страхе перед смертью, просто он слишком сильно дорожил человеком, который сейчас бережно нёс его на спине. Пока Жун Чжао не опускает руки, он тоже будет бороться до конца. Жун Чжао прикрыл глаза, словно разгадав его мысли: — Не переживай. Я ведь сказал, что обязательно вынесу тебя отсюда. — Я знаю, — тихо произнёс У Цзяньху, — поэтому и прошу тебя сделать передышку. Жун Чжао прижал онемевшие ладони к холодному камню и поднял взор к вершине. Там по-прежнему клубились бескрайние чернильные тучи, сквозь которые не мог пробиться ни один луч света: — Молчи лучше. Стоит тебе заговорить, как я тут же теряю концентрацию. — Хорошо, буду молчать, — покорно согласился У Цзяньху. Раз Жун Чжао просит его не говорить, он не проронит больше ни слова. Измученный непрекращающейся болью, он и сам уже был на исходе сил. Утерев проступивший на лбу Жун Чжао пот, он больше не смог сделать ничего и впал в глубокое, тяжёлое забытьё. Когда он снова пришёл в себя, вокруг царил полумрак, и невозможно было понять, сколько страж миновало с момента их подъёма. Постепенно глаза привыкли к темноте помещения. С трудом повернув голову, У Цзяньху различил в тумане единственный зажжённый светильник на подставке, а чуть дальше, у дверей, фигуру человека, который как раз переступал порог комнаты. Заметив, что раненый открыл глаза, Жун Чжао быстрыми шагами подошёл к постели: — Ты очнулся? Знакомый прохладный аромат окутал его, а горящий взгляд Жун Чжао оказался совсем рядом. На мгновение У Цзяньху показалось, будто он всё ещё грезит наяву, и хриплым голосом спросил: — Сколько я проспал на этот раз? — День и ночь, — Жун Чжао сжал его слегка прохладную ладонь. — С тех пор как мы добрались сюда, ты спал целые сутки. — Где мы? — У Цзяньху огляделся по сторонам, рассматривая самую обычную комнату со скромной обстановкой, в которой, судя по всему, очень давно никто не жил. — Недалеко от места, где мы выбрались на поверхность. Это уже не территория ордена Юаньсы, — негромко пояснил Жун Чжао. — Мы находимся в глухих горах, у подножия которых расположена крошечная деревня. Там живёт всего с десяток семей, самые обычные люди, у которых нет таланта к духовным практикам. В своё время, когда я только оказался здесь, сын одного из местных жителей ушёл в горы за целебными травами и разбился насмерть. Эта семья приютила меня и позволила назваться именем их погибшего ребёнка. А этот дом я построил сам. До того как вступить в орден Юаньсы, я всегда жил здесь в полном одиночестве, тренируясь в искусстве владения мечом. Слушая, как тот обыденным тоном рассказывает о былых невзгодах, У Цзяньху ощутил укол острой боли в сердце: — Значит… Жун Чжао — это чужое имя? — Неважно, — отозвался тот, — всего лишь условный знак. У Цзяньху понимающе кивнул и сменил тему: — Когда мы вернёмся? — Не спеши, — Жун Чжао бережно спрятал его руку обратно под одеяло, пряча в глубине глаз леденящую стужу. — Ты сейчас слишком слаб, нужно подождать несколько дней. У Цзяньху попытался пробудить циркуляцию духовной энергии внутри тела, и острая, пронизывающая боль мгновенно распространилась из области даньтяня. Жун Чжао тут же заметил это и изменился в лице: — Не надо… У Цзяньху прекратил попытки и с горькой усмешкой заметил: — Похоже, теперь я действительно превратился в немощного калеку. Жун Чжао крепче сжал его пальцы и низко опустил голову, храня молчание. У Цзяньху оставалось лишь смириться и слабо ответить на рукопожатие: — В эти дни я снова заставил тебя изрядно понервничать. Слова извинений больше не звучали, ведь Жун Чжао всё равно не любил их слушать. — Раз уж понимаешь, что я схожу с ума от беспокойства, — заговорил Жун Чжао, из последних сил сдерживая подступившую к горлу горечь, — пускай подобного больше никогда не повторится. — Хорошо, этого больше не случится, — пообещал У Цзяньху. Жун Чжао наклонился вперёд и, как делал это уже нечислимое количество раз за последнее время, уткнулся лицом в шею У Цзяньху, замерев без движения. Главное, чтобы этот человек оставался в живых, пока У Цзяньху дышит, всё остальное не имеет значения. У Цзяньху приобнял его за плечи, пытаясь хотя бы так подарить ему каплю утешения. В последующие дни они оставались в этой глуши. Большую часть суток Жун Чжао тратил собственные духовные силы, чтобы помочь У Цзяньху восстановить меридианы и залечить раны. Травмы мужчины были слишком серьёзными: в самый последний момент, когда они уже готовы были выбраться из бездны, удар злого духа пришёлся прямо по его и без того разрушенному даньтяню. Духовная энергия, которую его спутник на пути совершенствования непрерывно вливал в его тело, могла лишь на время облегчить страдания, но не была способна искоренить саму причину недуга. Они оба прекрасно это понимали, но предпочитали хранить молчание. Когда медицина бессильна, пустые разговоры приносят лишние страдания, так что куда разумнее было притвориться слепцами и обманывать самих себя. В оставшееся время У Цзяньху по большей части спал. По ночам у него то и дело поднимался сильный жар, и когда он в полузабытьи открывал глаза, то неизменно видел Жун Чжао, который сидел подле постели и не смыкал очи. Тот больше не проливал слёз, но его покрасневшие глаза и застывший во взгляде безумный трепет ранили сердце У Цзяньху куда сильнее любых рыданий. Такой Жун Чжао без остатка отдал ему своё сердце. У Цзяньху отчаянно хотел ответить на это чувство, но ощущал собственное бессилие. Ещё никогда в жизни он так сильно не ненавидел себя за эту беспомощность, из-за которой его любимый страдал столь глубоко. Им обоим довелось сполна испить чашу невыносимой боли. Так прошло три или четыре дня. Ближе к вечеру У Цзяньху снова очнулся от тяжёлого сна и, услышав доносившийся из-за окна далёкий, едва различимый звон колокола, спросил: — Что это за звуки? — Спустя семь дней после великого праздника Милости Небесам в ордене Юаньсы проводится финальный ритуал подношения богам. В этот период колокол бьёт каждый вечер, — холодно отозвался Жун Чжао. — Завтра как раз наступит седьмой день. У Цзяньху поднял взгляд и заметил вспыхнувшую в глубине чужих глаз мрачную решимость: — Мы вернёмся завтра? Жун Чжао посмотрел на него, и в этой непроглядной тьме его взгляда проступила едва заметная искра тепла: — Ты сможешь двигаться? — Если ты хочешь вернуться, мы вернёмся. У Цзяньху прекрасно понимал, что тот задумал, но не собирался его останавливать. Не ради себя, а ради того, чтобы Жун Чжао наконец смог излить скопившуюся в душе ярость. Они молча переглянулись, и эта немая догадка избавила их от необходимости тратить слова. Жун Чжао тоже лёг рядом и, прикрыв глаза, позволил себе ненадолго расслабиться. Спустя какое-то время он тихо спросил: — Есть ли что-то ещё? — О чём ты? — То, чего я до сих пор не знаю, — едва слышно прошептал Жун Чжао. Ему больше не хотелось вспоминать кошмары той дождливой ночи, ведь по сравнению с настоящим всё это уже не имело никакого значения. У Цзяньху притянул его к себе, позволяя положить голову ему на грудь, и коснулся подбородком его макушки: — Есть. Жун Чжао уткнулся ему в грудь, отчего его голос прозвучал глухо: — Что именно? — В ночь перед тем, как мы во второй раз покинули пространство иллюзии, ты спросил меня, хочу ли я остаться там навсегда. Сейчас я могу ответить тебе: да, хочу. — У Цзяньху по-прежнему был очень слаб, и после этих нескольких фраз у него перехватило дыхание. Однако его тон оставался удивительно спокойным и мягким, унося их воспоминаниями в ту самую заснеженную ночь в иллюзорном мире, когда они сидели у жаровни. В его словах больше не было места прежним хитрым расчётам и интригам. Жун Чжао на мгновение замер. Он не ожидал, что мужчина заговорит именно об этом: — Ты стал слишком искусен в красивых речах. — Это чистая правда. Вот только в том иллюзорном мире не было ничего хорошего, да и само оно являлось дурным предзнаменованием. Жун Чжао подумал, что если бы у него была возможность выбирать, он предпочёл бы остаться с У Цзяньху в мире людей на долгие годы. Почувствовав, как ткань на его груди слегка намокла, У Цзяньху запустил пальцы в его волосы: — Снова плачешь? — Нет, — упрямо открестился Жун Чжао, — просто ветром надуло. Он попытался свалить всё на то, что от сквозняка у него заслезились глаза, отчего У Цзяньху рассмеялся: — А я-то думал, что ты не из тех, кто любит проливать слёзы. — Я же сказал, что нет, — Жун Чжао вскинул голову и, встретившись с его лукавым взглядом, замер на месте. У Цзяньху мягко произнёс: — Я просто дразню тебя. Жун Чжао придвинулся ближе и осторожно коснулся нижней губы супруга, вовлекая в нежный, тягучий поцелуй. Его влажные ресницы опустились и едва заметно подрагивали. Эти робкие, осторожные движения заставили У Цзяньху ощутить прилив щемящей нежности к своему возлюбленному. Он отчётливо понимал, что Жун Чжао по-настоящему испугался. После того как тот на собственной спине во второй раз вытащил его со дна бездны преисподней, невиданный прежде ужас и осознание того, насколько близко они подошли к черте, едва не сломали его. За маской абсолютного внешнего спокойствия скрывался сокрушительный шторм, который рано или поздно должен был прорвать плотину. У Цзяньху с величайшим терпением отвечал на этот поцелуй, пытаясь унять его внутреннюю тревогу и без остатка передавая ему всю свою любовь. Их длинные чёрные пряди переплелись между собой, подобно древнему обряду связывания волос (结发, jiéfǎ — символ супружеской верности и единства). Раз им не суждено было удержать это счастье на века, оставалось молить Небеса о том, чтобы продлить этот миг. На следующий день, ближе к вечеру. В самом конце ритуала подношения богам в главном храме остались одни старейшины ордена и их прямые ученики. Глава ордена сослался на болезнь и объявил о начале уединённой медитации, отчего все обязанности временно перешли к старейшине Ци, занимавшему первое место в иерархии. Когда у подножия величественной статуи основателя ордена догорела последняя палочка благовоний, со стороны массивных дверей храма позади них донёсся странный шум. Все одновременно обернулись и как один замерли в изумлении. Жун Чжао неторопливыми шагами вошёл в зал. Из-за лившегося со двора вечернего света черты его лица казались размытыми и нереальными. Массивные створки ворот за его спиной медленно сошлись, отсекая внутреннее пространство от внешнего мира. Когда последний луч дневного света исчез за его спиной, присутствующие словно очнулись от наваждения, и под сводами храма поднялся оглушительный ропот. Жун Чжао спокойным взглядом обвёл застывшие перед ним лица, на которых отражалась самая разнообразная гамма чувств, и ровным тоном произнёс: — Неужели ритуал подношения богам решили провести, не дожидаясь моего присутствия? Всего за четверть часа до этого у ворот храма Жун Чжао остановился и, повернувшись к У Цзяньху, негромко произнёс: — Подожди меня здесь. — Не хочешь, чтобы я пошёл с тобой? — У Цзяньху по-прежнему был очень слаб. Он стоял, прислонившись спиной к каменной стене и скрестив руки на груди. Его голос звучал безжизненно и тихо, однако на губах играла всё та же привычная, свободная и бунтарская ухмылка. — Это внутренние дела ордена Юаньсы, обычное очищение рядов от скверны. Посторонним на такое смотреть не положено, — возразил Жун Чжао. У Цзяньху с улыбкой поинтересовался в ответ: — Разве я для тебя посторонний? Жун Чжао слегка поджал губы: — Оставайся тут. Я справлюсь один. У Цзяньху и сам не горел желанием переступать порог храма. Веселье мгновенно сошло с его лица, он пристально посмотрел в глаза любимого и серьёзно спросил: — Жун Чжао, принесёт ли это тебе облегчение? — Не знаю, — отозвался тот. — Я знаю лишь то, что если не сделаю этого, мне станет только хуже. — В таком случае иди, — У Цзяньху больше не стал его удерживать. — Я буду ждать тебя прямо здесь. Жун Чжао согласно кивнул под его привычным тёплым взглядом, и его разум окончательно очистился от сомнений. У Цзяньху провожал взглядом его удаляющуюся фигуру, пока створки дверей не сомкнулись. Жун Чжао вовсе не шагал навстречу тьме, он шёл ради того, чтобы безжалостно вскрыть и уничтожить эту самую тьму. Внутри зала после вопроса Жун Чжао на какое-то мгновение воцарилась гробовая тишина, в которой можно было услышать падение иголки. Старейшины выглядели крайне неловко, и старейшина Ци, заминаясь, попытался оправдаться: — Поскольку ты, глава ордена, объявил о начале закрытой медитации и не покидал своих покоев… — Кто сказал, что я нахожусь в уединении? — бесцеремонно оборвал его Жун Чжао, изобразив на лице крайнее удивление. — Отчего же я сам ничего об этом не знаю? — Подобные сведения поступили из дворца Цзысяо, и мы только выполняли свой долг. — Вот как? — Жун Чжао произнёс это ровным тоном, в котором явственно сквозили тонкая издёвка и глубокое презрение. — Из дворца Цзысяо приходят новости, о которых я, законный глава ордена, даже не слышал. Какое удивительное совпадение. Видя, как меняются лица стоящих перед ним людей, он в этот миг окончательно убедился: все присутствующие были прекрасно осведомлены о случившемся, среди них не было ни одного невиновного, а значит, все они заслуживали смерти. Его взгляд сместился чуть в сторону и замер на фигуре Цан Ци, который со дня его появления стоял точно громом поражённый, бледный как полотно: — Разве я не приказал страже заковать тебя в кандалы и бросить в водную тюрьму? Каким образом ты оказался здесь? — Я… — губы юноши мелко дрожали, но он так и не смог выдавить из себя больше ни одного слова. Жун Чжао ответил вместо него: — Вы решили, что я, ваш глава, уже никогда не выберусь из бездны, и воспользовались этим удобным случаем, чтобы собраться в этом зале и обсудить кандидатуру нового преемника. А поскольку Цан Ци оказал ордену неоценимую услугу и к тому же являлся самым доверенным учеником Си Мохуа, его присутствие здесь было обязательным условием. Кто знает, возможно, именно ему прочили место следующего главы. — Мы вовсе не это имели в виду! — поспешно выкрикнул один из старейшин, пытаясь спасти положение. — А что же тогда? — Жун Чжао повернул к нему голову, и на его губах заиграла холодная, презрительная усмешка, отразившаяся в пламени сотен свечей храма. — Неужели вы хотите сказать, будто не знали о том, как мой дорогой младший брат предал меня? Или знали, но не придали этому значения, посчитав его поступок достойным награды? А может, именно вы помогли ему сбежать из водной тюрьмы и тайно проникнуть во дворец Цзысяо? — Цан Ци! Что ты натворил за спиной у главы ордена?! — тут же выкрикнул кто-то из толпы, пытаясь переложить всю вину на юношу и выйти сухим из воды. Цан Ци только крепче сжал кулаки, до боли стиснул зубы и зажмурился, не проронив ни слова. — Он сбросил моего супруга в бездну преисподней, и мне пришлось последовать за ним, чтобы спасти его жизнь, — Жун Чжао издал короткий смешок. — Вы ведь и сами об этом прекрасно знаете, так к чему разыгрывать этот дешёвый спектакль? После этих безжалостных слов лица присутствующих окончательно исказились от стыда и злобы. — Каким образом тебе удалось вернуться со дна бездны преисподней? — в наступившей удушающей тишине подал голос старейшина Ци. Тон его разительно отличался от прежнего, вокруг его тела начала стремительно разрастаться мощная духовная аура мастера стадии Великого Колесницы (大乘期, dàchéng qī). Это означало только одно: он был готов к открытому столкновению с Жун Чжао. — Старейшина Ци имеет в виду этот раз или то, что случилось в моём детстве? Стоило Жун Чжао договорить, как лица нескольких стариков мгновенно изменились, и этот факт не укрылся от его взгляда: — Как я и думал, вы все с самого начала знали правду о событиях прошлых лет. Вы знали, что моего отца звали Цзин Хун, знали, что мои родители погибли от рук Си Мохуа. Скажите мне, вы тоже были его сообщниками? С каждым новым словом его голос становился всё ниже, пока не превратился в леденящий поток чистой, сконцентрированной жажды убийства. — Нет! — отрезал старейшина Ци. — Убийцей был Си Мохуа, и мы не имеем к этому никакого отношения! Если бы мы действительно приложили к этому руку, с чего бы нам позволять тебе вернуться в орден Юаньсы и все эти годы спокойно выжидать удобного момента подле него? Жун Чжао опасно прищурился, а старейшина продолжал: — Как бы тщательно ты ни пытался скрыть свои навыки, в твоём искусстве владения мечом отчётливо прослеживались черты стиля твоего отца. Си Мохуа не был мечником, оттого и не заметил подвоха, но меня обмануть не удалось. Я давно догадывался о твоём истинном происхождении, просто до поры до времени не имел веских доказательств. А после того как в ордене начались смуты, во дворце Цзысяо вспыхнул пожар, а Си Мохуа внезапно скончался, все кусочки мозаики сошлись воедино. Мы действительно не знали, при каких обстоятельствах погибли твои родители, и о том, что Си Мохуа сбросил их в бездну, мы могли только догадываться… Жун Чжао холодно усмехнулся: — Вы не знали, как именно они погибли, но прекрасно были осведомлены о том, по чьей вине это произошло. Однако предпочли остаться в стороне и молча наблюдать за происходящим. Судя по вашим словам, старейшина Ци, я должен выразить вам глубочайшую признательность за то, что в своё время вы не выдали мою тайну Си Мохуа? Стоявший неподалёку вспыльчивый старейшина Сюй яростно выкрикнул: — В те годы твоим родителям просто не повезло! Они проявили глупость и слепо доверились Си Мохуа, выпив предложенное им вино, в которое был подмешан рассеивающий духовную энергию порошок. При чём здесь вообще мы?! — Раз вы утверждаете, будто не знали обстоятельств их гибели, откуда вам известны такие подробности о вине с этим порошком? — вкрадчиво поинтересовался Жун Чжао. Эта короткая фраза заставила зал вновь погрузиться в гробовое молчание. Старейшина Ци в ярости зыркнул на старейшину Сюя, сокрушаясь о его длинном языке, и в этот миг по-настоящему пожалел о содеянном. В своё время, когда у них появились подозрения насчёт происхождения Жун Чжао, они позволили ему остаться в ордене Юаньсы только ради того, чтобы с его помощью ослабить и уничтожить Си Мохуа. Все эти годы Жун Чжао безукоризненно исполнял роль их орудия. Однако после того как в клане произошёл переворот, Си Мохуа погиб, а Жун Чжао занял место главы ордена, ситуация полностью вышла из-под контроля. Новый Глава перестал считаться с их мнением. Старики панически боялись его растущей мощи и больше всего на свете опасались, что правда о событиях прошлого выплывет наружу, отчего и решили нанести удар первыми. Цан Ци оказался отличным клинком в их руках, с его помощью им удалось избавиться от находившегося в беспамятстве У Цзяньху. Что же касается самого Жун Чжао, даже если бы он не прыгнул следом в бездну, у них были заготовлены другие ловушки, призванные уничтожить его в момент скорби и слабости. Никто из них и подумать не мог, что этот юноша сможет во второй раз вернуться из преисподней живым. Дальнейшие разговоры потеряли всякий смысл. Рука Жун Чжао медленно опустилась на рукоять меча. Присутствующие в зале мгновенно подобрались, принимая боевые стойки. — Что… Что ты собираешься делать?! — старейшина Дэн со страхом сглотнул слюну, ощущая, как его бьёт крупная дрожь. — Неужели ты осмелишься устроить здесь кровавую расправу?! — Прямо перед лицом наших великих предков и основателей ордена я лишь очищу ряды клана от скверны, — безразлично отозвался Жун Чжао. Именно по этой причине он выбрал местом действия главный этот храм: он хотел, чтобы эти люди умирали в муках прямо под защитой того самого божественного благословения, о котором так усердно молились. — Какая неслыханная дерзость! Уровень нашей культивации превосходит твои силы, неужели ты и впрямь надеешься в одиночку одолеть нас всех?! Подобные угрозы не произвели на Жун Чжао ни малейшего впечатления. Он не стал бросаться в бой немедленно, вместо этого его взгляд скользнул по фигурам стоящих за спинами стариков прямых учеников, и он неожиданно произнёс: — Я дарую вам единственный шанс порвать с этой тьмой и встать на праведный путь. Убейте собственных наставников своими руками, и тогда я предам забвению ваши прошлые проступки, позволив и дальше оставаться первоклассными учениками ордена. В противном случае я сочту вас сообщниками этих предателей и уничтожу вместе с ними. Ученики испуганно переглянулись между собой. Несмотря на возникшие в их душах сомнения, никто из них не посмел поднять руку на собственного учителя, ведь подобный поступок противоречил всем устоям человеческой морали. К тому же в глубине души они питали слабую надежду: в зале собралось так много мастеров и старейшин, неужели они все вместе не смогут совладать с одним-единственным высокомерным главой? Жун Чжао предвидел подобный исход и плавным движением обнажил клинок. — В таком случае начнём. Долг за смерть моих родителей и кровь моего спутника, сегодня я сполна взыщу с вас всё до последнего гроша. Снаружи храма У Цзяньху лениво опустился на каменистую землю подле стены, чувствуя, как постепенно отступает накопившаяся в теле усталость. Сегодня была прекрасная погода, и даже в этот поздний час багровые лучи заходящего солнца дарили приятное тепло. Он с комфортом прикрыл глаза, достал бамбуковый духовой инструмент сюнь и поднёс его к губам. Внутри зала Жун Чжао нанёс первый удар, и остриё его меча в то же мгновение окрасилось кровью. В этот самый миг из-за дверей донеслись первые мирные, умиротворяющие звуки сюня. Движения его клинка на долю секунды замерли, после чего он с силой выдернул оружие. Со всех сторон на него обрушились яростные атаки. Находясь в самом центре вражеского кольца, он без устали вращал клинком, нанося точные, смертоносные удары. Духовная энергия меча хлестала во все стороны, каждое движение несло в себе гибель. Чувство сладкой мести и вид пролитой крови пробудили скрытые в его теле тёмные силы, которые начали хаотично биться внутри каналов. Злые помыслы лавиной затопили разум, толкая его на путь превращения в истинного демона. Однако доносившиеся со двора звуки бамбукового инструмента оказались сильнее яростных криков и стонов умирающих. Мелодия то взмывала к небесам, то плавно опускалась к земле, её изящные переливы вступали в яростное противоборство с тёмными желаниями в его божественном сознании, раз за разом подавляя рвущееся из оков внутреннего демона. Среди этого безумного, кровавого танца он продолжал методично разить врагов. Брызги свежей крови оставляли на его белоснежных одеждах причудливые, зловещие узоры, напоминавшие распускающиеся бутоны цветов. Временами казалось, будто его стремительные перемещения в самом центре боевой формации являлись изящным танцем под аккомпанемент сюня. Даже когда весь мир вокруг него окрасился в багровые тона, нежная мелодия продолжала звучать в его ушах, убаюкивая растревоженную душу. Сумерки окончательно сменились ночной тьмой, когда У Цзяньху закончил исполнение последней мелодии. В ту же секунду массивные створки дверей храма наконец распахнулись. Жун Чжао неторопливыми шагами вышел на крыльцо. Налетевший с гор прохладный ветер мгновенно унёс скопившийся вокруг него запах крови, а вместе с ним развеял последние остатки застилавшей взор тёмной дымки. Духовная энергия очистила его одежды от нечистот, а двери зала за его спиной вновь медленно сомкнулись. У Цзяньху со стоном поднялся с земли и бережно взял его за правую руку. На ладони в районе тигриной пасти (虎口, hǔkǒu — область между большим и указательным пальцами) всё ещё красовалось небольшое багровое пятно. — Смотри-ка, здесь осталось немного крови, — тихим голосом прошептал У Цзяньху. Из-за крайней слабости он не мог задействовать духовные силы, отчего просто достал чистый платок и принялся с величайшей осторожностью стирать грязь с его кожи. Жун Чжао молча наблюдал за его действиями. У Цзяньху поднял взгляд, встречаясь с глазами Жун Чжао, в глубине которых таились тысячи невысказанных слов. — Теперь всё чисто. Жун Чжао согласно кивнул, и на лице У Цзяньху заиграла мягкая, тёплая улыбка. Его дорогой Жун Чжао когда-то ушёл во тьму, но в конечном итоге сумел пробить себе путь и вновь вернулся к свету.