«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

Дворец Цзысяо. После возвращения с горы Цзюсяо Жун Чжао приказал устроить У Цзяньху в этих покоях, да и сам окончательно перебрался сюда. Это позволяло ему одновременно управлять делами ордена и неотлучно заботиться о раненом. Большую часть времени Жун Чжао практически никого не принимал. Если кто-то из старейшин или учеников приходил с просьбой об аудиенции, он игнорировал визитёров, если только дело не было чрезвычайной важности. В ордене поползли слухи, будто глава излишне поддаётся чувствам и ведёт себя непростительно своевольно. Однако Жун Чжао никогда не обращал внимания на чужие пересуды, поступая исключительно по собственному усмотрению и велению сердца. В ту ночь, вернувшись из павильона Тяньинь, он был насквозь мокрым и выглядел столь жалко, словно балансировал на грани безумия. Он просидел, уткнувшись лицом в край постели погружённого в беспамятство У Цзяньху, до самого рассвета, и всю ночь его терзали кошмары. В тех снах раз за разом оживало их общее прошлое. Все былые обиды и редкие счастливые мгновения бесконечной вереницей проносились перед его мысленным взором. Когда же наступило утро, наваждение рассеялось, и Жун Чжао вновь превратился в непреклонного, властного главу бессмертного ордена Юаньсы. Вот только лицо его теперь всё реже выражало хоть какие-то эмоции, а взгляд стал пугающе отрешённым. Порой, когда он молча устремлял на кого-то взор, одного этого взгляда хватало, чтобы у человека пробежал холодок по коже. Никто не мог разгадать, о чём он думает. Только сам Жун Чжао знал, что бушевавший в его душе пожар уже давно превратился в сокрушительное пламя. Смутное беспокойство и опасно пробуждающаяся тёмная природа то и дело туманили разум, грозя полностью вырваться из-под контроля, но на сей раз он больше не желал сдерживать этих демонов. «Сегодня двое адептов заключили брачный союз и прислали в подарок свадебные сладости». Осенним днём, как и всегда, Жун Чжао сидел у резной кровати с балдахином, сжимая в ладони бледную руку У Цзяньху, и неторопливо разговаривал с ним: «Мне вдруг пришло в голову, что мы ведь так и не провели официальную церемонию заключения союза. Тот случай в пространстве иллюзии не в счёт, ведь тогда мы оба скрывались под чужими личинами. Позже в Призрачных Землях мы, конечно, совершили брачный ритуал, но и это едва ли можно назвать настоящим торжеством. Стоит тебе очнуться, и мы обязательно восполним это упущение, устроив пышное празднество». Когда затих последний звук его голоса, ответом ему стал негромкий треск воска на свече. Он опустил взор, выдержал долгую паузу и с горькой усмешкой развернул конфету, отправив её в рот. После чего продолжил негромко делиться мыслями с лежащим мужчиной: «Помнишь, я как-то сказал, что не люблю сладости? Я соврал тебе. Но эти конфеты совсем не такие вкусные, как те, что давал мне ты. Вчера я ходил к ручью за задней горой, там очень высокая концентрация духовной энергии. Пожалуй, года через два Персиковая Роса действительно превратится в вино, и тогда мы обязательно выпьем его вместе». Жун Чжао помолчал, после чего его голос зазвучал тише: «...Если бы я знал, что всё так обернётся, к чему было проявлять ко мне милосердие? Нам следовало сойтись в честном поединке, определить сильнейшего, и пускай бы победитель в одиночку отправился по пути божественного вознесения. В конце концов, нам всё равно суждено было расстаться. Неужели ты сомневался в моих силах? Мне не нужны твои уступки, и я вовсе не просил спасать меня такой ценой. Я ведь говорил, что у каждого своя судьба. Ты мог бы спокойно принять свой рок, и я поступил бы точно так же. У Цзяньху, ты собираешься открывать глаза? Шестьсот лет, слишком короткий срок, но если ты продолжишь лежать здесь, у нас не останется даже этих жалких веков». Голос Жун Чжао становился всё тише, однако погружённый в глубокий сон мужчина оставался абсолютно безучастным. Что бы ни говорил Жун Чжао, как бы ни взывал к нему через божественное сознание, человек, которого он прежде считал невыносимо болтливым, больше не давал ему никакого ответа. Многослойные тяжёлые занавеси надёжно защищали покои от малейшего дуновения осеннего ветра, однако в этой удушающей, мёртвой тишине Жун Чжао отчётливо ощущал пронизывающий до костей холод наступающих холодов. Его сердце словно погрузилось в ледяную воду: оно то отчаянно пыталось вырваться наружу, то вновь оказывалось сковано безжалостными путами. Вдруг из-за шёлкового полога донёсся едва различимый шорох. Жун Чжао повернул голову и увидел духовную кошку, которая бесшумно проскользнула в комнату. Зверёк устроился на подставке для ног и уставился на заклинателя своими серыми глазами. Встретившись с ней взглядом, Жун Чжао невольно вспомнил другие глаза точно такого же тёмно-серого оттенка. Всякий раз, когда их обладатель с мягкой улыбкой смотрел на него, Жун Чжао чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Словно уловив его тоску, кошка тихо и жалобно заскулила. Жун Чжао отвёл взор, стараясь больше не смотреть на неё. Бушевавшие в груди эмоции постепенно улеглись, сменяясь привычной глухой отрешённостью. Вскоре слуга доложил, что в резиденцию вернулся Цан Ци и настойчиво просит о встрече. Жун Чжао в этот момент как раз бережно расчёсывал волосы У Цзяньху. Спустя пару минут он сухо обронил: «Я не стану принимать его. Если нет срочных дел, ему незачем здесь находиться, пускай возвращается к себе». Слуга-демон за занавесью почтительно поклонился и поспешил удалиться. Никакие посторонние люди или события больше не могли всколыхнуть застывшую душу Жун Чжао. Он уверенно держал в руке гребень, аккуратно разглаживая длинные пряди волос У Цзяньху, после чего закрепил их серебряной лентой у самого плеча. Закончив с этим, он какое-то время молча созерцал лишённое красок лицо мужчины. Затем прикоснулся к нему чуть прохладной ладонью, наклонился и нежно поцеловал вечно закрытые глаза. На следующий день в ордене Юаньсы праздновали Прадник Милости Небес. В этот день главе ордена надлежало возглавить торжественную процессию и провести ритуал почитания предков-основателей в главном храме. До начала ритуала оставалось ещё некоторое время. Жун Чжао как раз переодевался в боковой пристройке в роскошное церемониальное облачение, когда Цан Ци вновь пришёл с просьбой об аудиенции. Жун Чжао недовольно нахмурился, чувствуя, как тает его терпение, но всё же позволил младшему брату войти. Переступив порог, Цан Ци увидел стоявшего перед ним Жун Чжао. В этом величественном ритуальном одеянии тот казался ещё более далёким и недосягаемым, отчего юноша поспешно опустил взор и уважительно поприветствовал брата. Жун Чжао спросил: «Ты проделал столь долгий путь назад исключительно ради участия в празднестве?» «...Да». «Твои обязанности в патрульной службе гораздо важнее, тебе не следовало бросать дела без крайней необходимости». «После того как главы остальных орденов разъехались по своим владениям, в гарнизоне не происходило ничего серьёзного, поэтому я и решил выкроить немного времени для возвращения», — тихим голосом пояснил Цан Ци. На самом деле он вернулся ради встречи с Жун Чжао, однако старший брат, судя по всему, совершенно не радовался его визиту. Поскольку человек уже вернулся, спорить не имело смысла, и Жун Чжао холодно отрезал: «Раз уж приехал, так тому и быть. Ритуал вот-вот начнётся, ступай и приготовься как следует». Цан Ци почувствовал укол обиды и после недолгого колебания озвучил вопрос, который давно не давал ему покоя: «Старший брат, тот защитный духовный амулет, что я в прошлый раз вымолил для тебя в храме Цзысяо... ты носишь его с собой?» Движения Жун Чжао на секунду замерли. Цан Ци, державший голову опущенной, не заметил, как в тёмных глазах брата вспыхнул леденящий душу холод. Жун Чжао не был до конца уверен, причастен ли его младший брат к той истории с утечкой информации. Прямых улик найти не удалось, а тратить драгоценное время на пустые подозрения у него не было никакого желания, поэтому он временно отложил это дело. Однако сегодня этот юноша стоял перед ним и, заминаясь, выспрашивал про подаренный им защитный амулет. И в этот миг Жун Чжао внезапно всё понял. В действительности он и раньше смутно догадывался об истинных чувствах Цан Ци, просто никогда не придавал им значения. Но он и подумать не мог, что младший брат осмелится зайти так далеко. Что же касается упомянутого амулета, Жун Чжао в глаза его не видел, и теперь без труда мог восстановить истинный ход событий. Он сохранил абсолютное внешнее спокойствие и ровным тоном поинтересовался: «С чего вдруг ты решил преподнести мне такой подарок?» Цан Ци опешил, на мгновение замолчал и ответил ещё тише: «Я всего лишь желаю, чтобы старший брат пребывал в добром здравии и не знал никаких бед и невзгод». «Если это действительно так, зачем ты намеренно решил отравить мне жизнь, разгласив сведения о близком мне человеке?» — голос Жун Чжао не изменил своей интонации, однако стоило ему договорить, как на лице Цан Ци отразилась паника, что окончательно подтвердило страшную догадку. «Значит, это и впрямь твоих рук дело. Ты разгадал личность У Цзяньху, после чего подбросил записку тому ученику старейшины Дэна, умышленно вынудив его устроить скандал на собрании?» Юноша в ужасе замахал руками: «Я... я ведь действовал исключительно ради блага старшего брата! Я...» «Ради моего блага? — в глухом голосе Жун Чжао явственно зазвучала угроза. — Ты совершил подлый поступок, подставив меня под удар всей поднебесной, и теперь смеешь утверждать, будто заботился обо мне? Неужели ты думаешь, что мне нужна подобная забота?» От этих слов с лица Цан Ци мгновенно сбежали все краски: «Я... я всего лишь...» «Всего лишь что?» — безжалостно оборвал его Жун Чжао, сорвав последние маски. «Ты просто сгорал от зависти к моему спутнику и не желал, чтобы он оставался в живых. Прикрываясь заботой о моей репутации, ты совершал гнусные, тёмные дела, надеясь избежать мук совести и убеждая себя в собственной правоте?» Цан Ци резко поднял голову, уставившись на брата полными неверия глазами. Когда Жун Чжао так бесцеремонно обнажил его самые сокровенные помыслы, юноша ощутил неописуемый стыд и унижение. Однако куда более болезненным для него оказался абсолютный эгоизм и равнодушие брата. Выходило, что Жун Чжао с самого начала обо всём знал, но ему было попросту наплевать. В этот миг во взоре старшего брата читались только холодное презрение и непреклонное отвращение. Его чувства никогда ничего не значили для Жун Чжао. Человек, о котором он грезил днями и ночами, выбросил его из своей жизни как ненужный хлам. Это осознание заставило сердце Цан Ци погрузиться в кипящее масло. Он прикладывал колоссальные усилия, чтобы не потерять самообладание прямо здесь, и только его губы мелко дрожали, не способные выдавить ни единого слова в своё оправдание. «Раз уж ты сам во всём сознался, я не имею права спускать это дело на тормозах. Твой поступок является прямым нарушением законов ордена, и тебя ждёт суровое наказание», — бездушно объявил Жун Чжао. Каждое его слово вонзалось в сердце Цан Ци подобно острому клинку. Глава ордена больше не удостоил названного брата даже мимолётным взглядом. Он приказал страже немедленно заковать изменника в кандалы и бросить в водную тюрьму, оставив окончательное решение вопроса до завершения трёхдневных празднеств. Старейшины, прослышав о случившемся, поспешили явиться к главе, и Жун Чжао в нескольких словах обрисовал им ситуацию: «Он приходится мне младшим братом, и именно поэтому я обязан судить его по всей строгости закона, дабы у остальных учеников не возникло подозрений, будто я покрываю своих близких». Выслушав историю и вспомнив о недавней страшной участи Синь Мэна, старики прекрасно поняли, что все эти слова о справедливости — чистой воды ложь. Жун Чжао изначально не собирался оставлять предателя в живых. И если бы устои ордена не запрещали проливать кровь во время великих празднеств, Цан Ци, скорее всего, лишился бы головы прямо в той пристройке. И всё же подобное абсолютное пренебрежение узами и крайняя жестокость заставили старейшин ощутить леденящий ужас. Жун Чжао не стал продолжать беседу: «Время пришло, выдвигаемся». Три дня пролетели как одно мгновение. Когда завершился финальный поминальный ритуал и рядовые адепты покинули зал, старейшины попросили Жун Чжао задержаться, дабы обсудить важные дела. «Орден Цияо больше не в силах сдерживать натиск. Их посланники объявили о готовности присягнуть нам на верность и перейти в статус вассального клана Юаньсы. Не пора ли нам прекратить применение карательных мер в их отношении?» — озвучил общую просьбу старейшина Ци. Этот орден изначально входил в двадцатку крупнейших и влиятельнейших кланов Восточного континента. Однако Жун Чжао не удовлетворился публичной казнью их главы Цю Яня. На протяжении последних месяцев он задействовал все возможные рычаги, чтобы явно и тайно уничтожить этот орден. Он заблокировал все торговые пути и каналы обмена ресурсами с соседними орденами, умышленно разжигал внутренние распри среди их старейшин и методично лишал клан боевой мощи, что происходило на глазах у всей поднебесной. Орден Цияо пытался искать защиты у Союза Бессмертных, однако сейчас реальная власть в союзе принадлежала Жун Чжао, так что в конечном итоге им пришлось капитулировать и просить о мире. Вот только Жун Чжао не собирался заключать с ними мирный договор, его целью было полное уничтожение врага. «Пустые слова ничего не стоят. Мы вернёмся к этому разговору, когда они доставят официальное прошение, скреплённое печатями», — сухо отрезал он. Эти старики-старейшины сами спали и видели, как расширить сферы влияния своего ордена, но при этом упрямо пытались строить из себя миротворцев, преследуя только им одним ведомые цели. Жун Чжао не желал тратить время на пустую болтовню, но тут подал голос другой старейшина: «Хотя защитный барьер великого мира успешно восстановлен, проникший внутрь разрушительный хаос всё ещё не рассеялся. Неужели нам действительно остаётся бездействовать, дожидаясь, пока новые потоки подземной духовной энергии очистят небеса? В таком случае мы рискуем на три года, а то и на все пять лет лишиться возможности продолжать духовные практики». «Если кто-то из вас считает себя бессмертным любимчиком фортуны, можете рискнуть и продолжить тренировки под открытым небом», — безразлично обронил Жун Чжао. Лица старейшин вытянулись от неловкости. Разумеется, несколько лет затишья не могли существенно навредить их долгой жизни, однако большинство из них и без того долгие века топтались на одном месте, отчего перспектива задержки вызывала у них панику. Жун Чжао развернулся, намереваясь покинуть зал, как вдруг до его слуха донеслось громкое кошачье мяуканье. Это была его духовная кошка, которая неведомым образом ухитрилась пробраться на территорию храма. Животное стрелой подлетело к его ногам и принялось отчаянно, жалобно голосить, вцепившись зубами в подол его ритуального халата и увлекая за собой к выходу. Жун Чжао опустил взор. Крики кошки становились всё более неистовыми, а в её серых зрачках отражался такой панический страх, какого он никогда прежде не видел. Он болезненно нахмурился, и в его голове мгновенно вспыхнула страшная догадка. Не говоря больше ни слова старейшинам, он сорвался с места и подобно яростному вихрю устремился прочь из храма, направляясь прямиком к пику Цзысяо. Чем ближе он подлетал к дворцу Цзысяо, тем сильнее у него дёргалось веко, а разраставшееся в груди дурное предчувствие готово было обрести плоть. Едва коснувшись ногами земли, он огромными шагами преодолел расстояние до задних покоев и мощным ударом ладони распахнул массивные двери. Окна в комнате были распахнуты настежь. Сорванные с петель шёлковые занавеси безумно колыхались под порывами врывавшегося в помещение ледяного ветра, а резная кровать с балдахином, на которой ещё утром лежал раненый, оказалась пуста. Жун Чжао, спотыкаясь на каждом шагу, бросился внутрь, в ярости срывая плотные слои ткани в тщетной надежде отыскать хоть какой-то след мужчины. Он диким взором оглядывал пространство вокруг себя, и на какое-то мгновение его разум полностью отказался соображать. Но постель была пуста. Эта спальня была слишком мала, чтобы в ней можно было спрятать человека, и её можно было осмотреть одним взглядом. Мужчина исчез. За тот короткий промежуток времени, что он отсутствовал, находившегося в глубоком беспамятстве У Цзяньху кто-то бесцеремонно похитил. В этот момент в комнату вошёл слуга, несший пиалу с целебным отваром. Увидев эту картину, он от ужаса выронил поднос: фарфор с грохотом разлетелся на мелкие осколки, а сам демон в панике рухнул на колени. Звук бьющейся посуды вернул Жун Чжао способность мыслить, и он сквозь зубы процедил: «Где он?» «Я... я не знаю!» — слуга был бледен как полотно от сковавшего его страха. «Перед тем как отправиться за лекарством, я лично заходил проверить господина, он был здесь! Меня не было всего какую-то четверть часа...» Жун Чжао сорвался на крик: «Кто приходил сюда в моё отсутствие?!» «Ни... никто не заходил», — слуга осёкся, и в его глазах вспыхнуло озарение. «Как раз в это время происходила смена караула у ворот! Охранники могли что-то заметить!» Начальник тайной стражи дворца Цзысяо к этому моменту уже получил приказ главы через мысленную связь и спешно пересчитывал дежуривших на постах бойцов. Очень скоро выяснилось, что один из гвардейцев, обязанных охранять покои главы ордена, бесследно исчез. Во время смены караула начальник стражи лично проверял людей, и если бы во дворец проник чужак, ему пришлось бы обладать уровнем культивации, превосходящим силы самого командира, чтобы остаться незамеченным. А мастеров подобного уровня во всём ордене можно было пересчитать по пальцам. В этот самый момент к Жун Чжао подбежал запыхавшийся доверенный слуга и поспешил доложить: четверть часа назад Цан Ци, содержавшийся под стражей в водной тюрьме, ухитрился совершить побег с помощью неизвестного сообщника. Жун Чжао с силой сжал кулаки и резко обернулся к распахнутому окну, выходившему на задний двор дворца Цзысяо. А если подняться отсюда ещё выше по горной тропе, можно было выйти прямиком к пику Цюнъюнь. Вершину пика Цюнъюнь укрывали густые вечерние облака и плотный туман, мешавшие разобрать дорогу. Жун Чжао взмыл в воздух и устремился к вершине. Он двигался так быстро, что его сердце было готово выскочить из груди. Едва его сапоги коснулись каменистой почвы утёса, он устремил взор вперёд, и в ту же секунду вся кровь в его жилах превратилась в лёд. У самого края отвесной скалы Цан Ци с абсолютно лишённым эмоций лицом сильным толчком сбросил бесчувственное тело У Цзяньху вниз, туда, где раскинулась бездонная пропасть преисподней. «Нет... Не смей!..» Отчаянный крик Жун Чжао оборвался, превратившись в хриплый, надрывный крик в горле. Он практически на одном инстинкте бросился вперёд, пытаясь перехватить падающее тело, однако его пальцы смогли лишь на мгновение скользнуть по кончикам пальцев У Цзяньху. Горный ветер со свистом бил в лицо. На уродливом от ярости лице этого безумного пса Цан Ци отразилась судорожная гримаса, а его зрачки расширились от неописуемого потрясения. Он своими глазами видел, как Жун Чжао, даже не взглянув на него, без малейших колебаний бросился следом за падающим мужчиной прямо в бездонную пропасть в десять тысяч чжанов.