«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

Жун Чжао бережно обнимал У Цзяньху, пока они стремительно падали с небес. Мужчина казался человеком, которого только что достали из чана с кровью, и этот сплошной багровый туман, застилавший всё вокруг, туманил взор. Жун Чжао в полном беспамятстве протянул дрожащую руку, коснувшись кончиками пальцев носа У Цзяньху, но уловил только едва заметное, угасающее дыхание. Сердце раненого билось так слабо, словно вот-вот готово было остановиться навсегда. Опустив руку чуть ниже, Жун Чжао похолодел: его даньтянь оказался полностью разрушен, не оставляя ни малейшей надежды на исцеление. Стоявшие внизу люди в оцепенении взирали на эту трагическую картину. Жун Чжао, повернувшись к ним спиной, покачнулся, с трудом поднялся на ноги и бережно передал У Цзяньху на руки своим самым верным слугам. Затем медленно развернулся. В его глазах, налившихся кровью, бушевала неописуемая ярость, под которой скрывалось леденящее душу намерение убить. Эта жажда крови походила на глубинные арктические льды, скованные вечной мерзлотой, которые внезапно столкнулись с подземным извержением вулкана и были готовы взорваться в любую секунду. Голос Жун Чжао, скованный этим ледяным оцепенением, прозвучал хрипло и безжалостно: «Кто это сделал?» В ответ воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь заунывным завыванием горного ветра. Возможно, стоявшие у подножия ритуального алтаря практики не смогли разглядеть убийцу в суматохе, однако та сотня мастеров, что совместно творила заклинание, совершенно точно видела, кто именно из их окружения нанёс подлый удар. Только они обладали достаточным могуществом, чтобы высвободить столь разрушительную жажду убийства, но в этот миг все единодушно предпочли хранить молчание. Жун Чжао медленно закрыл глаза, а когда разомкнул веки, его зрачки окончательно затопило багровое сияние, окрасив уголки глаз в кроваво-красный цвет. Этот оттенок безумия сливался с вызывающе яркими красками вечерней зари у него за спиной: «Раз вы молчите, я буду считать, что это дело ваших общих рук». Остриё его меча медленно приподнялось. Наконец кто-то из мастеров не выдержал этого удушающего, смертоносного давления и в панике выкрикнул: «Это... это сделал глава ордена Цияо!» Жун Чжао медленно перевёл на него взгляд, и заклинатель поспешил закричать ещё громче, указывая пальцем: «Он стоял прямо передо мной, чуть правее! Я своими глазами видел, как он нанёс удар!» Леденящий взор Жун Чжао скользнул по рядам и замер на человеке, о котором шла речь. Это был глава ордена Цияо по имени Цю Янь. Во время недавней войны на Южном континенте, когда ордену Юаньсы удалось вернуть свои утраченные земли, именно к Цю Яню Жун Чжао первым делом направил подмогу. Человек, который ещё вчера рассыпался в бесконечных благодарностях и лил слёзы признательности, теперь стоял впереди, крепко сжав кулаки. Его лицо сделалось землисто-серым, а губы были сжаты в тонкую линию. Стоило им встретиться взглядами, как Цю Янь поспешно отвёл глаза, полностью признав свою вину. Жун Чжао с мечом наперевес двинулся вперёд, шаг за шагом сокращая дистанцию. Его длинные чёрные волосы, переплетённые с лентами, безумно развевались на ветру, закрывая половину лица и скрывая от окружающих истинное выражение глаз. На его белоснежных одеяниях расплывались багровые пятна, и даже носки сапог были залиты чужой кровью. Он не был ранен, однако сейчас его облик вызывал ассоциации с безжалостным демоном, восставшим из глубин кровавого ада ради одной цели: забрать чужую жизнь. Только его верный меч Юньцзэ оставался безупречно чистым. Сегодня Жун Чжао искренне не желал омывать клинок кровью, но эти люди сами отказались оставить их в покое. В этот миг все присутствующие словно позабыли, как дышать. Они инстинктивно пятились назад, спешно освобождая для него широкую дорогу. Лицо главы ордена Цияо постепенно исказилось от панического страха, но он всё ещё пытался хранить остатки достоинства: «Мой родной сын погиб от рук мастеров ордена меча Хаолань! Я всего лишь мстил за смерть своего ребёнка!..» Однако тот смертоносный удар, без сомнения, предназначался самому Жун Чжао. Похоже, Цю Янь питал куда более глубокую ненависть к обманувшему весь мир Жун Чжао, нежели к самому полукровке, но фортуна отвернулась от него, и атака разминулась с целью на волосок. Сама по себе смерть не пугала старого мастера, ведь, совершая это покушение, он уже мысленно попрощался с жизнью. Однако нынешний облик Жун Чжао недвусмысленно давал понять: лёгкой и быстрой смерти ему ждать не стоит. Панический ужас окончательно сковал его разум. В этой битве воли он проиграл, так и не успев поднять оружие. «Нарушить слово и отплатить злом за добро. Твоя смерть не искупит этого греха». Короткая фраза прозвучала как окончательный приговор. Меч Юньцзэ со свистом устремился вперёд. Первозданная энергия клинка полоснула по воздуху подобно вспышке молнии. Цю Янь не успел предпринять ни малейшей попытки защититься: раздался истошный, леденящий душу вопль, и сухожилие на его правом запястье оказалось перерублено, отчего боевой артефакт с глухим стуком упал на землю. Цю Янь обладал весьма высоким уровнем культивации, однако сейчас, столкнувшись с сокрушительной мощью Жун Чжао, он выглядел абсолютно беспомощным, лишившись возможности даже поднять руку для защиты. Правое запястье, левое запястье, правая лодыжка, левая лодыжка... Меч Юньцзэ методично, одну за другой, перерубал его ключевые жилы. Затем пришёл черёд плечевых костей, локтей и коленных чашечек, которые первозданная энергия меча дробила на мелкие осколки. Над ритуальным алтарём не раздавалось иных звуков, кроме непрекращающихся криков боли и мольбы о пощаде, исходивших от Цю Яня. Ни один человек из присутствующих не пожелал, а точнее, не посмел вмешаться и заступиться за несчастного. Стоявшая внизу многотысячная толпа оцепенела от неописуемого ужаса. Старейшины и ученики ордена Цияо были вынуждены беспомощно наблюдать за происходящим, не находя в себе ни смелости, ни сил спасти своего главу. Действия Жун Чжао переросли в самую настоящую жестокую казнь на глазах у всей поднебесной, но ему было совершенно плевать на чужое мнение. Была ли это месть, выплеск накопившейся боли или показательное наказание для остальных... Внезапно зародившийся в его душе внутренний демон требовал лишь одного: поступать так, как ему хочется. Распластанный под его ногами человек лишился своего даньтяня, его духовный корень был полностью уничтожен, а жизнь теплилась в теле только благодаря последнему, жалкому выдоху. Вечернее солнце отразилось в залитых кровью глазах Жун Чжао, превращая мир в сплошное багровое пятно. Он больше не удостоил жертву даже мимолётным взглядом. Финальный выпад меча, и голова главы ордена Цияо покатилась по каменным плитам. Цю Янь испустил дух, так и застыв с широко распахнутыми от ужаса глазами. Кровь, стекавшая с острия меча Юньцзэ, образовала на земле глубокую багровую лужу. Заунывный плач горного ветра наконец затих. Вся поднебесная погрузилась в абсолютную тишину. Жун Чжао не проронил больше ни слова. Он с ледяным безразличием вернул клинок в ножны, взмыл в воздух и вернулся к своим людям, охранявшим У Цзяньху. Его голос прозвучал хрипло и надрывно: «Возвращаемся в орден». Прошёл месяц. Бессмертный орден Юаньсы. В этих краях начался затяжной сезон дождей. Непрекращающийся унылый стук капель по крышам день за днём навевал на обитателей резиденции глухую тоску. Стоило сделать шаг внутрь задних покоев дворца Цзысяо, как в нос сразу же ударил стойкий, удушливый запах целебных отваров. Слуга-демон поспешно сбросил промокший от дождя соломенный плащ, на цыпочках прошёл вглубь комнаты и едва слышно доложил: «Господин, сегодня в резиденцию прибыла новая группа целителей. Я уже привёл их». «Пусть войдут», — раздался глухой, хриплый голос из-за плотных, многослойных шёлковых занавесей. Бледная, почти прозрачная ладонь отодвинула тяжёлую ткань, и Жун Чжао показался из-за полога. Его обычно суровое лицо сейчас казалось ещё более изнурённым и мрачным. Бросив короткий взгляд на стоявшую рядом пиалу с целебным отваром, от которого всё ещё шёл лёгкий пар, он болезненно нахмурился. Спустя мгновение слуга ввёл трёх лекарей, которые с глубоким почтением поклонились главе ордена. Жун Чжао окинул вошедших внимательным взглядом и без тени эмоций на лице едва заметно кивнул: «Проводите их внутрь». За несколькими слоями шёлковых штор, надёжно укрывавших комнату от сквозняков и дневного света, на резной кровати с балдахином неподвижно лежал человек. Его глаза были плотно закрыты, а дыхание казалось практически неощутимым. Перед ними был всё тот же У Цзяньху, однако теперь, когда из его тела оказалась полностью выкачана жизненная сила, в его облике больше не осталось прежней дерзости и безудержной свободы. Глядя на эту бездыханную фигуру, сложно было поверить, что этот человек когда-то держал в страхе половину мира. Жун Чжао молча стоял рядом, внимательно наблюдая за действиями лекарей, которые по очереди прослушивали пульс больного, исследовали его даньтянь и погружались в божественное сознание. «Его пульс крайне слаб и прерывист, он лишён опоры, а удары практически невозможно сосчитать, что указывает на полное истощение первозданной ци (元气, yuánqì), — после недолгого тихого обсуждения заговорил старший целитель, тщательно подбирая слова. — Хотя нам и удалось спасти его даньтянь, сейчас он напоминает разбитую на тысячи осколков вазу, которую кое-как склеили воедино. Это лишь видимость целостности, и малейшее внешнее воздействие заставит его окончательно рассыпаться. Что же касается его божественного сознания, то оно пребывает в хаосе и глубоком оцепенении, что также свидетельствует о крайней слабости...» Всё это Жун Чжао слышал уже сотни раз. Подавив подступившее раздражение, он сухо спросил: «Существует ли способ вернуть его к жизни?» Лекарь поспешил ответить: «Мы составим новый рецепт, чтобы постепенно восстановить силы и укрепить первозданную ци. Что же касается остального, нам необходимо продолжить наблюдения...» Жун Чжао невольно ощутил укол глубокого разочарования. На протяжении всего пути от горы Цзюсяо он созывал лучших целителей поднебесной, но все они как один твердили эти бесполезные фразы. Последний стебель того цветка, который он в своё время выменял у Сан Цюсюэ, уже давно был использован для приготовления лекарства, благодаря чему удалось сохранить внутреннее ядро У Цзяньху. Однако, как и говорили эти лекари, его даньтянь оказался разрушен слишком необратимо. Сила редкого артефакта только удерживала осколки вместе, создавая хрупкий, готовый рухнуть в любую секунду каркас. К тому же из-за проникновения в тело разрушительного хаоса пострадало его божественное сознание, отчего мужчина до сих пор пребывал в глубоком беспамятстве. Жестом приказав слуге увести лекарей в боковой придел для составления рецепта, Жун Чжао медленно подошёл к постели и опустился на край. Его ладонь замерла в полусантиметре от щеки раненого, но стоило пальцам ощутить могильный, леденящий холод, исходящий от кожи, как сердце болезненно сжалось. Чувства вины, ненависти и панического страха день за днём сжигали мужчину изнутри, превращая жизнь в сплошную пытку. Ему приходилось прикладывать колоссальные усилия, чтобы подавить те тёмные, зловещие мысли, что непрерывно рождались в его разуме. Все те слова о том, что «в смерти нет ничего страшного» и «каждому предначертана своя судьба», которые он когда-то уверенно говорил У Цзяньху, оказались чистой ложью. Только сейчас он по-настоящему осознал, что такое первобытный, сковывающий ужас. Страх того, что этот человек может исчезнуть навсегда, страх перед тем, что в конечном итоге он вновь останется абсолютно один в этом холодном мире. Он на мгновение замер, отрешённо глядя на бледное лицо, после чего медленно наклонился и прижался лбом к шее лежащего в беспамятстве мужчины, оставаясь в таком положении очень долго. В час дракона (辰时, chénshí, с 7 до 9 часов утра) в павильоне Тяньинь должно было начаться грандиозное торжество, посвящённое открытию десятилетних чтений и лекций. Жун Чжао, как новоиспечённый глава ордена, не имел права проигнорировать это событие. Он сильно задерживался, к тому же на улице непрекращающимся потоком лил дождь, поэтому ему пришлось добираться до павильона пешком по горной тропе, пока слуга услужливо держал над его головой бумажный зонт. Сквозь пелену густого тумана и летящие капли дождя из стоящей впереди придорожной беседки донеслись приглушённые голоса. Это были двое молодых адептов, которые опоздали к началу лекций и были бесцеремонно выдворены стражей. Сейчас они в ярости изливали друг другу обиду. «Сам глава ордена до сих пор не соизволил явиться, ему задерживаться можно, а нам, выходит, нельзя? Даже если бы мы пришли вовремя, всё равно пришлось бы стоять там и покорно ждать его прихода. Подумать только, эти правила созданы исключительно ради притеснения простых учеников!» «Наш глава уже довольно долгое время не показывался на людях, верно? Поговаривают, он днями и ночами не покидает дворец Цзысяо, выхаживая того человека. Где уж ему найти время на заботу о делах ордена. Ладно, забудь, сегодня нам просто не повезло». Жун Чжао замер на месте, и следовавшие за ним слуги и охранники тут же послушно остановились. Он слегка приподнял голову, взирая сквозь ровную пелену дождя, стекавшую с краёв зонта, на плывущие среди утёсов облака. Сырость и липкая влага смешивались с душным летним зноем, который никак не желал отступать, вызывая у него сплошное глухое раздражение. А между тем голоса двух учеников продолжали доноситься из беседки: «Жаль, что нам с тобой не довелось воочию увидеть то, что произошло на вершине горы Цзюсяо. Ходят слухи, что глава ордена на глазах у всех жестоко замучил главу Цю из ордена Цияо, и всё ради того, чтобы отомстить за этого полукровку. Его методы были настолько безжалостными, что он казался совершенно другим человеком». «Наш глава окончательно лишился разума из-за этого порочного отродья. Подумать только, этот полукровка получил такой страшный удар, да ещё и впустил в своё тело разрушительную хаотичную энергию, почему же он до сих пор не погиб от разрыва собственного тела?» «Всё потому, что удар пришёлся прямиком в даньтянь. Обычно при переизбытке энергии первым делом взрывается ядро, а раз его даньтянь к тому моменту уже был уничтожен, это, как ни странно, позволило ему избежать мгновенной смерти. Какая жалость». «Вот именно, очень жаль. Этому мерзкому выродку давно пора было отправиться в преисподнюю, его смерть не искупила бы и малой части грехов». Жун Чжао едва заметно приподнял подбородок, и стоявший за его спиной телохранитель тут же бесшумно двинулся вперёд. Ученики обернулись на звук шагов и, узрев стоявшего в нескольких метрах от них Жун Чжао, побелели от ужаса. Их колени подкосились, и они с треском рухнули на колени, не в силах вымолвить ни слова от сковавшего их страха. Глава ордена прошёл мимо, даже не удостоив их мимолётным взглядом. Он только небрежно бросил идущим следом слугам: «Избавьтесь от них». Внутри павильона Тяньинь старейшины во главе с учениками уже довольно долгое время ожидали его прибытия. В это священное место, куда в обычные дни не имел права ступить ни один рядовой адепт, раз в десять лет открывались двери первого яруса, даруя возможность тысяче лучших учеников приобщиться к тайным знаниям. По традиции открывать чтения должен был лично Жун Чжао, однако он сильно задерживался. На лицах старейшин читалось явное недовольство, и вышедший вперёд старейшина Ци спросил ледяным тоном: «Глава ордена, неужели по дороге сюда вы вновь распорядились казнить двух учеников?» Слухи в резиденции распространялись со стремительной скоростью. Жун Чжао безразлично обронил: «Люди, лишённые чувства благодарности и способные только распускать грязные сплетни за спиной своего господина, заслуживают смерти. Так что я лишь очистил орден от скверны». Старейшина Ци поспешил возразить: «Согласно уставу и законам нашего ордена, подобные проступки не должны караться столь...» «Ты смеешь учить меня, как управлять орденом?» — тихо спросил Жун Чжао. Старик осёкся, не находя слов для ответа. После возвращения с горы Цзюсяо Тяньшань характер Жун Чжао становился всё более непредсказуемым и жестоким, отчего его окружение круглые сутки чувствовало себя так, словно ступало по тонкому льду. Сколько бы глухого недовольства ни копилось в их сердцах, стоило им оказаться лицом к лицу с главой ордена, как вся их спесь мгновенно испарялась, вынуждая покорно склонять головы. «...Я лишь полагаю, что излишняя строгость к подчинённым неизменно повлечёт за собой волну дурных слухов в поднебесной», — попытался оправдаться старейшина. У Жун Чжао не было ни малейшего желания выслушивать эти нотации, и он коротко скомандовал слугам: «Начинайте». Старейшина Ци застыл с оскорблённым видом, но Жун Чжао больше не обращал на него внимания, неторопливо поднимаясь на кафедру проповедника. Его лекция о тонкостях мастерства владения мечом продлилась всего полчаса, однако даже этого времени хватило, чтобы присутствующие ученики почерпнули для себя немало бесценных знаний. Уступив место у алтаря другим наставникам, он не стал оставаться в зале, а в одиночестве поднялся на верхние ярусы павильона. Шум голосов внизу постепенно затих, и в этой уединённой, тихой обители знаний остался один только монотонный стук капель дождя за окном. Он приходил сюда уже в третий раз, и каждый его визит напоминал попытку отыскать иголку в стоге сена. Жун Чжао отчаянно надеялся отыскать среди сотен тысяч древних свитков и книг хотя бы крошечный намёк на спасение. Однако поиски оставались тщетными. Ни в медицинских трактатах, ни в иных записях не упоминалось случаев, похожих на ранение У Цзяньху. К тому же, будучи полукровкой, тот обладал уникальным строением тела, отличным от обычных заклинателей-людей, отчего традиционные методы лечения целителей не приносили видимого результата. Жун Чжао мысленно повторил про себя слово «полукровка» и после долгих поисков извлёк из глубин книжных полок пожелтевший от времени трактат под названием «Хроники полукровок». В этой книге были собраны все базовые знания об этих существах: особенности строения их тел, повадки, врождённый талант и специфика духовных практик. Полукровки по природе своей сочетали в себе наполовину человеческие практики, наполовину тёмные демонические искусства. Их врождённый талант обычно превосходил силы чистокровных демонов, но уступал возможностям людей. Если они продолжали непрерывно совершенствовать свои силы, то по достижении пика ступени великого очищения (大乘巅峰, dàchéng diānfēng) их жизненный срок ограничивался шестью сотнями лет. Однако У Цзяньху обладал поистине уникальным даром, выделявшим его даже среди гениальных человеческих мастеров, что, скорее всего, объяснялось происхождением его матери, принадлежавшей к благородному роду девятихвостых лисиц, высших духовных существ. Взор Жун Чжао замер на строчке «по достижении пика ступени великого очищения», и он болезненно нахмурился, не до конца понимая смысл этих слов. Он продолжил перелистывать страницы, пока в его груди разрасталось смутное недоброе предчувствие. Наконец в самой последней главе книги содержалось подробное описание природы сил полукровок: «Из-за ущербной, незавершённой структуры демонического ядра они физически не способны осуществить слияние и трансформацию духовной энергии внутри даньтяня во время перехода от пика великого очищения к стадии прохождения небесного испытания». Иными словами, полукровка ни при каких обстоятельствах не мог совершить прорыв на стадию небесного испытания и достичь вознесения. Пик великого очищения являлся для них абсолютным, непреодолимым пределом. В поднебесной рождалось слишком мало полукровок, а тех, кому удавалось достичь этого пика до наступления шестисотлетнего возраста, и вовсе можно было пересчитать по пальцам одной руки. Именно поэтому об этой особенности их тел практически никто не знал. Так вот что на самом деле скрывалось под фразой о том, что «полукровкам нет места под солнцем». Жун Чжао застыл как вкопанный посреди комнаты. Его пальцы, сжимавшие края старинного свитка, побелели от напряжения, а на тыльной стороне ладони отчётливо проступили синие вены. Все странности прошлого в это мгновение наконец сложились в единую, страшную картину. Теперь стало понятно, почему этот человек ранее так отчаянно стремился отыскать путь к божественному вознесению, проложенный через небесный мост, и почему он в тот роковой день произнёс фразу: «Я спасаю не этот мир, я спасаю тебя». И что на самом деле скрывалось за его тихим «я снова обманул тебя». Отказ от использования осколков небесной яшмы для собственного вознесения означал для него добровольный смертный приговор. Шестьсот лет жизни могли показаться огромным сроком обычному смертному, однако для заклинателей, чьё существование измерялось тысячелетиями, этот отрезок времени был подобен мимолётному мгновению. С того самого дня, как У Цзяньху передал этот божественный артефакт ему, он уже мысленно смирился со своей участью. Его совершенно не заботили людские раздоры и гибель этого мира, единственной его целью было спасение Жун Чжао. Обман заключался вовсе не в том, что он нарушил обещание позаботиться о собственной безопасности во время ритуала. Главной его ложью была эта страшная тайна о кратком сроке собственной жизни, которую он так и не решился открыть любимому. Вот оно как. За окнами павильона бушевал настоящий ливень, словно этот поток воды никогда не иссякнет. День незаметно подошёл к концу, и с наступлением ночи мир погрузился в непроглядную тьму, лишённую даже малейшего проблеска света. Чтения в павильоне давно завершились, и Жун Чжао уже отпустил всю свою личную стражу, оставшись в абсолютном одиночестве. Не помня себя от обрушившегося на него горя, он потерянно побрёл прочь из павильона прямиком под проливной дождь. На его лице смешивались капли воды и горькие слёзы, а с уст срывались то безумный смех, то глухие рыдания. Его душу разрывала невыносимая, дикая боль, от которой он едва не лишился рассудка.