«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

Спустя десять дней. Адепты ордена Юаньсы прибыли к священным угодьям Цзюсяо. Опережая назначенное время великого собрания Союза Бессмертных на двое суток, они по обыкновению расположились в горном постоялом дворе для почётных гостей. В разгаре стояло жаркое лето, однако здесь, среди вершин северных гор, климат оставался исключительно приятным. В полдень Жун Чжао некоторое время читал книгу, а после прикрыл глаза и откинулся на мягкие подушки кушетки, погружаясь в лёгкую дремоту. У Цзяньху толкнул дверь и вошёл в покои, бережно держа в руке ветку персикового дерева, которую только что сорвал снаружи. Нежно коснувшись чужой щеки розовыми лепестками, он нарушил покой спящего. Находясь в полузабытьи, Жун Чжао нахмурился от этого навязчивого тепла и нехотя разомкнул веки: «Где ты был?» У Цзяньху протянул ему цветущую ветвь: «Я точно знал, что в этих краях персики ещё не отцвели, поэтому сходил и срезал немного». Жун Чжао принял подарок, зажал его между пальцами и выдохнул скопившуюся в груди усталость. У Цзяньху присел рядом, придвигаясь ближе: «Скучаешь?» Жун Чжао мимолётно взглянул на него, сменил позу и устроился головой на его плече. «Неужели совсем скучно?» — У Цзяньху опустил на него взгляд. Жун Чжао лениво отмахнулся, не желая тратить силы на разговоры: «Не шуми». У Цзяньху с лёгкой улыбкой перехватил его ладонь, переплетая пальцы. В наступившей тишине Жун Чжао уже готов был снова погрузиться в сон, как вдруг его брови резко сошлись к переносице, а лицо застыло. Он резко выпрямился, соединил пальцы в ритуальном жесте и попробовал запустить циркуляцию духовной энергии в меридианах, отчего выражение его лица сделалось пугающе серьёзным. Заметив это, У Цзяньху встревожился: «Что случилось?» Жун Чжао опустил взгляд, его пальцы, покоившиеся на коленях, медленно сжались в кулаки, а из уст вырвался едва слышный шёпот: «Духовная энергия в моём теле начала застаиваться». Взор У Цзяньху застыл, разум на мгновение оцепенел, словно он не сразу сумел осознать истинный смысл услышанных слов: «Застой энергии?» Жун Чжао отрешённо кивнул: «Похоже на то». Полный застой и замедление духовных потоков, а затем неминуемый взрыв тела в течение одних суток сделались привычной реальностью для жителей этого мира. Вне зависимости от положения в обществе и уровня мастерства, каждый уповал только на слепую удачу. У Цзяньху резко сжал кулаки: «Ты ведь всё это время строго соблюдал запрет и не приступал к практикам, почему это происходит?» «Ты и сам прекрасно всё понимаешь, — с горькой усмешкой отозвался Жун Чжао. — Даже без усердных тренировок хаотичная энергия проникает в организм с каждым вдохом, это был лишь вопрос времени. Не думал, что мой черёд настанет так скоро». Он утверждал, что не испытывает страха перед смертью, и это действительно было правдой. Куда сильнее в его душе отзывались сожаление и растерянность: растерянность от непонимания, что ещё можно предпринять, и сожаление, что ему не суждено провести со своим спутником больше времени. «У Цзяньху, пожалуй, тебе лучше уйти...» «Прежде ты строго-настрого запретил мне оставлять тебя, а теперь внезапно меняешь решение?» — У Цзяньху неотрывно смотрел на него, в его серых глазах затаилась глубокая тьма, а в голосе невозможно было уловить ни единой эмоции. Жун Чжао попытался перевести всё в шутку, скрывая тоску: «Смерть от этого недуга выглядит слишком омерзительно, я бы не хотел, чтобы ты это созерцал». У Цзяньху опустил веки, погружаясь в долгое молчание, после чего поднялся на ноги и властно протянул ему руку: «Мы немедленно отправляемся на пик Тяньцзи». Жун Чжао опешил от неожиданности: «Зачем нам туда?» «Раз уж этот финал столь безобразен, позволь мне уйти первым, выбрав для себя менее отталкивающий способ умереть. Если у тебя не поднимется рука, я сделаю всё сам. Как только я испущу дух, ты немедленно ступишь на тропу вознесения к божественности. Покинув пределы этого разрушающегося мира, ты, возможно, сумеешь сохранить себе жизнь», — уверенно произнёс У Цзяньху. Внешне он казался абсолютно невозмутимым, однако плотно сжатые уголки губ выдавали охватившую его панику. Жун Чжао недовольно нахмурился: «Хватит безумствовать. Прекрасно знаешь, что я никогда не соглашусь на подобное. У каждого своя судьба, и каков бы ни был итог, это лишь мой предначертанный путь, мне не нужны твои жертвы». Не давая мужчине вставить и слова, он качнул головой: «К тому же даже если мне чудом удастся покинуть этот мир, выживу ли я, большой вопрос, к чему эти бессмысленные действия. Да и вообще, моя гибель ещё не предрешена со стопроцентной вероятностью. Ранее я сказал "похоже", поскольку не уверен до конца. Существует шанс, что это лишь отголоски сокрытой внутри тёмной энергии, которая временно повлияла на меридианы, не имея ничего общего с общим бедствием. Нам нужно подождать всего одни сутки, и тогда всё прояснится само собой». У Цзяньху крепко перехватил его за запястье, усиливая хватку. Жун Чжао смотрел на него с абсолютной решимостью, упрямо качая головой в знак отказа. После недолгого противостояния У Цзяньху бессильно опустил руки, признавая поражение. Он глухо выдавил: «Будь по-твоему». Сон у Жун Чжао окончательно прошёл, поэтому он предпочёл вернуться к чтению книги. Срезанная ветка персика покоилась у самого его локтя, добавляя серой обстановке покоев каплю ярких красок, а У Цзяньху продолжал неотрывно, не мигая, созерцать его силуэт. Жун Чжао сделалось не по себе под этим пристальным взором, и он с приглушённым вздохом произнёс: «Сходил бы ты лучше проветриться на улицу». Спустя минуту У Цзяньху молча поднялся и вышел за дверь. Он не стал уходить далеко, остановившись на парящей галерее прямо перед комнатой. Подняв голову, он вглядывался в бескрайнюю небесную высь и медленно зажмурился от слепящих лучей полуденного солнца. С приходом ночной тьмы они устроили тренировку на мечах на уединённом пустыре за постоялым двором. На душе у Жун Чжао было неспокойно, поэтому лучшим выходом казалось полностью отрешиться от лишних мыслей, с головой погрузившись в чистую волю меча. Клинки Юньцзэ и Дяньмо раз за разом сталкивались в воздухе, оглашая окрестности звонким металлическим гулом. К глубокому сожалению, им до сих пор так и не удалось пробить барьер последнего уровня техники меча Шаньци, и никто не знал, представится ли им ещё такой шанс. Только в предрассветный час Жун Чжао, тяжело дыша, опустил оружие: «Пойдём обратно». У Цзяньху шагнул к нему, увлекая за талию в свои объятия: «Устал?» «Да, есть немного, — Жун Чжао мягко улыбнулся, и в его голосе зазвучали лёгкие, беззаботные нотки. — Идём в дом». Эта тёплая улыбка навечно запечатлелась в зрачках У Цзяньху, и он едва заметно кивнул: «Хорошо». В покои они вернулись ровно к началу часа тигра (寅时正, yínshí zhèng, около четырёх часов утра). Жун Чжао скинул верхний халат и распустил волосы, снимая удерживающую их повязку. Серебристая лента скользнула по его ладони, он слегка сжал её пальцами, а после обернулся и небрежно бросил подошедшему сзади У Цзяньху. Мужчина поймал её, задумчиво потёр ткань между пальцами, а затем снял собственную повязку и протянул Жун Чжао в ответ. Это была та самая золотистая лента, которую глава ордена когда-то вернул ему. Изначально У Цзяньху планировал подыскать более подходящую, торжественную обстановку для этого обмена, но теперь все условности потеряли всякий смысл. Жун Чжао ласково погладил шёлковую ткань, после чего аккуратно собрал свои длинные волосы на затылке. Любые другие слова здесь были излишни. Небосвод на востоке уже начал светлеть. У Цзяньху устроился на полу, скрестив ноги и полностью освобождая разум от лишних мыслей в медитации. Жун Чжао устроился головой на его коленях, лениво и неторопливо ведя беседу о делах давно минувших дней. «В прошлом мне неизменно казалось, что у тебя слишком мрачные помыслы, а сам ты излишне хитёр и коварен, из-за чего с тобой крайне трудно иметь дело». «Как давно это было?» — поинтересовался У Цзяньху. «Уже и не вспомню, — тихо, словно в бреду, отозвался Жун Чжао. Прошлое теперь казалось ему событиями из какой-то чужой, прошлой жизни. — В любом случае, очень давно». У Цзяньху издал низкий смешок: «Это моя вина. В те годы я вёл себя непотребно, отчего ты и не мог смотреть на меня без отвращения». «Ты в то время тоже не жаловал меня своим расположением». «Да, и в этом я тоже кругом виноват, поскольку оказался слеп и не разглядел сокровища». Жун Чжао замолчал. В его памяти невольно всплыли дни Великого Турнира Союза Бессмертных. Тогдашний У Цзяньху, уверенный в себе, гордый, живущий исключительно по велению сердца, всегда вызывал в его душе глубокую зависть и тайное восхищение. Постепенно Жун Чжао погрузился в безмятежный сон. У Цзяньху опустил на него взгляд, бережно убрал прядь с его лба, и улыбка мгновенно сошла с его лица. Ему стоило огромных усилий сохранять внешнее хладнокровие и беззаботно шутить с Жун Чжао, ведь с самого полудня и до настоящего момента в его душе бушевал яростный пожар, рождая дикое желание уничтожить этот мир или сгореть в нём вместе со всеми. Если Жун Чжао действительно погибнет прямо у него на глазах, он понятия не имел, на какое безумие окажется способен. В этот раз Жун Чжао спал исключительно крепко и проснулся только глубоким днём, разбуженный подступившей из-за жары испариной. Приняв сидячее положение, он некоторое время пребывал в растерянности, пока ворвавшийся в открытое окно лёгкий ветерок не принёс долгожданную прохладу. Мысли окончательно прояснились, и он повернул голову к выходу. У Цзяньху вновь застыл на парящей галерее, закинув голову и созерцая невидимые дали. Услышав за спиной шорох, мужчина обернулся и протянул руку навстречу вышедшему Жун Чжао. От неожиданности Жун Чжао слегка покачнулся и послушно уткнулся лицом в его грудь. У Цзяньху склонился ниже, касаясь кончиком носа его носа: «С добрым утром». «Какое же оно доброе, когда полдень давно миновал», — отозвался Жун Чжао, внезапно осознав, что целые сутки подошли к концу, а сам он по-прежнему жив и невредим. Он проверил состояние каналов: застой полностью исчез. По всей видимости, меридианы просто отреагировали на утомление от затяжной дороги в сочетании с воздействием скрытой энергии, а полноценный сон помог восстановить баланс. К счастью, тревога оказалась ложной. «Со мной всё в порядке?» — он окончательно пришёл в себя. «Да, — кивнул У Цзяньху. — Во всяком случае, пока». Никто не мог гарантировать, что в будущем беда не постучится в их двери снова, поэтому следовало как можно скорее отыскать корень проблемы. Убедившись, что в этот раз опасность миновала, Жун Чжао расслабился, не желая забивать голову тревогами о туманном будущем. Лишь к наступлению сумерек У Цзяньху полностью успокоился и предложил спуститься к подножию горы, дабы прогуляться по улочкам городка Цинъян. Жун Чжао с радостью поддержал эту идею: ему нестерпимо захотелось купить хорошего вина, чтобы окончательно развеять остатки пережитого страха. Они вновь оставили слуг в постоялый двор и незаметно покинули территорию ордена. Вскоре после их ухода Цан Ци явился с намерением повидаться со старшим братом, однако слуга-демон преградил ему путь, вежливо пояснив: «Молодого господина сейчас нет в обители. Молодой господин Цан Ци, не могли бы вы заглянуть чуть позже?» Юноша нахмурился: завтра должен был состояться совет Союза Бессмертных, и он никак не ожидал, что Жун Чжао решит уйти в такое время: «У меня есть срочные новости, которые я обязан доложить ему лично. Куда он направился?» После секундного колебания слуга открыл правду: «Молодой господин ушёл в городок Цинъян у подножия горы». «Он взял с собой сопровождение?» «Только одного личного стража». Лицо Цан Ци мгновенно сделалось ледяным, однако низко склонившийся слуга ничего не заметил. Не став больше задавать вопросов, юноша развернулся и зашагал прочь. На обратном пути, проходя мимо густых лесных зарослей, он уловил странный шум и инстинктивно замер, прислушиваясь. Сквозь листву деревьев можно было разглядеть несколько человеческих силуэтов, откуда доносился раздражённый, визгливый голос: «Вы что, олухи? Столько времени прошло, а вы до сих пор не смогли подкараулить момент, когда он останется один?! Какая мне польза от таких никчёмных слуг?!» Голос принадлежал совсем юному человеку, и Цан Ци без труда узнал в нём Синь Мэна, личного ученика старейшины Дэна. Во время недавнего отбора адептов в орден Цан Ци отсутствовал, поэтому обо всех бесчинствах этого юнца знал лишь из чужих рассказов. Столкнувшись с ним пару дней назад во время общего сбора, он сразу понял, что перед ним наглый, заносчивый гордец, который благодаря выдающемуся таланту и знатному происхождению ни во что не ставит окружающих, вызывая у всех одно только стойкое отвращение. Сопровождающие оправдывались дрожащими голосами: «Но этот слуга ни на шаг не отходит от главы ордена, нам никак не удаётся поймать его в одиночестве...» «То, что он является стражем главы ордена, ещё не значит, что у него нет часов отдыха! К чему эти нелепые оправдания? Раз вы столь бесполезны, зачем мне вообще держать вас при себе?» — Синь Мэн распалялся всё сильнее. «Господин, сжальтесь, пощадите! Мы обязательно что-нибудь придумаем, дайте нам ещё буквально несколько дней!» — взмолились слуги. Голоса постепенно затихли. Цан Ци с холодным безразличием наблюдал за этой сценой со стороны, а после, погрузившись в глубокие думы, уверенно зашагал к себе. Синь Мэн, продолжая сыпать проклятиями, вернулся в свои покои. После того как У Цзяньху прилюдно выставил его на посмешище во время турнира, юноша затаил глубокую обиду. Невозможность излить накопившуюся ярость причиняла ему едва выносимые страдания. Переступив порог, он уловил за спиной едва уловимое колебание воздуха и резко обернулся: «Кто здесь?» В ту же секунду прямо перед его лицом в деревянную стену с глухим стуком вонзилась духовная стрела, пригвоздив к деревянной поверхности сложенный листок бумаги. Поборов страх, он приблизился, сорвал записку и принялся читать, отчего выражение его лица стало стремительно меняться. Тем временем в городке Цинъян уже зажглись первые праздничные фонари, однако на улицах царило гнетущее уныние. «За последние дни сюда прибыли представители едва ли не всех великих кланов, но былого оживления что-то не видать», — У Цзяньху окинул взглядом окрестности, делясь мыслями с идущим рядом Жун Чжао. Они выбрались на главную торговую улицу, однако по сравнению с тем шумом и суетой, что царили здесь во время прошлого празднества по случаю Подношения Милости Небесам, нынешняя обстановка казалась мертвенно тихой. Двери лавок оставались закрытыми, а случайных прохожих можно было пересчитать по пальцам. «Сейчас каждый дрожит за собственную шкуру, у людей нет настроения для праздного веселья», — сухо отозвался Жун Чжао, прекрасно помня, что ещё вчера он сам не был уверен, доживёт ли до сегодняшнего заката. У Цзяньху согласно кивнул и закрыл тему. Они прошли улицу до самого конца и остановились у дверей небольшого винного погреба. Жун Чжао сделал заказ и остался ждать у входа, пока молодой слуга наполнит сосуд. В этом месте народу оказалось чуть больше: за столиками группами сидели заклинатели, однако лица у всех были бледными от тревоги, со всех сторон доносились одни только тяжкие вздохи и жалобы на судьбу. У Цзяньху внезапно рассмеялся, и в его глазах отразился мягкий лунный свет. Жун Чжао повернулся к нему: «Чему ты улыбаешься?» «Пустяки», — У Цзяньху качнул головой. Ему просто вспомнился тот безумный вечер, когда он, спустившись с пика Тяньцзи, беспробудно пьянствовал в стенах этого заведения, спасаясь от душевной пустоты. Сегодня он вновь пришёл сюда за вином, но теперь рядом с ним находился Жун Чжао, и он больше не был одинок. Вскоре слуга вынес наполненный кувшин. У Цзяньху вытащил пробку из тыквы-горлянки и сделал вдох: «Аромат отменный, оцени сам». Он поднёс сосуд к лицу Жун Чжао. Насыщенный винный шлейф заставил главу ордена удовлетворённо кивнуть: «Действительно, недурно». У Цзяньху слегка подтолкнул его ладонью в поясницу, произнеся с самым естественным видом: «Расплачивайся». На противоположной стороне улицы у угла здания замер силуэт. Синь Мэн уже довольно долгое время неотрывно наблюдал за парой. Опасаясь быть обнаруженным, он не решался подойти ближе, однако его бегающие глаза были полны злорадства. В той таинственной записке, которую подбросил неизвестный, утверждалось, будто этот неотлучно следующий за главой ордена страж на самом деле является тем самым презираемым всеми полукровкой из ордена меча Хаолань. Поначалу Синь Мэн отнёсся к этой информации с недоверием, однако, решив проверить слухи, лично отправился на поиски и без труда наткнулся на них посреди улицы. О событиях прошлого Великого Собрания он знал лишь по рассказам старших, но сегодня ему воочию довелось убедиться в правдивости тех грязных сплетен. Глядя на то, какими непозволительно близкими, отнюдь не похожими на отношения господина и слуги, казались эти двое, юноша окончательно удостоверился в истинности написанного. Сердце Синь Мэна забилось от восторга: если эта постыдная тайна выплывет наружу, Жун Чжао с позором лишится своего поста. А если его собственный наставник сумеет занять пустующее кресло главы ордена Юаньсы, то перед ним самим откроются безграничные перспективы. Заметив, что Жун Чжао и его спутник забрали заказ и двинулись дальше, юноша принял решение рискнуть и спровоцировать их. Сконцентрировав духовную энергию, он нанёс резкий удар, отправив в спину У Цзяньху волну смертоносной воли меча. У Цзяньху резко замер на месте. Покоившийся на поясе клинок со звоном покинул ножны и устремился назад. Яркая вспышка света в долю секунды обратила нападавшую волну энергии в мельчайшую пыль. Жун Чжао обернулся мгновением позже, но У Цзяньху уже сорвался с места, преследуя скрывающегося в ночной тьме нападавшего. Потребовалось пройти всего два квартала, чтобы У Цзяньху нагнал беглеца и прижал лезвие меча к его шее. «Так это ты?» — разглядев лицо нападавшего, мужчина удивлённо приподнял бровь. В глазах Синь Мэна не было страха: «Ты с такой лёгкостью уничтожил мою атаку, значит, во время прошлого турнира намеренно скрывал истинный уровень своего мастерства. Кто ты такой на самом деле?» У Цзяньху ледяным тоном оборвал его: «Ты слишком много болтаешь». «Ты, тот самый отступник из ордена меча Хаолань!» — выкрикнул Синь Мэн. «Вы с главой ордена действительно погрязли в порочной связи! Все слухи оказались чистой правдой!» В глазах У Цзяньху вспыхнула жажда крови. Заметив это, Синь Мэн закричал ещё громче: «Я только что отправил мысленное послание своему наставнику! Твою личность больше не скрыть! Мой учитель со старейшинами прямо сейчас направляются к главе ордена, чтобы потребовать ответа! Если ты посмеешь оборвать мою жизнь, это станет прямым доказательством вины, и вам обоим не сдобровать!» Подоспевший к этому моменту Жун Чжао отчётливо услышал последние слова. Нахмурившись, он сделал шаг вперёд, одарив юношу пронзительным взглядом. Встретившись с этим лишённым всякого тепла взором, Синь Мэн с трудом сглотнул слюну, но продолжил упрямо выкрикивать обвинения: «Глава ордена тоже желает избавиться от меня? Вы укрываете в стенах ордена Юаньсы злейшего врага всего мира заклинателей, какие грязные цели вы преследуете? Неужели вам не хватает духу признать свои злодеяния?!» У Цзяньху потерял остатки терпения и уже занёс было руку для удара, однако ладонь Жун Чжао аккуратно опустилась на его запястье, останавливая атаку. Воспользовавшись этой заминкой, Синь Мэн резко оттолкнулся от земли и скрылся в темноте улиц, растворяясь в ночи. «Зачем ты позволил ему уйти?» — недовольно поинтересовался У Цзяньху. «Раз его наставник уже в курсе дела, убийство сейчас усугубит наше положение, — спокойно ответил Жун Чжао. Столкнувшись с неизбежным, он не выказал и тени паники. — Разберёмся с ним позже, при более удобных обстоятельствах. Идём назад». Он первым развернулся, но У Цзяньху перехватил его за руку: «Жун Чжао». Тот обернулся: «Что ещё?» «Тебе не кажется, что это повлечёт за собой серьёзные неприятности?» «Самая большая неприятность в моей жизни, это ты, — с улыбкой отозвался Жун Чжао. — Чего тут бояться». У Цзяньху тоже расплылся в улыбке: «Премного благодарен дорогому супругу за терпение». В постоялый двор ордена они вернулись ближе к концу часа собаки (戌时末, xūshí mò, около девяти часов вечера). Пространство перед покоями Жун Чжао было залито ярким светом факелов: четверо старейшин в окружении многочисленной стражи замерли у входа, выстроившись в боевой порядок. Жун Чжао и У Цзяньху неторопливо приблизились к ним. Окинув ледяным взором собравшихся, глава ордена ровным голосом поинтересовался: «Что означает это собрание, уважаемые старейшины? Неужели вы задумали учинить мятеж и сместить меня с поста?»