«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

В предвечерний час Жун Чжао неторопливо покинул главный зал, как раз в тот миг, когда небосвод озарился прощальными багровыми лучами заката. У Цзяньху дремал на крытой галерее, прислонившись спиной к массивной опорной колонне. Едва послышались шаги, он приоткрыл один глаз и лениво повернул голову. Жун Чжао замер рядом с ним, устремив взор на раскинувшиеся вдали горные хребты и плывущие меж ними облака, а спустя долгое время негромко обронил: — А ты, я вижу, устроился со всеми удобствами. У Цзяньху негромко рассмеялся, поднялся на ноги и предложил: — Не хочешь прогуляться за пределами ордена? — Куда именно? — Жун Чжао вопросительно посмотрел на него. — За главные ворота, в город Бянь. — Прямо сейчас? — Да, именно сейчас. Только мы вдвоём. Пока Жун Чжао предавался секундным колебаниям, У Цзяньху уже уверенно перехватил его ладонь: — Идём, к чему лишние раздумья. В его сияющих глазах плескался искренний, живой азарт. Жун Чжао согласно кивнул: — Хорошо, пойдём. Когда они опустились в городе Бянь на землю, ночь уже полностью вступила в свои права. У самых городских ворот У Цзяньху внезапно замер, подняв голову и вглядываясь в очертания величественной надвратной башни. Сделав несколько шагов вперёд, Жун Чжао обернулся. Встретив его недоумённый взгляд, У Цзяньху с лёгкой улыбкой пояснил: — В ту ночь, когда ты привёл сюда своих людей для штурма, наше противостояние развернулось именно на этом самом месте. Жун Чжао слегка склонил голову к плечу, задумчиво прикусил губу и ничего не ответил. У Цзяньху тем временем продолжал: — Позже, покидая город Бянь, я выходил ровно через эти ворота, после чего всю ночь провёл на берегу лесного ручья за городской чертой. — Я знаю, — наконец отозвался Жун Чжао. — Ты слышал меня? — в глазах У Цзяньху вспыхнули яркие искорки. — Слышал. В ту ночь У Цзяньху до самого рассвета играл на сюне на берегу ручья, и эти звуки долетали до его слуха. Ограничившись этой единственной фразой, Жун Чжао развернулся и первым зашагал к городским воротам. У Цзяньху, пряча довольную усмешку, поспешил следом. На улицах вовсю бурлила жизнь. Оставив позади мрачные времена, этот город полностью вернул себе былое величие и процветание, а нынешняя ночь казалась особенной. На торговых площадях повсюду струился золотистый свет праздничных фонарей, текли нескончаемые людские потоки, и со всех сторон доносился весёлый гомон толпы. Оба заклинателя изменили внешность с помощью техники, прежде чем затеряться среди прохожих. В какой-то момент Жун Чжао осознал нечто странное и поинтересовался у идущего рядом спутника: — Что за праздник отмечают сегодня? Почему на улицах так людно? У Цзяньху повернул голову и заговорщически подмигнул ему: — Праздник Цибэй. Взор Жун Чжао едва заметно дрогнул. Подобного он точно не ожидал. Праздник Цибэй — это день, когда влюблённые молят небеса о даровании искренней любви и счастливого брака. Той далёкой ночью в городе Инчэн ордена Цянъи, на мосту Уцяо, посреди сияния праздничных огней некий безумец так же внезапно взмыл в воздух и с улыбкой поинтересовался, какого именно суженного он здесь дожидается. И тот день тоже пришёлся на этот праздник. На мгновение им овладела лёгкая меланхолия. Столкнувшись с неотрывным, весёлым взглядом стоящего напротив мужчины, в чьих глазах, казалось, отражался весь блеск звёзд и луны, Жун Чжао поспешно пришёл в себя и отвёл взор: — Пойдём дальше. В городе Бянь тоже имелся свой мост Уцяо, и даже издалека можно было разглядеть сияние сотен зажжённых на нём огней. Однако У Цзяньху внезапно остановился, заявив, что хочет купить фонарь. У уличного торговца на лотке было разложено огромное множество самых разнообразных праздничных фонарей. С нескрываемым воодушевлением мужчина принялся расспрашивать Жун Чжао, какой именно ему по душе, на что тот лишь скользнул безразличным взором по прилавку: — Мне всё равно. — Не хочешь выбрать сам? — с улыбкой уточнил У Цзяньху. Жун Чжао отвернулся: — Мне это неинтересно. — Хорошо, — У Цзяньху нисколько не расстроился. — Тогда я выберу на свой вкус. Указав на понравившийся узор, он попросил мастера сделать фонарь прямо сейчас, так что им пришлось немного подождать. Бросив короткое «я пройдусь немного вперёд», Жун Чжао развернулся и зашагал прочь. У Цзяньху проводил его взглядом, но следовать за мужчиной не стал. Жун Чжао двигался по прямой, внимательно разглядывая окрестности и постепенно растворяясь в этой праздничной суете. Вскоре тропа вывела его на мост Уцяо. Он замер у перил, любуясь тем, как отражения звёзд, луны и праздничных огней мирно колышутся на речной глади. Стоило слегка повернуть голову, как в поле зрения сразу попал У Цзяньху. Тот по-прежнему стоял внизу у самого берега, скрестив руки на груди и проявляя редкое для своей натуры терпение в ожидании, пока мастер закончит работу над фонарём. Этот вечно легкомысленный, не знающий преград человек порой умудрялся демонстрировать столь трогательные и детские порывы. Мужчина внизу словно почувствовал на себе чужой взгляд и резко повернул голову. Сквозь пелену ночной прохлады и бескрайнее очарование этой ночи их взгляды пересеклись, и всё невысказанное беззвучно отразилось в этом единственном мгновении. Забрав готовый фонарь, У Цзяньху устремился вперёд навстречу ночному ветру, взмыл в воздух и опустился на мост. Сохраняя привычную элегантную манеру и пряча в уголках губ лукавую улыбку, он негромко спросил: — Кого же молодой господин Юньцзэ дожидается на этом мосту нынешней ночью? Жун Чжао пристально посмотрел на него и тихо ответил: — Того, кто предначертан мне самой судьбой. На лице У Цзяньху отразилось ещё более глубокое удовлетворение, и он протянул ему праздничный фонарь. Несмотря на прошлые слова об отсутствии интереса, Жун Чжао протянул руку и принял дар. Опустив взор, он некоторое время разглядывал подарок, после чего на его губах тоже расцвела мягкая улыбка. Он уже собирался что-то сказать, как вдруг его лицо окаменело, а ледяной, пронзительный взгляд метнулся к противоположному краю моста. — Что случилось? — поинтересовался У Цзяньху. — Жалкий воришка, — процедил Жун Чжао. Сунув фонарь обратно в руки мужчины, он сорвался с места и бросился в погоню. Когда У Цзяньху нагнал его, Жун Чжао уже зажал беглеца в глухом, безлюдном переулке. Мелкий воришка, чья сила невидимости оказалась безжалостно разрушена, стоял перед ним на коленях. К его шее было прижато лезвие меча, а сам он, дрожа всем телом, протягивал на раскрытых ладонях мешочек цянькунь, который только что умудрился незаметно срезать с чужого пояса. Из его рта без умолку сыпались мольбы о пощаде: — Возвращаю, всё возвращаю! Пощадите, господин, мои слепые глаза не признали в вас великого мастера, смилуйтесь, сохраните жизнь... Нынешним вечером Жун Чжао пребывал в прекрасном расположении духа, к тому же вещь вернулась к владельцу, так что расправой он себя утруждать не собирался. Однако стоило ему убрать оружие и повернуться спиной, как воришка внезапно пошёл в яростную атаку. Вот только Жун Чжао не успел сделать и движения, как тело нападавшего в то же мгновение сокрушительно взорвалось изнутри. Потоки крови вперемешку с мозговым веществом брызнули во все стороны, осколки костей с глухим стуком ударились о каменные стены и посыпались на землю, а на месте живого человека в долю секунды осталась только кровавая лужа. Всё произошло буквально за пару вдохов. От неожиданности Жун Чжао замер на месте, а его одежда оказалась забрызгана кровавой грязью. Вошедший в переулок У Цзяньху при виде этой картины недовольно нахмурился. — Что здесь стряслось? — спросил он. Лицо Жун Чжао сделалось бледным от отвращения: — Сам не знаю. Он вдруг взорвался без всякой видимой причины, его буквально разнесло на куски, хотя я к нему даже не прикоснулся. У Цзяньху опустил взор на багровую лужу, в которой плавали костные обломки, и в его глазах тоже мелькнуло явное недоумение. Сделав знак спутнику, он скомандовал: — Для начала уйдём отсюда. Немного подумав, Жун Чжао направил мысленное послание по духовной связи, приказывая своим людям прибыть на это место и во всём разобраться. Едва они покинули переулок, в лицо дунул прохладный ночной ветер, однако Жун Чжао по-прежнему отчётливо ощущал преследовавший его невыносимый запах крови и гнили. У Цзяньху поднял руку и с помощью духовной энергии очистил его одежду и тело от следов грязи. Жун Чжао поднял глаза, наблюдая за его движениями, а У Цзяньху с мягкой улыбкой поинтересовался: — Всё ещё чувствуешь себя скверно? Может, найдём поблизости постоялый двор, чтобы ты мог нормально искупаться? Время близилось к полуночи, возвращаться в орден в таком виде не имело смысла, поэтому Жун Чжао без долгих раздумий кивнул: — Веди. Они отыскали тихий, уединённый постоялый двор вдали от оживлённых кварталов и арендовали отдельный закрытый дворик с небольшим домом. Спустя несколько минут расторопный слуга доставил в покои бочку с горячей водой и лёгкие закуски. Жун Чжао скинул верхний халат и, заметив, что У Цзяньху продолжает неподвижно стоять рядом, сделал знак рукой: — Выйди. — Позволь мне помочь тебе с омовением, — У Цзяньху с самым невозмутимым видом принялся закатывать рукава, шагая к нему. Не дожидаясь, пока Жун Чжао выразит протест, он с исключительным бесстыдством добавил: — Обещаю, я действительно просто помогу тебе вымыться и не стану делать ничего лишнего. Жун Чжао просто отвёл взгляд и позволил ему поступать как вздумается. Одеяния слой за слоем падали на пол, и взгляд У Цзяньху медленно скользил по обнажающемуся телу: безупречные, точёные линии мускулов, кожа белизной, напоминающей нефрит наивысшего качества. Человек, чья гордость всегда казалась абсолютно неприступной, теперь стоял перед ним полностью обнажённым. У Цзяньху одной рукой приобнял его за талию, и его пальцы медленно поползли вниз по чужой груди. — Прекрати творить глупости, — Жун Чжао перехватил его ладонь. — Не паясничай. У Цзяньху только глухо рассмеялся. Перестав обращать на него внимание, Жун Чжао развернулся и погрузился в наполненную горячей водой бочку. У Цзяньху зашёл со спины, аккуратно перекинул его длинные волосы через край и принялся бережно растирать тому спину. Жун Чжао прикрыл глаза и откинулся назад, полностью расслабляясь под этими прикосновениями. Мужчина опустил взгляд: лицо Жун Чжао выражало крайнее утомление и истому, и, что случалось невероятно редко, сейчас он полностью снял перед ним всю привычную защиту. В тот момент, когда Жун Чжао уже начал погружаться в сон, из внешней комнаты донёсся едва уловимый шорох. У Цзяньху вскинул глаза, устремив взор на дверь, после чего наклонился к самому уху юноши: — Понежься в воде ещё немного, мне нужно ненадолго выйти. Жун Чжао издал ленивое и глухое «хм». У Цзяньху толкнул дверь и вышел наружу, однако далеко отходить не стал. Сквозь тонкую бумагу оконного переплёта Жун Чжао по-прежнему мог видеть силуэт его фигуры. К мужчине явилось несколько человек, судя по всему, преданные воины, прибывшие с докладом. До слуха Жун Чжао то и дело долетали обрывки фраз: речь шла о текущем положении дел в Южных землях и скрытых распрях внутри ордена Хаолань. У Цзяньху даже не пытался говорить тише, и принесённые его подчинёнными сведения оказывались куда более точными и детальными, нежели отчёты, что поступали от собственных лазутчиков Жун Чжао. Вот только главе ордена сейчас не было ни малейшего желания вникать в суть этих интриг. Повернув голову, он заворожённо созерцал отражающийся на оконной бумаге чёткий профиль чужого лица. Приподняв руку, он принялся беззвучно обводить контуры этого силуэта пальцами прямо по воздуху. В самом конце разговора до него донёсся вопрос У Цзяньху: — Чтобы живой и здоровый человек без всякой видимой причины внезапно взрывался изнутри, сталкивались ли вы с подобным прежде? Прибывшие воины какое-то время негромко совещались, после чего один из них ответил: — Пока мы держали путь из Южных земель, на дорогах действительно доводилось слышать подобные слухи. Такие случаи происходили уже несколько раз, а единожды нам даже посчастливилось узреть это собственными глазами. Никаких предвестников действительно нет: человек может мирно вести беседу и в следующее мгновение просто разлетается на куски. Вот только истинная причина этого феномена нам по-прежнему неизвестна. — Проведите самое тщательное расследование, — отдал приказ У Цзяньху. Когда он вернулся в покои, Жун Чжао уже закончил омовение и переоделся в новые одежды, купленные по пути на постоялый двор. Длинные волосы были небрежно перекинуты за плечо, от всего его тела исходило лёгкое тепло и влажный пар после купания, а сам он стоял у окна, созерцая ночные пейзажи. Оставленный на столике праздничный фонарь горел мягким светом, окрашивая его профиль в тёплые янтарные тона. У Цзяньху подошёл ближе и, заметив, как в чернильной вышине один за другим вспыхивают и устремляются вверх небесные фонарики, тихо спросил: — В день Праздника Подношения Небесной Милости то, о чём ты просил у небес, была ли это абсолютная свобода, избавление от оков и возможность жить по собственной воле? — Это не так-то просто, — отозвался Жун Чжао, пока бескрайнее море далёких огней отражалось в его глазах. — Ты вот в прошлом жил исключительно так, как велело сердце, но за всё приходится платить свою цену. Посмотри на себя теперь: Союз Бессмертных объявил тебя всеобщим врагом. — Если не попытаться, то как узнать наверняка? — не согласился У Цзяньху. Немного подумав, Жун Чжао согласно кивнул. У Цзяньху протянул руки, привлекая его к себе, и уткнулся носом в чужую шею, делая глубокий вдох: — Ты так приятно пахнешь. В его голосе не было и капли пошлости, эти слова походили на тихий, сонный бред. Жун Чжао встретился с ним взглядом: — Что за глупости ты несёшь? — Я серьёзно, — голос У Цзяньху стал ещё тише. — Когда наступит день, когда ты наконец позволишь мне разделить с тобой ложе? Жун Чжао предпочёл уклониться от прямого ответа: — Когда у меня появится соответствующее настроение. У Цзяньху крепче прижал его к себе, уткнувшись лицом в изгиб шеи, и окончательно затих. Этот его жест, столь сильно напоминающий безмолвное выпрашивание ласки, заставил Жун Чжао на секунду лишиться дара речи. Он приподнял руки, обнимая его за плечи, и спустя долгое время глухо обронил: — У Цзяньху, подобное поведение совершенно на тебя не похоже. Мужчина тут же переспросил: — И какой же я в твоих глазах? — Во всяком случае, точно не такой. Жун Чжао и сам толком не знал, как облечь свои мысли в слова. С самого детства он привык считать себя абсолютно одиноким, однако позже, узнав У Цзяньху поближе, осознал, что сокрытое в душе этого человека одиночество ничуть не уступает его собственному. Они обладали абсолютно идентичной натурой: привыкшие полагаться исключительно на себя, никогда и ни перед кем не раскрывавшие душу до конца. — Когда я был ребёнком, один прорицатель предсказал мне судьбу, — голос У Цзяньху звучал так, словно доносился из далёкого сна. — Он заявил, что мне суждено нести на себе проклятие звезды-одиночки (天煞孤星, tiānshà gūxīng — рок тотального одиночества, приносящий гибель всем близким). Поначалу я не верил в эту чушь, но затем моя мать погибла, и я остался совершенно один. Жун Чжао повернул голову, пристально вглядываясь в его глаза: — И теперь ты поверил в пророчество? — Нет, — отрезал У Цзяньху. — Пока мой законный спутник по-прежнему согласен принимать меня, я никогда не поверю в эти сказки. — У Цзяньху, — дыхание Жун Чжао коснулось его лица. — Можешь даже не пытаться давить на жалость, со мной эти трюки не пройдут. — И какие же трюки способны на тебя подействовать? — с тихим смешком спросил У Цзяньху. — Просвети меня, молодой господин Юньцзэ, я весь во внимании. Вот теперь он снова стал самим собой. Жун Чжао зафиксировал взгляд на его глазах и весомо, слово за словом, произнёс: — Я ведь уже говорил: всё зависит исключительно от твоего поведения. — Жун Чжао, нынешней ночью мы находимся за пределами ордена Юаньсы, так что ты больше не можешь выставлять передо мной свои правила и запреты, — напомнил ему У Цзяньху. Жун Чжао мгновенно уловил скрытый подтекст его слов: — Так ты намеренно выманил меня сюда, всё было спланировано заранее? — Но ведь ты сам согласился пойти со мной. Договорив, он подхватил Жун Чжао на руки и перенёс на кровать. Опустившись на мягкие простыни, Жун Чжао обвил руками его шею, заставляя их лица оказаться вплотную друг напротив друга: — У Цзяньху, когда в прошлый раз я говорил, что мы больше никогда не увидимся, я был предельно серьёзен. — И тебе действительно хватило бы духу отпустить меня? — У Цзяньху опустился рядом, нависая сверху. — Даже если бы не хватило, у меня не оставалось бы выбора. Если бы ты твёрдо решил следовать своей дорогой, я бы не стал удерживать тебя силой, — пальцы Жун Чжао принялись медленно поглаживать его шею сзади. — Но раз уж ты вернулся сам, можешь даже не думать о побеге. Я этого не позволю. — Хорошо, я никуда не уйду, — отозвался У Цзяньху. Он придвинулся ещё ближе, соприкасаясь лбом со лбом Жун Чжао и намертво переплетая их пальцы в замке. Красные нити судьбы на их запястьях вспыхнули обжигающим жаром. — Отныне ты больше никогда не посмеешь оставить меня одного, — в глазах Жун Чжао дрожали отсветы огней, подозрительно напоминающие непролитые слёзы. — Больше никогда. После секунды оглушительной тишины У Цзяньху глухо ответил: — Да. На губах Жун Чжао расцвела улыбка, и он потянулся вперёд, вовлекая его в поцелуй. Это было долгожданное, яростное сплетение губ и языков, в котором они жадно поглощали дыхание друг друга. Судорожный вздох замер в груди, отдаваясь трепетом в самом сердце и заполняя всю душу безграничным восторгом. У Цзяньху захлестнула слишком мощная волна эмоций: запустив пальцы в рассыпавшиеся волосы Жун Чжао, он принялся целовать его с неистовой, всекрушающей страстью. В нахлынувшем желании они полностью поглотили друг друга, и в этой близости не оставалось места ни сдержанности, ни притворству, что копилось между ними долгие месяцы. Жун Чжао вцепился в его волосы. В какой-то момент, окончательно теряя связь с реальностью, он повернул голову и бросил мимолётный взгляд на окно: там, в ночной вышине, бескрайнее море небесных фонариков сливалось в единое целое с россыпью далёких звёзд, расплываясь перед его затуманенным взором. — Старший брат... — его голос сорвался на едва слышный, тихий вздох. У Цзяньху резко наклонился ниже, собой полностью заслоняя от него сияние ночного неба и становясь единственным, что ещё мог видеть Жун Чжао. — Назови меня иначе. В голосе У Цзяньху сквозила мягкость, которая мешалась с непреклонным, властным требованием. В этот миг его истинная натура наконец полностью вырвалась на свободу. Жун Чжао судорожно закусил губу, но всё же предпочёл уступить его желанию: — Супруг... Голос его растворился в прерывистом дыхании. В конце концов волна страсти унесла обоих далеко от берегов привычной сдержанности, и в этом слиянии не осталось ничего, кроме друг друга. Глубокой ночью за окном зашумел проливной дождь. Жун Чжао спал крепким, беспробудным сном. У Цзяньху аккуратно подоткнул со всех сторон одеяло, после чего остался сидеть на самом краю постели, не сводя с него глаз. В блеклых отсветах угасающего пламени свечи прекрасное лицо Жун Чжао выражало редкое умиротворение и покой. У Цзяньху приподнял руку и едва ощутимым, невероятно осторожным движением коснулся его щеки, словно боялся ненароком разрушить это мгновение. Та брошенная Жун Чжао фраза «отныне ты больше никогда не посмеешь оставить меня одного» хоть и получила его твёрдый ответ, на самом деле заставила мужчину ощутить укол вины. Особенности текущего состояния собственной культивации он скрывал вовсе не из злого умысла, однако каждый раз, сталкиваясь с чистым, проницательным взглядом этих прекрасных глаз, он попросту не находил в себе сил озвучить правду. Ему до смерти не хотелось вновь увидеть, как в этом взоре вспыхивает горькое разочарование. В укутавшей мир ночной тишине слышался лишь непрекращающийся стук дождевых капель, мерно отдававшийся глухой тоской в самой глубине сердца. Подобная меланхолия никогда не была ему свойственна, однако стоило делу коснуться Жун Чжао, как он раз за разом нарушал все собственные правила. У Цзяньху наклонился ниже, вновь соприкасаясь лбом со лбом спящего. Потоком духовной энергии он погасил последнюю свечу и в наступившей кромешной тьме с исключительным трепетом, словно величайшую драгоценность, прижал этого человека к себе.