«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

Великая церемония восхождения на пост главы ордена ордена Юаньсы была приурочена к первому дню весны, отчего празднество вышло необычайно пышным и грандиозным. Спустя целый год защитный барьер главных ворот ордена распахнулся вновь, дабы встретить многочисленных гостей со всех уголков поднебесной. У Цзяньху прибыл в город Бянь за три дня до начала торжества. Попутно присвоив пригласительный билет одного из проходивших мимо вольных практиков, он без труда проник на территорию ордена. Поскольку мужчина полностью сокрыл бушующую внутри ауру духовного давления и до неузнаваемости изменил черты лица, его неприметный силуэт затерялся в толпе, не привлекая лишнего внимания. Весь горный хребет Цзысяо от подножия до самых вершин предстал полностью обновлённым. Хотя отстроенный заново дворец Цзысяо уступал прежнему в былой роскоши и великолепии, его величественные очертания, устремлённые высоко в облака, теперь казались ещё более строгими и священными. Белоснежные ступени из небесной яшмы тянулись от самого подножия к вершине, напоминая дорогу в обитель бессмертных небожителей, и когда на этой лестнице показался знакомый силуэт, зрелище походило на сошествие верховного божества. У Цзяньху устремил взор к небесам, однако его посадочное место располагалось у самого подножия горы, позволяя созерцать происходящее только издалека. Там, на самой границе облаков, Жун Чжао неподвижно стоял лицом к ветру, его белоснежные одежды с широкими рукавами и полы халата яростно развевались, являя миру подлинный лик бессмертного мастера. В назначенный благословенный час сотни птиц завели звонкую песнь, а священные облака принесли с собой знамения удачи. Посреди бескрайнего сияния небесной зари Жун Чжао величественно поднялся по ступеням, ступив на вершину жертвенного алтаря, дабы принести подношение предвечному небесному дао, зажечь священный огонь и принять верховную печать главы ордена. Оглушительный звон колокола разнёсся над горами и морями. Эта сцена навечно запечатлелась на сетчатке глаз У Цзяньху, оставляя неизгладимый след в его душе. Жун Чжао стоял в самом центре ярчайшего небесного света, окружённый со всех четырёх сторон бесконечными хвалебными одами и восхищёнными возгласами. У Цзяньху сделал глоток вина прямо из горла кувшина, мысленно признавая, что всё складывается наилучшим образом, и более прекрасного исхода для юноши было не пожелать. Торжественные мероприятия по случаю вступления в должность продолжались несколько дней. Гости постепенно разъезжались, и в стенах ордена наконец воцарился былой покой. Во дворце Цзысяо управляющий аккуратно переписал в свиток подношения от всех орденов и почтительно поднёс список на ознакомление Жун Чжао. Юноша без особого интереса принял реестр подарков и небрежно перелистнул несколько страниц. Ознакомившись с дарами от наиболее крупных и влиятельных сект, он мысленно зафиксировал ситуацию, намереваясь отложить чтение, однако перед тем, как вернуть свиток слуге, его взгляд внезапно замер на последних страницах. В самом конце значилась короткая запись: «Сто штук божественной яшмы». При этом имя дарителя напротив графы полностью отсутствовало. — Что это значит? — спросил он. Управляющий поспешно приблизился и, бросив взгляд на указанную пальцем строку, поспешил дать объяснения: — Мы также направили приглашения некоторым вольным практикам, обладающим высокой репутацией в поднебесной. На этих двух последних страницах зафиксированы принесённые ими подношения. Что же касается отсутствия имени, то этот человек, по всей видимости, сам настоял на сохранении анонимности, пожелав скрыть сведения о себе. Жун Чжао произнёс глубоким голосом: — Кто именно принёс этот дар? Тебе довелось лично видеть его? — Нет, — неловко признался управляющий. — Придётся расспросить тех адептов, что занимались непосредственной регистрацией подношений у ворот. Однако в тот день поток гостей был слишком велик, и они вряд ли запомнили лицо обычного вольного практика. Жун Чжао пристально всматривался в эти четыре иероглифа (神玉百枚, shényù bǎi méi — сто штук божественной яшмы), после недолгого молчания спокойным тоном распорядился: — Принеси это подношение мне. Управляющий принял приказ и поспешно удалился. Жун Чжао откинулся на спинку кресла, стараясь ни о чём не думать, и полностью расслабил разум, однако в душе его по-прежнему колыхалась бесконечная усталость. Спустя примерно полчаса управляющий вернулся, бережно удерживая в руках сделанную из чёрного дерева шкатулку цянькунь и передал её Жун Чжао. Вместе с ним в зал вошёл мелкий служащий, занимавшийся в тот день регистрацией подарков, который действительно сохранил некоторые воспоминания о таинственном госте. — Этот человек явился в полном одиночестве, предъявив приглашение для вольных практиков. Внешность его была самой заурядной, да и сам он не отличался многословием. Когда после передачи дара я спросил, как именно записать его имя в реестр, он ответил, что в этом нет нужды, велев просто указать сто штук божественной яшмы. Я из любопытства поинтересовался, что представляет собой эта яшма, однако он отказался раскрывать подробности, только обронив, что глава ордена сразу всё поймёт, стоит ему взглянуть на вещи. Управляющий нерешительно спросил: — Глава ордена, не кажется ли вам, что в этом деле кроется какой-то подвох? Не дождавшись ответа, слуги с сомнением приподняли головы и увидели, что Жун Чжао опустил взор, пристально разглядывая шкатулку цянькунь. Выражение его глаз не позволяло разгадать истинные мысли юноши, однако от его безмолвного силуэта исходила такая тяжёлая аура, что сердца присутствующих невольно затрепетали. — Глава ордена... — Выметайтесь оба. Жун Чжао разомкнул губы, безжалостно выпроваживая слуг из зала. С помощью духовной энергии он снял ограничительную печать со шкатулки цянькунь, и деревянный ларец из чёрного дерева в то же мгновение увеличился в размерах в несколько раз. Стоило юноше приподнять крышку, как наружу хлынули густые потоки бессмертной ци, а внутри обнаружились аккуратные ряды божественной яшмы. Они были уложены ровно по четыре штуки в пять рядов, образуя пять идеальных слоёв, что в сумме составляло ровно сто камней. На внутренней стороне крышки оказалась закреплена короткая записка, исписанная размашистым, летящим почерком того самого человека: «Поздравляю с восхождением на пост главы ордена, береги себя». Жун Чжао долгое время всматривался в эти строки, после чего с силой захлопнул крышку шкатулки и устало прикрыл глаза. После завершения торжественной церемонии внутренние дела бессмертного ордена Юаньсы постепенно вернулись в привычное русло. На данный момент первоочередной задачей являлся всеобщий набор новых учеников, дабы восполнить опустевшие ряды после затяжной войны. В этот раз число подавших заявки на участие превзошло все мыслимые ожидания. Орден Юаньсы изначально занимал лидирующую позицию среди всех кланов Восточного континента, а ныне его статус и вовсе взлетел на недосягаемую высоту, отчего каждый практик мечтал примкнуть к этой великой силе. Первичные испытания проходили за пределами главных ворот, на склонах горы Бянь. Жун Чжао, стоило ему выкроить свободную минуту, лично отправлялся созерцать поединки, что невероятно воодушевляло юных адептов. Каждому было ведомо: если удастся привлечь благосклонный взор нового главы ордена и стать его личным учеником, перед человеком откроются безграничные перспективы для стремительного взлёта. По этой причине стоило Жун Чжао показаться на смотровой площадке, как все присутствующие на арене практики преисполнялись небывалого азарта, выкладываясь на полную мощность ради единственного шанса заявить о себе. В самом этом факте не было ничего дурного, однако среди участников неизбежно находились те, в чьих умах зарождались коварные замыслы, толкающие их на непозволительные поступки. В этот день на боевой арене ярче всех проявил себя юный мастер меча. Каждое его движение и выпад неуловимо напоминали былую манеру самого Жун Чжао в годы юности, что привлекало к нему немало внимания. Даже сам глава ордена невольно задержал на нём свой взор чуть дольше обычного. Юноша впервые за долгое время остался созерцать поединки до самого конца, и стоило финальному бою завершиться, как он поднялся со своего места, собираясь покинуть площадку. В это самое мгновение молодой практик внезапно выкрикнул во весь голос, заставив его замереть: — Молодой господин Юньцзэ! Жун Чжао остановился и обернулся к нему, сохраняя полное безмолвие. Юнец, расценив это молчание как проявление интереса и решив, что ему улыбнулась судьба, поспешно сложил ладони в приветственном жесте: — Младший по имени Синь Мэн уже очень давно восхищается молодым господином Юньцзэ. Я всем сердцем желаю войти в вашу личную обитель и уповаю на вашу благосклонность! Среди толпы мгновенно пронёсся гул удивления. Хотя подавляющее большинство присутствующих лелеяли в душе точно такие же амбиции, этот юноша стал первым, кто осмелился столь открыто заявить о своих притязаниях перед лицом многотысячной толпы. Выражение лица Жун Чжао не выдавало никаких эмоций, он лишь сухо спросил: — И какими же талантами ты обладаешь? — Я с самых малых лет следовал за отцом, постигая искусство меча, и ни на день не прекращал упорных тренировок. Ныне мне исполнилось полных семнадцать лет, и пусть я не могу похвастаться великими свершениями на пути меча, однако среди сверстников смею именовать себя лучшим. Стоило этим словам сорваться с его губ, как ропот среди зрителей стал ещё громче. Какая небывалая дерзость и хвастовство. Жун Чжао, однако, задал следующий вопрос: — Ведомо ли тебе, сколько именно этапов включает в себя отбор учеников в орден Юаньсы? Юнец уверенно ответил: — Первичные испытания, второй тур отбора, за которыми следуют арена поединков, масштабная битва тысячи практиков и финальное сражение сотни лучших. Только те двадцать человек, что сумеют удержаться до самого конца, получат возможность быть избранными главой ордена или старейшинами в качестве личных учеников. — Раз уж тебе всё прекрасно известно, с какой стати ты требуешь от меня принять тебя в ученики, когда завершился всего лишь первый этап испытаний? Хвастун совершенно не уловил ноток нарастающего раздражения в голосе Жун Чжао, решив, будто эти расспросы являются частью скрытой проверки его воли, и с абсолютной уверенностью заявил: — Я полностью уверен в собственных силах и не сомневаюсь, что сумею пробиться в финальную сотню, заняв место в первой двадцатке лучших. — И со сколькими же сильными противниками тебе довелось скрестить клинки? Принимал ли ты участие в недавнем Великом Турнире Союза Бессмертных? Какое место тебе удалось занять? — В период проведения соревнований я находился в уединённой медитации, непрерывно совершенствуя навыки, однако... — Значит, ни в чём подобном ты не участвовал, — ледяным тоном оборвал его Жун Чжао. — Обычный юнец, едва покинувший родные стены и не видавший подлинного мира, смеет разбрасываться громкими заявлениями, именуя себя лучшим среди сверстников. Первичный отбор ещё даже не подошёл к концу, а ты уже требуешь, дабы я, глава ордена, лично взял тебя под своё крыло. Подобное поведение уже нельзя назвать избыточной верой в себя, это чистой воды высокомерие (狂妄自大, kuángwàng zìdà — о крайней спеси и заносчивости). Лицо стоящего внизу юноши мгновенно потеряло краску, и он попытался было оправдаться: — Я вовсе не это имел в виду... — Более всего в этой жизни я презираю именно высокомерных невежд, — Жун Чжао безжалостно прервал его на полуслове и, более не удостаивая хвастуна даже взглядом, развернулся, дабы уйти. Молодой практик замер с мертвенно-бледным лицом. Подобный публичный выговор от самого главы ордена фактически ставил крест на его планах примкнуть к Юаньсы, да и в будущем, реши он податься в любую другую крупную фракцию, стоит кому-то упомянуть об этом позорном инциденте, о блестящих перспективах можно было позабыть навсегда. Возможно, он никак не мог смириться с подобным крахом, а быть может, разум его окончательно помутился от отчаяния, но юнец внезапно взмыл в воздух, намереваясь силой преградить путь Жун Чжао. Однако прежде чем он успел приблизиться к силуэту главы, навстречу ему устремилась резкая вспышка энергии меча. Совершенно не готовый к подобному отпору наглец получил сокрушительный удар в область поясницы и кубарем полетел вниз, рухнув прямо на арену и мгновенно закашлявшись кровью. Удар нанёс один из гвардейцев дворца Цзысяо, сопровождавших главу ордена во время визита. Жун Чжао даже не обернулся на стоны упавшего смутьяна, его взор сфокусировался на фигуре стоящего позади стражника, после чего юноша замер. Человек стоял с низко опущенной головой, демонстрируя абсолютную покорность и сдержанность. Однако в тот миг его реакция превзошла скорость всех присутствующих на площади мастеров: он нанёс удар практически в то самое мгновение, когда безумный юнец только оторвался от земли. Жун Чжао внимательно всматривался в его черты лица. То была самая заурядная, ничем не примечательная внешность. Личных гвардейцев во дворце Цзысяо насчитывалось слишком много, отчего даже встреть он этого человека прежде, в памяти не осталось бы никаких зацепок. Да и давешний выпад меча казался самым обыкновенным, а успех атаки обуславливался лишь тем, что обезумевший юнец полностью раскрылся для удара. Мысли Жун Чжао стремительно сменяли друг друга, однако после долгого молчания он так и не проронил ни единого слова, продолжив свой путь. Стражник поднял голову, устремив взор на удаляющуюся спину главы, после чего скрыл бушующие в глазах эмоции и вместе с остальными гвардейцами последовал за господином. По возвращении во дворец Цзысяо Жун Чжао предстояло заняться решением текущих административных вопросов. Он никогда не перепоручал ведение важных дел сторонним людям, оттого спокойно расположился за письменным столом, планомерно разбирая один официальный свиток за другим. Не желая, чтобы кто-то отвлекал его от работы, он заблаговременно выставил из зала всех прислуживающих слуг-демонов. Смеркалось, вечерние сумерки постепенно сгущались над горами, и юноша почувствовал, как на него накатывает сильная усталость и дремота. Наклонив голову вбок, он опёрся рукой о висок и плавно прикрыл глаза. Нёсший дежурство у дверей стражник слегка повернул голову назад и застал именно эту картину: Жун Чжао сидел у самого окна в лучах угасающей вечерней зари, полностью растворившись в безмолвии сна. Мужчина заворожённо всматривался в этот силуэт в течение нескольких мгновений, после чего неуловимым движением пальцев высвободил тонкую струю духовной энергии. Подхватив покоившийся на стуле плотный плащ, поток бережно опустил ткань на плечи спящего юноши. Когда Жун Чжао вновь разомкнул веки, за окном уже прочно утвердилась глубокая ночная тьма. Он опустил взор, коснувшись пальцами воротника наброшенного на плечи плаща, и после долгого безмолвия негромко произнёс: — Зайди. Дежуривший за дверью гвардеец бесшумно переступил порог и, склонив голову, уважительным, приглушённым тоном спросил: — Каковы будут приказания главы ордена? В зале воцарилась тишина, створки дверей с тихим щелчком сомкнулись за спиной вошедшего, и в то же мгновение раздался холодный голос Жун Чжао: — У Цзяньху, и долго ты намерен продолжать этот маскарад? Стоящий перед ним человек медленно поднял голову, устремив на юношу свой лишённый всякого тепла взор: — Ты всё-таки заметил. Маскировочные чары на его лице мгновенно рассеялись, обнажая подлинный облик, который действительно принадлежал У Цзяньху. Жун Чжао одарил его ледяным взглядом, после чего поднялся со своего места, снял со стеллажа ту самую шкатулку цянькунь и с глухим стуком опустил её на письменный стол: — Что всё это значит? Осознал, что дорога к небесному вознесению закрыта, и решил разыграть эту шутовскую комедию, подбросив камни мне? — Жун Чжао, неужели ты извечно будешь судить о моих поступках со столь предвзятой позиции? — в голосе У Цзяньху послышался тихий вздох, похожий на раскаяние. — А как иначе? — в глазах юноши вспыхнула неприкрытая издёвка. — Будь этот путь открыт, ты бы в это самое мгновение уже наслаждался статусом верховного божества, с какой стати тебе топтать эту землю подле меня? — Моё прошлое полно скверны, и твоё недоверие абсолютно заслуженно, я не стану оправдываться, — У Цзяньху даже не попытался возразить. — Открыта ли дорога к небесам, ты без труда сможешь проверить лично. Я дарую эту божественную яшму тебе, Жун Чжао. Если в твоём сердце есть такое желание, ты можешь совершить это восхождение. Взгляд Жун Чжао стал ещё холоднее: — Неужто ты полагаешь, будто я стану цепляться за твои подачки? — Тогда чего именно ты желаешь? — спросил У Цзяньху, делая шаг вперёд. — В тот день в лесу ты обронил слова о вечной разлуке. Если бы перед тобой открылась возможность разорвать узы нашей брачной клятвы, ты ведь без колебаний пошёл бы на это, не так ли? Жун Чжао продолжал мрачно молчать, что являлось безмолвным подтверждением его слов. Будь у него способ уничтожить брачную связь, он бы незамедлительно им воспользовался. У Цзяньху горько усмехнулся: — Уничтожить брачный союз не так уж трудно. Стоит мне испустить дух, как и метка в ту же секунду исчезнет без следа. Мужчина приблизился вплотную, и покоившийся на его поясе заурядный клинок стражника в то же мгновение обратился в истинный меч Дяньмо. Обнажив лезвие, он протянул рукоять Жун Чжао: — Брезгуешь ты моими дарами или нет, но раз уж прямая дорога к небесному вознесению лежит прямо перед тобой, отчего бы не сделать этот шаг. Я предоставляю тебе этот шанс. Лиши меня жизни прямо сейчас, узы нашей клятвы падут, и ты сможешь беспрепятственно взойти на небеса. Используй этот клинок, дабы не осквернять кровью твой собственный меч Юньцзэ. — Для кого ты устраиваешь это театральное представление? — Жун Чжао даже не взглянул на протянутое оружие. — Или мне стоит спросить прямо: какие скрытые мотивы побудили тебя приложить столько усилий, дабы тайно проникнуть в орден Юаньсы? Чего именно ты пытаешься добиться от меня на этот раз? — Никаких мотивов нет, это не обман, — У Цзяньху неотрывно всматривался в эти полные леденящего холода глаза, которые, несмотря на выстроенную стену отчуждения, сейчас находились в непосредственной близости от него. И этот подлинный, живой Жун Чжао перед его взором после долгих дней хмельного угара наконец принёс в его истерзанную душу долгожданные капли умиротворения. — Жун Чжао, отныне, чего бы ты ни пожелал в этой жизни, я исполню любое твоё стремление. Юноша лишь счёл эти речи верхом абсурда. Как мог подобный человек обладать искренними чувствами? Он не сдержался и презрительно хмыкнул: — У Цзяньху, произнося подобные речи, ты сам не находишь их нелепыми? — Я действительно поднимался на вершину пика Тяньцзи, и божественная яшма в самом деле пробудила ото сна священное древо, — хриплым, надрывным тоном произнёс У Цзяньху. — Я провёл под его кроной ровно семь дней, осушив немало кувшинов с вином. И все эти дни мои мысли были заняты одним только тобой. Я без конца прокручивал в голове твои слова о том, что нам более не суждено встретиться, вспоминал тот выбор из двух вариантов, что ты предоставил мне в прошлом, и твой вопрос о том, что ждёт меня после обретения божественности. Я осознал, что не вынесу вечной разлуки с тобой, а каково оно, быть богом, мне более не интересно. Если судьба заставляет сделать выбор в пользу чего-то одного, я выбираю только тебя. Однако в глазах Жун Чжао не отразилось ни капли сочувствия или веры. Он оставался непреклонен: словам У Цзяньху от начала и до конца он не верил ни на единый миг. — Путь к небесному вознесению абсолютно реален, — в полумраке безмолвного зала голос У Цзяньху звучал до предела глухо и натянуто. — Достаточно полностью стереть узы брака, и дорога откроется. Разве ты не желаешь отправиться туда? Жун Чжао нахмурился, словно не до конца понимая истинный смысл этих речей. — Стоит уничтожить брачную клятву, как божественное древо признает твою чистоту, позволяя беспрепятственно завершить восхождение, — У Цзяньху резко перехватил ладонь юноши, соединяя их пальцы вместе, и потоком мысленной связи заставил его воочию узреть те сцены, что происходили в его собственном божественном сознании на вершине пика Тяньцзи среди бушующего хаоса. — Я никогда не стану вторым У Цао, — пробормотал У Цзяньху, силой вкладывая рукоять меча Дяньмо в ладонь Жун Чжао, в то время как его собственная рука скользнула к самому острию. Крепко сжав обнажённое лезвие пальцами, он с силой направил остриё клинка прямо себе в область сердца. — В прошлом ты утверждал, что собственноручно оборвёшь мою жизнь. Что ж, я предоставляю тебе этот шанс прямо сейчас: забирай божественную яшму, забирай и мою жизнь, я отдаю её тебе. Острое лезвие мгновенно окрасилось багровой кровью. Тёмные капли стекали по пальцам У Цзяньху, смешиваясь с той жидкостью, что уже вовсю проступала из рассечённой кожи на груди, однако мужчина, продолжая крепко удерживать клинок Дяньмо, принялся медленно погружать его в собственное сердце. Жун Чжао на секунду потерял самообладание. Перед его мысленным взором всё ещё стояли картины из чужих воспоминаний, где этот человек под ударами землетрясения срывается с вершины пика Тяньцзи и летит в бездну. Инстинктивно сжав рукоять оружия, он в следующее же мгновение сфокусировал взгляд на сочащейся по лезвию крови и, резко сузив зрачки, резким рывком выдернул клинок из ладони У Цзяньху. — Какого чёрта ты творишь?! — сквозь зубы процедил он, едва ли не срываясь на крик. — Я ведь уже ясно дал понять: мне не нужны твои щедрые подношения! — Жун Чжао, неужто у тебя просто не поднимается рука? — У Цзяньху хрипло, надрывно рассмеялся. — В таком случае оставь её себе. Моя жизнь отныне всецело принадлежит тебе, и в тот день, когда ты сочтёшь нужным, ты сможешь забрать её в любое мгновение. Жун Чжао с силой отшвырнул окровавленный меч в сторону: — Убирайся вон! Однако У Цзяньху не сдвинулся с места. В его упавшем, надломленном голосе послышались нотки отчаянной мольбы: — Жун Чжао, я никуда не уйду. Кроме этой обители подле тебя, мне больше абсолютно некуда идти в этом мире.