«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

Уезд Пинчан, город Шанло. Когда пришло известие о том, что ордены Восточного континента отбили очередной город, У Цзяньху как раз любовался пейзажем в небольшом дворике посла. На самом деле смотреть там было особо не на что. Наступила зима, на персиковых деревьях остались голые ветви, а нового цветения придётся ждать до следующей весны. Полгода назад он прибыл сюда и выбрал этот двор исключительно из-за нескольких персиковых деревьев, после чего и остался здесь надолго. Шанло располагался в самом центре Восточного континента и являлся крупнейшим его городом, изначально не принадлежавшим ни одному клану. С тех пор как Альянс Южных Земель захватил эти земли, большинство прибывших южных глав и старейшин обосновалось здесь. Отсюда они дистанционно руководили военными действиями, попутно наслаждаясь местным процветанием и роскошью, столь непохожими на южные края, отчего совершенно позабыли о возвращении домой. Однако дела пошли вовсе не так, как они рассчитывали. С открытием тайного царства Северных земель элитные ученики восточных орденов один за другим вернулись обратно, и ситуация перестала складываться исключительно в пользу южан. Сначала орден Юаньсы за одну ночь вернул свои владения и захватил город Бянь, а затем сразу же объединил боевые силы и обратил остриё меча во все стороны. За эти полгода орден Юаньсы вместе с ведомством патрульной службы поднял масштабное контрнаступление, помогая орденам по всему континенту. Альянс терпел поражение за поражением, и территории, захваченные ими прежде, в мгновение ока оказались потеряны. Выслушав доклад, У Цзяньху слегка усмехнулся. Действия Жун Чжао превзошли все ожидания по своей стремительности, и возможно, очень скоро они встретятся вновь. Он обещал Жун Чжао не беспокоить его, а потому просто ждал здесь, когда тот приведёт людей ради возвращения утраченных земель. — Глава ордена У, да скажи же ты хоть слово! — подал голос один из южных глав, в тоне которого сквозила непреодолимая тревога, смешанная с недовольством подобной реакцией. — Теперь они взяли ещё и Хуайнань, Шанло зажат с четырёх сторон! Боюсь, не сегодня завтра они пойдут штурмом прямо на нас, как нам быть?! Остальные тоже зашумели. Они намеренно собрались вместе и пришли к У Цзяньху только ради того, чтобы он, как лидер Альянса Южных Земель, предложил какое-то решение. У Цзяньху же эти люди казались излишне шумными, они только мешали ему наслаждаться умиротворяющим зимним пейзажем. — Что тут поделаешь, — небрежно бросил он, — либо сдавайтесь без боя, либо бегите, едва завидев врага. Лица присутствующих мгновенно позеленели от злости. У Цзяньху уже не впервые выказывал подобное равнодушие, словно разворачивающиеся события его совершенно не касались и он просто смотрел весёлое представление. Каждый раз, когда его просили принять решение, он перекладывал ответственность на чужие плечи, предлагая думать самим, а сам целыми днями просиживал в этом маленьком дворике, почти не выходя наружу. Никто в поднебесной не знал, что творится у него в голове. Теперь же, даже если они и начали сожалеть о содеянном, было слишком поздно. Заклинатели Восточного континента наступали шаг за шагом, и южане давно оказались в положении человека, оседлавшего тигра, с которого уже невозможно слезть (骑虎难下, qí hǔ nán xià — начатое дело невозможно прекратить, а отступать уже поздно). — Глава ордена У, это вовсе не то, о чём мы договаривались! — процедил сквозь зубы один из старейшин. — В тот день, когда мы обсуждали совместное восстание, ты во всеуслышание обещал, что мы сможем сокрушить все ордены Восточного континента и разделить их богатства между собой... — Я проявил легкомыслие, — бросил У Цзяньху с полнейшим безразличием, — недооценил восточных заклинателей, недооценил орден Юаньсы. — Почему же ты не сказал об этом тогда? — Тогда мне это не пришло в голову. — Ты...! Его невозмутимый, почти наглый тон, свойственный закоренелым негодяям, приводил людей в неистовство. Однако У Цзяньху не имел ни малейшего желания тратить на них время. Эти люди отличались безграничной жадностью. Они устроили здесь масштабные грабежи и убийства, очевидно, давно урвав колоссальную выгоду, но всё равно не могли заставить себя покинуть процветающий Восточный континент, затягиваемые в бездну ненасытных желаний. Всё шло в точности так, как он и предсказывал. — Неужели нам остаётся послушно сидеть и ждать гибели? У Цзяньху повторил всё те же три слова: — Поступайте как знаете. Толпа, явившаяся в спешке, разошлась в полном гневе, и во дворе наконец воцарился покой. У Цзяньху продолжил сидеть посреди сада, созерцая унылый зимний пейзаж, и постепенно его мысли пришли в равновесие. Только к закату вернулся слуга с докладом. Оказалось, едва покинув постоялый двор, главы ордена Линьцан и школы Хуэйшань из-за пустякового спора затеяли драку, которая переросла в вооружённое столкновение между сторонниками. Сейчас конфликт разгорелся до такой степени, что его невозможно было остановить. У Цзяньху вытащил пробку из тыквы-горлянки, отхлебнул вина и презрительно хмыкнул: — Надо же, в такое время у них ещё находятся силы устраивать внутренние распри. Похоже, их тревога не так глубока, как они пытаются показать. Слуга почтительно доложил: — По слухам, зачинщиком выступил орден Линьцан. Молодой глава ордена, оставшийся охранять главную резиденцию, внезапно повёл людей в ночную атаку на ключевые погранпосты школы Хуэйшань. Те оказались совершенно не готовы, за одну ночь потеряв несколько подконтрольных городов, и передовые отряды Линьцан уже практически подошли к их горным воротам. Когда весть долетела сюда, начался бунт. Люди Хуэйшань сейчас требуют от Линьцан внятных объяснений, угрожая в противном случае начать войну не на жизнь, а на смерть. У Цзяньху слушал с полнейшим безучастием: — Вести достоверны? — Абсолютно, — подтвердил слуга. — Тот молодой глава ордена Линьцан во всеуслышание заявил, что не повернёт назад, пока не захватит горные ворота Хуэйшань, и не намерен подчиняться даже приказам собственного отца. У Цзяньху ни капли не удивился. Взаимные подозрения и раздоры между орденами Альянса Южных Земель назревали уже давно, и этот день рано или поздно должен был наступить. Всё началось с того, что старейшина ордена Линьцан по имени Дуань Жун по неизвестной причине заподозрил, будто в уничтожении даньтяня его сына замешан кто-то из высшего руководства собственного клана. Его подозрения пали на главу ордена и молодого главу, после чего охваченный гневом Дуань Жун забрал огромный отряд элитных учеников и покинул клан, примкнув к школе Хуэйшань, с которой у Линьцан и прежде имелись давние трения. С тех пор на юге не утихали дрязги. Линьцан и Хуэйшань являлись крупнейшими южными орденами после Хаолань, каждый имел множество вассальных мелких кланов, связанных друг с другом сложной сетью брачных и союзных уз. Стоило задеть одну нить, как в движение приходило всё остальное. Мелкие трения переросли в полноценную войну, и если никто не вмешается ради примирения, южные земли очень быстро погрузятся в хаос. У Цзяньху оставался единственным, кто обладал достаточным авторитетом для урегулирования конфликта, однако он не собирался этого делать, предпочитая от начала и до конца оставаться сторонним наблюдателем. Он вдруг спросил: — На каком основании Дуань Жун заподозрил, что глава ордена и его сын причастны к увечью его ребёнка? — Сын Дуань Жуна и молодой глава Линьцан в прошлом оба пытались получить руку молодой госпожи Сан, изначально терпеть не могли друг друга и постоянно строили взаимные козни. Так что подобный шаг вполне имел право на существование. Впрочем, раз уж Дуань Жун зашёл так далеко, что покинул орден, вряд ли это было минутным порывом. Вероятно, он заполучил некие неопровержимые улики, — высказал предположение слуга. «Какие ещё неопровержимые улики», — подумал У Цзяньху. В памяти всплыл лукавый взгляд Жун Чжао в полумраке той ночи и его добровольный поцелуй. Рука потянулась к кувшину. Если какие-то улики и существовали в природе, они наверняка вышли из рук Жун Чжао. Военный лагерь в горах Пинчан. Жун Чжао прибыл сюда три дня назад. Это место находилось менее чем в ста ли (里, lǐ — около 500 метров каждая, итого около 50 км) от Шанло, и стоило взять этот оплот, как Альянс окончательно перестанет представлять какую-либо угрозу. Когда спустились сумерки и в лагере воцарилась тишина, Цан Ци в одиночестве пришёл на аудиенцию. Жун Чжао в этот момент просматривал только что доставленное послание, в котором тоже говорилось о делах на юге, однако полученное письмо содержало куда больше скрытых деталей. Письмо прислала Сан Цюсюэ. Эта женщина-заклинательница оказалась куда более грозной и проницательной, чем Жун Чжао предполагал изначально. Именно она сблизилась с супругой Дуань Жуна и планомерно вбивала клин между старейшиной и главой ордена Линьцан. Она же, искусно притворяясь и соблазнила молодого главу Линьцан обещаниями близости и красоты, подтолкнула его к нападению на школу Хуэйшань. Пользуясь тем, что её законный муж отбыл на восток, она умело лавировала среди южных пиров и приёмов, раздувая пламя вражды и сея раздоры. В сегодняшнем расколе Альянса её личная заслуга была неоспорима. Разумеется, Жун Чжао выделил ей верного помощника: многие дела, где Сан Цюсюэ не могла появиться лично, за неё исполнял Чи Суй, а тайная сеть шпионов, заранее внедрённая Жун Чжао в южные земли, оказывала им скрытую поддержку. Этого вполне хватило, чтобы перевернуть весь юг вверх дном. В предыдущем сражении Сан Чанбай пал от меча Жун Чжао, однако женщина в своём письме ни словом об этом не обмолвилась. Она только сообщила, что под предлогом возвращения на остров Цяньсин ради похорон отца заедет в Шанло, дабы оказать посильную помощь при окончательном сведении счётов с Альянсом. Взамен она требовала лишь одного: после завершения войны Жун Чжао должен помочь ей разорвать узы с орденом Хаолань и занять место хозяйки острова Цяньсин. Таковы были условия их первоначальной сделки. Когда Цан Ци переступил порог, Жун Чжао опустил письмо на стол и спросил: — Что-то случилось? Юноша доложил: — Только что пришли вести: Сяо Тань был схвачен у подножия горы Сяншань, его уже конвоируют сюда под усиленной охраной. Жун Чжао кивнул и коротко бросил: — Установите за ним строгий надзор. Этот Сяо Тань оказался чуть более стойким, чем остальные предводители Альянса Южных Земель, и не стал позорно прятаться в стенах захваченного города. Последние полгода он вместе со своей уцелевшей преданной гвардией вёл партизанскую войну: захватывал какой-нибудь город, а после его падения отступал и шёл в другое место, пока наконец сегодня не попался в руки преследователей. — У него была возможность сбежать, — добавил Цан Ци, и в его голосе промелькнули нотки искреннего удивления. — Оставшийся при нём волк-демон вызвался задержать наших преследователей, чтобы выиграть время. Сяо Тань успел уйти вместе со своими людьми, однако когда наши заклинатели пленили волка, он добровольно вернулся и сдался, разделив его участь. Взгляд Жун Чжао слегка изменился, а в голосе прозвучали неясные интонации: — Надо же, в поднебесной ещё встречаются подобные глупцы. Редкое зрелище. Цан Ци заметил перемену в его лице и, заставив себя успокоиться, спросил: — Старший брат, почему ранее, когда все старейшины предлагали после взятия Шанло немедленно двинуться на юг и нанести удар в самое сердце Альянса , ты ответил решительным отказом? Сейчас на юге царит смута, Сан Чанбай мёртв, остров Цяньсин расколот и более не способен перекрыть нам путь. Отчего бы не рискнуть? Со смертью Сан Чанбая угроза со стороны острова Цяньсин действительно сошла на нет, однако Жун Чжао покачал головой: — Вступить на южные земли, значит оказаться на чужой территории, где ситуация мгновенно изменится не в нашу пользу, воевать там будет крайне тяжело. Нам самим необходима передышка ради восстановления сил и возрождения ордена. Те старейшины просто ослеплены жаждой мести. Дальнейшая война приведёт к обоюдному истощению. В прошлом два региона сражались целое столетие, но так и не выявили победителя, сейчас исход окажется точно таким же. Нет нужды тратить силы на бесполезные распри. Цан Ци слегка поджал губы. Разумеется, он понимал правоту этих слов, ему просто было не по себе от подобной нерешительности. Жун Чжао добавил: — Не забивай себе голову. На юге уже полыхает пожар, нам достаточно со стороны наблюдать за их междоусобицами и внутренним истощением, нет нужды самим марать руки. Впрочем, никто не мешает нам слегка подлить масла в огонь, дабы этот хаос стал окончательным. — Каким же образом? — Скоро сам всё увидишь, — не стал вдаваться в подробности юноша, — развязка близка. Видя, что старший брат не настроен на откровения, Цан Ци пришлось отступить. Однако у самого выхода он после недолгого колебания всё же решился спросить: — Старший брат, если бы в тот день у стен Хуайнань перед твоим мечом оказался не Сан Чанбай, действовал бы ты столь же стремительно и безжалостно? Жун Чжао поднял глаза, и в его взоре промелькнуло мимолётное недоумение: — Если не Сан Чанбай, то кто же? Что именно ты пытаешься сказать? Встретившись с этим проницательным взглядом, способным, казалось, заглянуть в самые потаённые уголки души, Цан Ци осёкся, заставив себя проглотить имя, которое едва не сорвалось с губ. Он подавил бушевавшие в груди чувства и с трудом выговорил: — Ничего. Старший брат, отдыхай, я пойду. После его ухода Жун Чжао опустил взгляд на собственное запястье. На самом деле в то самое мгновение он и сам мысленно задал себе этот вопрос: если бы перед его клинком оказался У Цзяньху, как бы он поступил? Будь у них возможность сойтись в битве не на жизнь, а на смерть, это принесло бы облегчение. Возможно, лишь с полным уничтожением брачной связи наступило бы долгожданное освобождение. К сожалению, их взаимные путы оказались слишком крепкими, и в этом противостоянии до сих пор невозможно было определить победителя. Глубокой ночью У Цзяньху по-прежнему сидел в саду и пил вино. Поднявшийся ветер обжигал лицо ледяным холодом. В состоянии полузабытья между хмелем и бодрствованием он вновь вспомнил прошлую зиму, когда внутри иллюзорного царства они с Жун Чжао сидели у очага и вели неторопливые ночные беседы. Казалось, всё это происходило в какой-то прошлой жизни. Тогда Жун Чжао спросил его, желает ли он навсегда остаться в этой иллюзии, и У Цзяньху не озвучил ответ, который тот так жаждал услышать. Если бы Жун Чжао задал этот вопрос сейчас, ему до безумия хотелось бы сказать: «Да, желаю». Очень хотелось. С помощью техники он создал из воздуха силуэт юноши, который задорно улыбался прямо перед ним. Короткое призрачное видение спустя пару мгновений без следа развеялось по ветру. До финального шага оставалось совсем немного. Неважно, с помощью обмана или силы, ему нужно было заполучить в руки последний лист божественной яшмы, хранящийся у Жун Чжао, дабы навсегда вступить на сияющий путь к небесам. Однако он продолжал впустую тратить драгоценные дни в этом захолустье, не желая о чём-либо думать и к чему-либо стремиться, пребывая в пьяном забытье и грёзах (醉生梦死, zuì shēng mèng sǐ — жить в опьянении и умереть в грёзах, целиком погрузившись в пустые наслаждения и потеряв счёт времени), не зная, какой нынче день. Тоску и бремя сильной привязанности он, пожалуй, по-настоящему испил только сегодня. Все его прежние слова о тоске вовсе не являлись пустой ложью или притворным дружелюбием. Каждое признание исходило из самой глубины сердца, однако в те времена он неизменно получал ответное тепло, а потому воспринимал это как должное, упустив из виду, что подобные чувства являются величайшей редкостью в мире смертных. Жун Чжао был абсолютно прав, когда сказал: «Нельзя быть столь алчным, пытаясь удержать в руках и то и другое». У Цзяньху в самом деле являлся эгоистичным и порочным человеком: он страстно желал обрести божественность, но при этом не мог заставить себя отпустить мирские привязанности. Под покровом ночи У Цзяньху покинул город. Он летел наперерез ветру и к полуночи добрался до окрестностей военного лагеря в горах Пинчан. Он знал, что Жун Чжао находится здесь. Помня о своём обещании не беспокоить его, У Цзяньху не стал входить на территорию лагеря и тревожить стражу, а просто остановился на краю далёкого утёса, устремив взор вдаль. Отсюда едва можно было различить тусклые огни лагерных костров и бесчисленные палатки, раскиданные по склонам гор. Невозможно было понять, под каким именно навесом устроился Жун Чжао, оставалось только издали гадать, чем он занят в эту секунду: погрузился ли в глубокий сон или медитирует, скрестив ноги. Ответа не было. Небо казалось низким, ночную тьму укутал плотный мрак, и блёклая луна сиротливо застыла на небосводе, лишённом звезд. У Цзяньху некоторое время созерцал эту картину, вспомнив, как в Северных землях они вместе наблюдали за сиянием падающих звёзд. К сожалению, это место находилось далеко от севера, и подобные чудеса здесь являлись редкой удачей. Он вскинул руку, посылая мощный поток духовной энергии, дабы разогнать густой горный туман и скопившиеся на горизонте тучи. Небосвод наконец очистился, явив взору сияние звёзд и луны, которые залили землю мягким светом. Дежурившие в лагере заклинатели удивлённо подняли головы при виде этого внезапного чуда, однако совершённая проверка не выявила присутствия вражеской ци, и они оставили расспросы, списав всё на внезапную перемену погоды. Жун Чжао только что очнулся от сна. Спалось ему неспокойно: сознание то и дело уплывало в пучину тревожных видений, где мелькали лица и события прошлого, и ни одно из них нельзя было назвать приятным. Или, точнее говоря, всё так называемое счастье являлось иллюзией и призрачным отражением в воде (镜花水月, jìng huā shuǐ yuè цветы в зеркале и луна на воде, нечто прекрасное, но недостижимое). В конечном счёте он неизменно оставался ни с чем, абсолютно одинокий в этом мире. Месть свершилась, былая одержимость утихла, однако желание, загаданное в ночь Праздника Милости Небес, вряд ли когда-нибудь исполнится в реальности. Он поднялся с постели и привычным движением попытался перевязать волосы шёлковой лентой, однако стоило разжать пальцы, как пряди вновь рассыпались по плечам. Он повторил попытку дважды, но результат остался прежним. С тех пор как эта лента вернулась к нему, Жун Чжао то и дело испытывал смутное неудобство. Эта вещь, которой он беспрепятственно пользовался долгие годы, теперь словно обрела иного хозяина и наотрез отказывалась удерживать его волосы, то и дело соскальзывая. Накатившее раздражение заставило его швырнуть ленту на стол, с глаз долой. Он подошёл к кувшину и налил себе чашку холодного чая. Однако стоило коснуться глиняной поверхности, как взгляд замер. Пробивавшийся сквозь оконный переплёт лунный свет мягко струился по краю стола, ложась на дерево нежным серебром. Юноша подсознательно протянул ладонь, ловя этот блёклый луч, и мягкое сияние послушно легло в его руку. Но это тоже было мимолётным видением, готовым растаять в любую секунду. Жун Чжао долго созерцал свет на своих пальцах, а затем горько усмехнулся, отставил чашку и вернулся к постели. Лёг и закрыл глаза, полностью очистив разум от лишних мыслей, позволяя себе погрузиться в очередное сновидение. Будет ли это прекрасная сказка или кошмар, не имело значения, ведь любой сон рано или поздно заканчивается с наступлением рассвета.