«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

Свежая кровь капала на землю. У Цзяньху накрыл ладонью застрявшее в плоти лезвие, слегка надавил вниз и спросил: — Коль так сильно хочешь моей смерти, почему не вонзил клинок чуть ниже? Жун Чжао с силой выдернул меч, отчего наружу брызнул фонтан багровых капель. Он с абсолютно непроницаемым лицом отступил на два шага назад. В то же мгновение за спиной врага возникла большая группа верных слуг с обнажённым оружием, готовая к решительному бою. — Взять его. У Цзяньху не стал сопротивляться и безропотно дал себя схватить. Он пристально смотрел на стоявшего перед ним юношу. Меч Юньцзэ в руке Жун Чжао всё ещё кровоточил, окрашивая багрянцем отражение в его вечно холодных, отрешённых глазах. — Теперь ты доволен? — спросил У Цзяньху. Жун Чжао не удостоил его ответом. Он молча созерцал соскальзывающие с клинка капли, не произнося ни слова. Пока они стояли друг против друга, один из подчинённых поспешил доложить: в город Бянь как раз вернулся Цан Ци и сейчас ожидает в постоялом дворе, надеясь получить аудиенцию. Жун Чжао слегка отвёл взгляд в сторону: — Пускай подождёт в переднем дворе, я скоро буду. Закончив с распоряжениями, он более ни разу не взглянул на пленника. Юноша вернулся в покои, чтобы сменить испачканное кровью верхнее одеяние. На рукавах расплылись алые пятна, часть которых успела размазаться по пальцам, однако стоило направить поток духовных сил, как все следы бесследно исчезли. Его опущенные ресницы едва заметно вздрогнули, и он медленно прикрыл глаза. В это время Цан Ци ждал в переднем дворе. Последние недели ведомство патрульной службы непрерывно оказывало поддержку другим орденам, а благодаря содействию элитного отряда, отправленного бессмертным орденом Юаньсы, буквально за пару дней удалось помочь ещё одному крупному клану отвоевать утраченные земли. Теперь их отряд собирался выдвигаться в следующую точку. Узнав, что Жун Чжао всё ещё находится в городе Бянь, Цан Ци решил сделать небольшой крюк и заехать лично. При виде вошедшего Жун Чжао, на котором не было ни единой царапины, Цан Ци втайне облегчённо вздохнул: — Старший брат. Жун Чжао едва заметно кивнул и бесстрастно спросил: — Что привело тебя сюда? Цан Ци негромко объяснил: — Позавчера орден Цияо полностью отбил свою территорию и заново восстановил защитную формацию горы. Их глава безмерно благодарен тебе. Он отметил, что обстановка в городе Бянь до сих пор остаётся нестабильной, однако ты всё равно выделил лучших учеников ради помощи их клану, благодаря чему они смогли вернуть дом в столь короткий срок. Как только дела внутри ордена будут улажены, он обещал лично явиться к нам, дабы выразить признательность лицом к лицу. Жун Чжао безучастно обронил: — Ведомство патрульной службы тоже приложило немало усилий. — Это прямая обязанность нашей службы, мы только исполняли свой долг. Цан Ци пытался поддержать разговор ни к чему не обязывающими фразами. На самом деле у него не имелось веской причины лично являться в город Бянь ради этих докладов, и если бы Жун Чжао взялся расспрашивать его строже, он вряд ли сумел бы подыскать достойный предлог. Благо старший брат выглядел погружённым в собственные мысли и совершенно не вникал в смысл его слов. — Старший брат, я... Жун Чжао перевёл на него взгляд: — Что-то ещё? Встретившись с этим спокойным, проницательным взором, способным, казалось, вывернуть душу наизнанку, Цан Ци мгновенно умолк. В заднем дворе У Цзяньху держали под прицелом сразу несколько десятков клинков. Только после того как силуэт Жун Чжао окончательно скрылся из виду, мужчина плавно повёл головой. Он подавил бушевавшие в глубине души чувства, на пару мгновений зажмурился, а затем резко взмыл в воздух, закружив вокруг себя мощный ураган духовных сил. Его собственный меч с грохотом вырвался из ножен, разделившись на бесчисленное множество призрачных копий. Вспышка духовного света во все стороны раскидала державших его стражников, позволив ему одним мощным рывком пробить кольцо окружения. — Коль больше нет никаких дел, можешь идти, — Жун Чжао смутно ощущал, что младший брат колеблется и хочет сказать что-то важное, однако у него не было ни малейшего желания тратить на это силы. Цан Ци не желал так просто сдаваться. Он уже открыл рот, собираясь продолжить, но его бесцеремонно прервал вошедший слуга-демон: — Молодой господин, старейшины прислали человека узнать, когда именно мы выдвигаемся обратно в орден? — Передай им, пусть готовятся, мы возвращаемся завтра утром, — распорядился Жун Чжао, даже не упомянув о случившемся ранее происшествии. В момент, когда он отвернулся к слуге, Цан Ци заметил на его плече застрявший лепесток принесённого ветром цветка. Словно поддавшись неведомому порыву, юноша протянул руку, намереваясь смахнуть его. Однако стоило его ладони приблизиться к ткани чужого одеяния, как по коже с резким свистом полоснул внезапный сгусток чужой энергии меча. Острая боль обожгла руку. Цан Ци в крайнем изумлении округлил глаза и уставился в сторону, откуда прилетела атака: там ветер лениво колыхал кроны деревьев. Услышав шум, Жун Чжао обернулся и при виде сочащейся кровью ладони младшего брата слегка нахмурился. Цан Ци уже успел обнажить оружие и заслонил его собой, настороженно вглядываясь в пустоту перед ними. Однако Жун Чжао за его спиной сухо произнёс: — Возвращайся к себе, здесь всё спокойно. Цан Ци не находил себе места от тревоги: — Но... — Всё в порядке. После этих слов младшему брату не оставалось ничего иного, кроме как убрать клинок в ножны. Заметив, что старший брат холодно созерцает ту сторону и не предпринимает никаких действий, он почтительно склонил голову: — Старший брат, тогда я пойду. Береги себя. С этими словами он покинул двор. Едва переступив порог ворот, Цан Ци взглянул на свою покрытую кровью ладонь. В то самое мгновение яростная, сокрушительная жажда убийства, сокрытая в прилетевшей атаке меча, точно не была игрой воображения. Нанести столь дерзкий, высокомерный удар прямо под носом у Жун Чжао мог только один-единственный человек, и имя его являлось очевидным. Юноша медленно сжал пальцы в кулак, не обращая внимания на капающую на землю кровь. Из тени деревьев неторопливо появился силуэт У Цзяньху. Растрёпанные и уставшие слуги Жун Чжао бросились следом, принимаясь испуганно просить прощения у своего господина. У Цзяньху усмехнулся: — Это бесполезно. Им ни за что не удержать меня, если только ты сам не решишь приложить свою руку. После недолгого напряжённого противостояния Жун Чжао плавным движением руки отослал всех прочих прочь. Во дворе остались только они двое. — Я ведь уже говорил тебе, — глухим голосом произнёс Жун Чжао, — я больше не стану с тобой сражаться. Он не желал впустую тратить душевные силы, ведь любые битвы с У Цзяньху окончательно утратили для него хоть какой-то смысл. Мужчина вгляделся в его лицо и внезапно осознал: то, что застыло сегодня в глазах Жун Чжао, являлось самым настоящим, беспросветным угасанием сердца. — Жун Чжао... — попытался позвать он. — У Цзяньху, — безжалостно перебил его юноша, — вещь, которую ты так упорно ищешь по всему свету, это те сто кусков божественной яшмы, верно? Взгляд У Цзяньху мгновенно заледенел: — Ты всё-таки узнал. — Ты знатно постарался, скрывая это, однако в поднебесной нет стен, способных удержать ветер (тайное всегда становится явным), — отозвался Жун Чжао. — Значит, ты давно догадался, что у меня есть иная цель. — Разумеется, — Жун Чжао говорил тихим, почти неразличимым шёпотом, словно шелест листвы. — Разве мог такой человек, как ты, тратить столько сил и времени на дела, которые не принесут тебе лично ни малейшей выгоды? У Цзяньху безмолвствовал. Жун Чжао же продолжал говорить, словно сам с собой: — Перевернуть весь Союз Бессмертных вверх дном, играть судьбами людей как бездушными марионетками, заставить ордена двух регионов безжалостно истреблять друг друга ради зрелища их взаимного уничтожения. Я вполне могу тебя понять. Будь я на твоём месте, возможно, мои поступки оказались бы ещё более безумными. Однако твоя истинная цель, путь Тунтянь (通天, Tōngtiān — путь, ведущий к небесам). Ты воспользовался этой смутой, дабы разыскать спрятанную в разных землях яшму, зажечь божественное древо и, соединив девять небес, мгновенно обрести статус бога. Он горько усмехнулся, и эта улыбка в лучах ночного ветра казалась совершенно блёклой: — Кто в этом мире не грезит о вознесении и обретении божественности, так что глупо винить тебя за подобный выбор. — Простые смертные тратят сотни и тысячи лет на совершенствование, проходят через смертоносные небесные испытания только ради призрачного шанса вознестись, — хриплым голосом отозвался У Цзяньху. — И даже если им улыбнётся удача и они смогут вступить в высший дворец, то окажутся самыми ничтожными, безвестными низшими духами. Кто знает, сколько эпох им придётся провести там, дабы подняться хоть на ступень выше. Божественное же древо указывает путь прямиком к истинному величию бога. Люди часто твердят о человеческих пороках вроде алчности, гнева и глупости. Однако родиться человеком и при этом не испытывать никаких желаний или стремлений, абсолютная глупость. У Цзяньху никогда не пытался скрывать собственного честолюбия. Жун Чжао мысленно спросил себя: если бы этот великий путь открылся прямо перед его взором, решился бы он ступить на него? Ответ был очевиден: конечно же да. Пускай он никогда не стремился к подобному, но при наличии возможности отчего бы не рискнуть. И такая возможность у него действительно имелась. Из ста кусков божественной яшмы, даже если У Цзяньху сумел раздобыть остальные девяносто девять, последний осколок по-прежнему покоился в его собственных руках. Вот только в древности на землю спустилось только одно божество, а значит, этот путь изначально предназначался для одиночки. — У Цзяньху, коль решил уходить, так уходи с миром и гордо поднятой головой. К чему эти вечные сцены сожаления и привязанности, которыми ты раз за разом пытаешься меня опутать? — Жун Чжао устремил на него тёмные глаза, в которых застыл холодный блеск. — Для чего ты явился сюда этой ночью? Ради заветной яшмы, что хранится у меня? Он признал это открыто и без утайки, чем изрядно удивил собеседника. У Цзяньху спросил: — В тот день на горе Байлу тот лист действительно забрал ты? Жун Чжао презрительно усмехнулся: — Ты ведь и сам давно это знал. — А если я скажу, что пришёл сегодня ночью без какого-либо умысла, а просто ради того, чтобы увидеть тебя, ты поверишь? — У Цзяньху пристально вглядывался в его лицо, отчаянно пытаясь запечатлеть в памяти каждую черту и малейшее изменение в выражении лица. — Поверю я или нет, разве это что-то меняет? — Жун Чжао улыбнулся, но эта улыбка заиграла в его глазах столь горьким чувством, что грозила вот-вот выплеснуться наружу. — Неужели ты думаешь, будто после всего случившегося меня всё ещё заботит твоё притворное тепло? Да, та яшма с горы Байлу находится у меня. Если у тебя хватит способностей, попробуй отобрать её силой, коль сможешь. У Цзяньху лишился дара речи. До него наконец дошло: Жун Чжао устроил эту засаду с формацией мечей вовсе не ради того, чтобы пленить его, а с одной целью, заставить раскрыть карты и выслушать правду из его собственных уст. А тот удар клинком в плечо послужил осознанным прощальным подарком, означающим окончательный разрыв всех прежних уз. Рана на плече продолжала сочиться кровью, принося тупую, изнуряющую боль, однако мужчина никак не мог понять, где именно находится её истинный очаг. — Мои люди действительно не способны тебя удержать, так что проваливай. У меня нет ни малейшего желания марать руки, и впредь никогда не смей приходить сюда. Не смей больше появляться перед моим взором. Жун Чжао отступил на шаг назад и, более не удостоив его даже коротким взглядом, развернулся, собираясь уйти. У Цзяньху смотрел на его удаляющуюся спину, и в его душе вновь родилось то самое странное, почти безумное предчувствие, будто этот человек сейчас навсегда исчезнет из его жизни. — Жун Чжао, как именно в те годы тебе удалось выбраться из бездны? Слова, которые он так долго держал в себе, наконец сорвались с губ. Юноша на секунду замер, но так и не обернулся. Его тихий, невесомый голос растворился в ночной прохладе: — У тебя нет права спрашивать об этом. — ...Я покину город Бянь прямо этой ночью и больше никогда не стану докучать тебе, — глухо и надрывно донеслось со спины. Жун Чжао не проронил больше ни слова и скрылся в темноте. Вернувшись в покои, он попытался погрузиться в медитацию, однако вскоре его покой снова нарушили: старейшины прибыли полным составом и требовали немедленной встречи. Жун Чжао недовольно нахмурился: — Я ведь ясно дал понять, что мы возвращаемся в орден завтра утром. Зачем они притащились среди ночи? Слуга-демон понурил голову: — Старейшины утверждают, что у них есть к вам важные вопросы. — Пусть ждут. Он не стал торопиться, продолжая медленно гонять духовную энергию по меридианам и заставляя незваных гостей томиться в ожидании на улице. В ордене Юаньсы испокон веков заправляет один глава и семь старейшин. Отношения между ними всегда оставались весьма натянутыми: каждая сторона вела скрытую борьбу за власть, пытаясь уколоть и ограничить влияние соперника. Прежде эти старики использовали его как удобную фигуру ради сдерживания Истинного Мастера Мохуа, а потому во всём потакали ему и считали идеальным преемником, но теперь времена изменились. Внешние угрозы ещё не были устранены, а внутренние распри уже заявляли о себе, однако потакать их капризам он не собирался. Только полностью завершив цикл циркуляции энергии, он поднялся и вышел к гостям. Старейшины, прождавшие добрую вечность, выглядели крайне недовольными. Старейшина Ци, занявший первое место в иерархии после гибели Чэнь Ци, заговорил первым: — Глава ордена, не далее как пару мгновений назад в твоих покоях присутствовал посторонний, верно? Раз уж они спрашивали об этом напрямую, значит, скрывать шум борьбы не имело смысла. Жун Чжао ответил прямо и без утайки: — Глава ордена Хаолань совершил вероломную попытку покушения. Мы вступили в бой, после чего ему удалось скрыться. — Так этот мерзавец всё ещё прячется в городе Бянь?! Старейшины взволнованно зашумели, принимаясь бурно обсуждать план перекрытия улиц и начала полномасштабной облавы. Жун Чжао безучастно слушал их споры, не пытаясь вмешиваться, даже когда они принялись раздавать приказы через его голову. Вдруг один из них повернулся к нему: — Глава ордена, по слухам, ваши силы вполне равны, к тому же во дворе находилось столько стражников. Коль он явился в одиночку, как получилось, что ты упустил его? Жун Чжао сухо обронил: — Он крайне хитёр и коварен, я проявил минутную оплошность, чем он и воспользовался ради побега. — Неужели всё было именно так? — А как иначе? — Жун Чжао открыто и прямо встретил его взгляд, не выказав ни капли смущения или вины. Этот ответ вызвал глухое недовольство среди стариков: — Главе ордена следовало немедленно поднять тревогу и призвать нас на помощь. Объединив силы, мы бы точно не позволили ему уйти живым. — Всё произошло слишком быстро, я просто не успел, — с явным пренебрежением в голосе парировал юноша. — Раз уж он осмелился явиться сюда лично, то наверняка подготовил пути к отступлению. Сомневаюсь, что от вашего присутствия оказался бы хоть какой-то толк. — Но... — Человек уже покинул город, — оборвал он его на полуслове, — пустые разговоры делу не помогут. Старейшины впервые столкнулись с подобным высокомерием со стороны едва вступившего в должность юнца, и их раздражение росло с каждой секундой. Стоявший во главе старейшина Ци холодно процедил: — Если впредь случится нечто подобное, будь добр, немедленно ставь нас в известность. Жун Чжао небрежно кивнул: — В следующий раз так и поступлю. Едва выставив недовольных и раздосадованных стариков за порог, он мгновенно помрачнел и резко скомандовал: — Запереть ворота. Все двери во дворе с грохотом захлопнулись. Перед ним выстроились личные слуги и демоны. О визите У Цзяньху знали только присутствующие здесь лица и Цан Ци. Однако младший брат никогда не поддерживал связей со старейшинами, а значит, предателем являлся кто-то из челяди. — Говорите, кто из вас оказался с длинным языком? Голос Жун Чжао звучал на редкость тихо и безмятежно, однако его личные слуги прекрасно знали: подобное спокойствие, верный признак того, что господин разгневан не на шутку. В повисшей мертвенной тишине один из новоприбывших демонов-слуг, выделенных ему после восхождения на пост Главы, не выдержал давящей атмосферы. Он с плачем рухнул на колени и принялся в ужасе бить поклоны: — Я... я не хотел! Пришедшие от старейшин люди начали расспрашивать о времени отъезда, заметив следы недавней борьбы во дворе. Они принялись угрожать мне и силой выбили правду! Прошу, пощадите, я правда сделал это нечаянно!.. Жун Чжао безмолвно взирал на дрожащего слугу, который заливался слезами и умолял о пощаде. Юноша резко вскинул руку, и поток духовных сил мгновенно притянул демона к его ногам. Оказавшись в железной хватке чужих пальцев, несчастный был вынужден высоко задрать голову, из его горла вырвался хриплый, удушливый стон. Жун Чжао даже не смотрел на него: его взгляд был устремлён куда-то в пустоту, словно перед ним не находилось ничего живого, однако хватка на шее жертвы не ослабевала ни на миг. Он невольно вспомнил детство, вспомнил, как отец вечно поучал его быть милосердным к подчинённым и строить отношения на доверии. В итоге отец закончил жизнь в страшных муках, преданный всеми. Всё это пустая ложь, в поднебесной нет никого, кому можно было бы безоговорочно верить. Никто и никогда не заслуживает доверия, кроме самого себя. Вокруг одни лжецы. Слуга-демон в его руках обмяк и безжизненно сполз на землю. Все присутствующие во дворе замерли, охваченные смертным ужасом. Они низко опустили головы, боясь издать хоть малейший звук. Жун Чжао более не удостоил их вниманием и молча скрылся в покоях. До наступления часа крысы (23:00–01:00) У Цзяньху вместе со своими людьми благополучно миновал заставы на городских воротах и выбрался наружу. Однако уезжать сразу он не стал. Натянув поводья у протекавшего близ стен ручья, он скомандовал: — Переночуем здесь, выдвигаемся на рассвете. Один из приближённых удивлённо возразил: — Глава ордена, в городе Бянь адепты Юаньсы сейчас прочёсывают каждую улицу. Не ровен час, они отправят погоню и за пределы стен. Безопаснее уйти прямо сейчас! — Не нужно, отдыхайте, — отрезал он. У Цзяньху присел у кромки воды и достал бамбуковую сюнь. Он прекрасно понимал, что Жун Чжао не желает слышать этот звук, но ему отчаянно хотелось сыграть для него в последний раз. Поднеся инструмент к губам, он извлёк из него протяжную, тоскливую мелодию. В своих покоях Жун Чжао медленно открыл глаза. В тишине угасающей ночи едва различимый звук сюнь доносился из самого сердца лесной глуши. Он слушал его некоторое время, а затем вновь сомкнул веки, погружаясь в медитацию. Только когда первые лучи утреннего солнца забрезжили на горизонте, тоскливая мелодия наконец смолкла. У Цзяньху поднялся и вскочил в седло. Он бросил последний долгий взгляд на величественные, уходящие в самые облака стены города Бянь, замер на мгновение, а затем скомандовал: — По коням. Послышался резкий свист плети, и кони галопом устремились вдаль. Вскоре топот копыт затих, оставив после себя игру утреннего света и тени в кронах деревьев, которая вскоре тоже растворилась в воздухе.