«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

Девять месяцев спустя. Могущественная воля меча заставила горы содрогнуться, а землю расколоться, стремительным ураганом проносясь по всему ущелью. Жун Чжао нанёс резкий удар клинком, нахмурился и внезапно вернул оружие в ножны. У Цзяньху в развороте отразил этот выпад, лёгким движением перенёсся к юноше и замер перед ним: «Почему ты остановился?» Жун Чжао бросил на него короткий взгляд, развернулся и зашагал прочь: «Хватит». У Цзяньху поспешил за ним: «Что значит "хватит"?» «Я больше не намерен тренироваться, — отрезал Жун Чжао. — Мы сдаёмся». У Цзяньху резко схватил его за руку, притягивая обратно, и некоторое время пристально вглядывался в лицо: «Жун Чжао, ты сейчас просто капризничаешь?» Вокруг бушевал ледяной ветер. Кончик носа Жун Чжао слегка покраснел от стужи, как и щёки, а лёгкий румянец достигал уголков глаз: «А что ещё остаётся, кроме как сдаться?» «Нам не хватает всего одной, последней строчки техники Шаньци, чтобы совершить прорыв, — произнёс У Цзяньху. — Разве тебе не жаль бросать всё на полпути после стольких усилий?» «Тогда ответь, как именно совершить этот прорыв», — холодно спросил Жун Чжао. «Ты и сам прекрасно понимаешь, что над этой финальной фразой мы можем биться ещё три месяца или даже три года, но так и не сдвинемся с мёртвой точки». У Цзяньху прямо посмотрел ему в глаза. Взгляд Жун Чжао был полон досады и глухого раздражения, направленного как на партнёра, так и на самого себя. Техника Шаньци на десятом уровне насчитывала ровно сто строк устных формул. Они потратили полгода, чтобы шаг за шагом преодолеть первые девяносто девять, и теперь находились в шаге от абсолютного мастерства, однако дело застопорилось. Целых три месяца они раз за разом повторяли связки, но так и не сумели уловить заветную суть. Подобные неудачи неизбежно лишали присутствия духа. Небесное слияние единой Ци. В этих четырёх иероглифах крылось единение не только внутренней энергии, законов меча и уровня совершенствования, но и человеческих сердец. Вот только соединить людские сердца труднее всего, особенно им двоим: без искреннего доверия и абсолютной душевной близости невозможно постичь сокровенный смысл последней фразы. Оба прекрасно это понимали, оттого внутри закипали тревога и взаимные упрёки, против которых они оставались бессильны. «К чему тратить силы понапрасну, если исход очевиден?» — в голосе Жун Чжао словно звенели осколки льда. У Цзяньху не нашёл что на это возразить. После короткого молчания он глухо произнёс: «Раз так, возвращаемся». Всю дорогу они не проронили ни слова, и подобное случалось между ними далеко не впервые. Стоило им ступить на подвесную горную тропу, как повалил густой снег. Вокруг настила клубился плотный туман, смешиваясь с падающими хлопьями в сплошную белую пелену. Сгущались сумерки, и через несколько мгновений должна была воцариться ночь. «Пространственный барьер этой иллюзии скоро истончится, — неожиданно заговорил Жун Чжао. — Нынешняя ночь станет последней. День или два, и проход в тайное царство снаружи тоже откроется». У Цзяньху обернулся. Жун Чжао смотрел куда-то вдаль, иней и снег отражались в его глазах, скрывая бездонную глубину. В голове мужчины пронеслась тысяча мыслей, готовые сорваться с языка слова замерли на губах, но он повторил: «Пойдём в дом». Едва они переступили порог маленького двора, как мир окончательно погрузился во тьму. Оказавшись в комнате, У Цзяньху привычным жестом помог Жун Чжао снять верхнее тяжёлое одеяние и стряхнул с него налипшую снежную крупу: «Я подогрею вино». Он установил железную подставку над пылающим в очаге огнём, водрузил сверху кувшин и налил напиток. Спустя мгновение по комнате растёкся густой аромат. С самого момента попадания в это место они оба придерживались поста и обходились без пищи, однако вина выпили немало. Последние два кувшина Персиковой росы они берегли как могли, и теперь влага на дне почти иссякла. Раз уж им осталась одна ночь, У Цзяньху решил вылить всё до капли, чтобы выпить тёплым: в таком виде напиток раскрывал совершенно иные грани вкуса. Жун Чжао прислонился к оконной раме, наблюдая за тем, как на улице разыгрывается настоящая метель. Даже сквозь пелену ледяного снегопада в вышине можно было разглядеть диск холодной луны, обманчивый и ненастоящий. Юноша перевёл взгляд на занятого делом У Цзяньху. Тот сосредоточенно помешивал вино в сосуде, и на его лице отражалось несвойственное ему, предельно серьёзное выражение. Жун Чжао молча созерцал эту картину, постепенно погружаясь в собственные мысли. За те полгода, что они провели внутри иллюзии, его сердце беспрестанно томилось от смутной тоски. К сегодняшнему дню он окончательно перестал понимать, принадлежат ли эти чувства хозяину тела из прошлого или же его собственной душе. Он отчётливо видел, что У Цзяньху испытывает то же самое, его разум время от времени охватывало беспокойство под влиянием этого места. Во время тренировок им приходилось прикладывать колоссальные усилия воли, чтобы отсекать лишние мысли и противостоять чужому наваждению. Именно это обстоятельство предопределило их неудачу, лишив возможности совершить финальный прорыв. Он никогда не расспрашивал У Цзяньху о его переживаниях, а тот не задавал вопросов в ответ. Ни один не желал касаться этой темы, да и нужные слова вряд ли бы нашлись. У Цзяньху поднял голову и встретился с ним взглядом: «Ты о чём-то задумался?» Жун Чжао отогнал лишние думы, подошёл ближе и опустился на циновку рядом: «Готово?» У Цзяньху взял его за руку, согревая ладонь между своими пальцами: «Почти». И снова воцарилось молчание. В очаге с тихим треском лопались угольки, а за окном слышался один только шорох падающего снега. Пышные шапки сугробов давили на ветви деревьев, и при каждом порыве ветра белые хлопья с тихим шуршанием осыпались вниз. Жун Чжао склонил голову, опустив её на плечо спутника, и под этот едва слышный монотонный шум и тёплые блики огня спокойно прикрыл глаза. У Цзяньху долго и нежно поглаживал его ладонь, после чего негромко напомнил: «Вино подогрелось». «М-м», — тихо отозвался Жун Чжао. Мужчина наполнил чашу и протянул ему. Жун Чжао принял чарку и посмотрел на колыхавшуюся влагу, в которой дрожало багровое отражение пламени. На мгновение он замер, внезапно вспомнив, как в далёком детстве они точно так же сидели у очага в заснеженную ночь вместе с отцом и матерью. Тогда он засыпал на руках у матери и сквозь сон слушал тихий смех родителей. В те минуты ему казалось, что даже если буря за окном никогда не утихнет, в этом не будет ничего страшного, лишь бы то мгновение длилось вечно. Всё напоминало прошлые годы, но прежнего уже не вернуть. Истинное и ложное в конечном счёте превращается в прах. «Не хочешь пить?» Голос У Цзяньху заставил очнуться. Жун Чжао осушил чарку, и стоило тёплой влаге проникнуть внутрь, как вслед за мимолётной сладостью в груди разлилась необъяснимая горечь. Он часто заморгал, повернул голову, всё ещё опираясь на чужое плечо, и заглянул мужчине прямо в глаза. У Цзяньху тоже развернулся к нему: «Почему ты так смотришь на меня?» «У Цзяньху, — позвал Жун Чжао, его голос прозвучал глухо. — Что, если мы останемся в этой иллюзии навечно?» «С чего бы вдруг?» Жун Чжао повторил: «Я говорю "если"». У Цзяньху ненадолго задумался и ответил: «Никаких "если" быть не может. Жун Чжао, неужели ты сам бы захотел провести здесь остаток своих дней?» Юноша всматривался в собственное отражение в чужих зрачках. Одной чарки слишком мало, чтобы захмелеть, а ведь сейчас было бы куда лучше поддаться опьянению. Гнетущие мысли завертелись в голове, но вслух он произнёс только: «Не захотел бы». И это не было попыткой обмануть себя. Он действительно не желал подобной участи, ведь согласись он на это, перестал бы быть самим собой. «Зачем тогда поднимать эти разговоры?» — спросил У Цзяньху. Жун Чжао горько усмехнулся: «У Цзяньху, ты до того чёрств, что не можешь сказать даже банальной лжи ради приличия. Абсолютно безжалостный человек». «Разве обманывать тебя фальшивыми речами не есть проявление высшей жестокости? — парировал У Цзяньху. — Жун Чжао, с каких пор тебя стало так легко утешить?» «От тебя в принципе редко можно услышать правду, — тихо рассмеялся юноша. — Зато пустой болтовни всегда с избытком». «Любая иллюзия рано или поздно рассеется, принеся с собой хорошие или плохие последствия, — серьёзным тоном произнёс У Цзяньху. — Позволь событиям идти своим чередом и не забивай голову по пустякам». Жун Чжао согласно кивнул и протянул пустую чарку: «Налей мне ещё немного». У Цзяньху пристально вглядывался в его лицо, но в глазах юноши снова плясали весёлые искорки, будто все прошлые слова являлись лишь невинной шуткой. Мужчина не стал развивать тему и молча наполнил пиалу. Когда последняя капля напитка была выпита, лёгкий хмель наконец коснулся их разума. Оказавшись на постели, Жун Чжао слегка оттолкнул нависшего над ним спутника: «Только не сегодня». «Не хочешь?» Голос Жун Чжао звучал лениво и устало: «У Цзяньху, это наша последняя ночь здесь. Давай оставим это, мне хочется просто поговорить с тобой». У Цзяньху ласково перебрал его волосы и, видя, что тот действительно не расположен к близости, настаивать не стал. Он лёг рядом, притягивая юношу к себе: «О чём ты хочешь поговорить?» Перед глазами Жун Чжао оказались тонкие губы и чётко очерченная линия подбородка, а дыхание мужчины касалось его кожи. На самом деле говорить было совершенно не о чем. Юноша обвил руками чужую шею, их тёмные пряди переплелись, и он потянулся за поцелуем. У Цзяньху ответил на призыв, увлекая его в долгий и тягучий поцелуй. «Разве ты не просил оставить всё?» — спросил У Цзяньху, когда они наконец отстранились друг от друга, соприкасаясь лбами. «М-м, теперь можно», — едва слышно прошептал Жун Чжао. «Точно не хочешь большего?» «Нет». Жун Чжао развернулся спиной, оставаясь в чужих объятиях и прижимаясь к тёплой груди, устремил свой взгляд в пространство. За окном кружилась метель, и под белым покровом ночь казалась светлой как день. Никто не знал, какой рассвет встретит их после этого забытья. Мужчина прижался ближе, оставив невесомый поцелуй на его шее: «Спи». Эта ночь прошла без сновидений. Утром Жун Чжао открыл глаза и несколько секунд неподвижно лежал, возвращая ясность мысли, после чего медленно поднял веки. Вокруг царили тишина и запустение, от давно погасшего костра осталась одна горстка серого пепла. Иллюзия растаяла, и они вернулись в ту самую горную пещеру, где остановились на ночлег девять месяцев назад. Жун Чжао приподнялся на локте и при звуке шагов повернулся к выходу. Внутрь вошёл У Цзяньху, из-за бьющих в спину лучей солнца выражение его лица оставалось скрыто в тени: «Проснулся? Мы выбрались». Он бросил юноше два диких плода. Жун Чжао поймал их и поднялся на ноги: «Поблизости есть люди?» «Не обратил внимания, — пояснил У Цзяньху. — Сам только что пришёл в себя. Сходил наружу, напился воды, сорвал несколько фруктов и сразу вернулся. Освежись пока». Жун Чжао откусил кусок спелого плода, привычным движением снял ленту и привёл в порядок растрепавшиеся волосы, вновь собрав их в высокий хвост: «Идём. Мы отсутствовали слишком долго, нас наверняка уже ищут». Стоило им покинуть грот и пройти немного вперёд, как они натолкнулись на группу людей. Это был отряд ордена меча Хаолань, прочёсывавший местность после получения весточки. «Глава!» Увидев, что У Цзяньху цел и невредим, подчинённые не на шутку разволновались, однако при виде сопровождавшего его Жун Чжао поспешно проглотили оставшиеся слова. Жун Чжао заговорил первым, его тон оставался вежливым, но подчёркнуто отстранённым: «Не позднее завтрашнего дня проход из тайного царства должен полностью открыться. Глава ордена У, на этом нам пора разделиться». Он собирался уйти, но чужая ладонь крепко перехватила его запястье. Жун Чжао замер и недоумённо повернулся: «Что-то ещё?» «Ты так сильно спешишь уйти?» — спросил У Цзяньху. «Твои люди уже здесь, с какой стати мне оставаться?» — Жун Чжао едва заметно усмехнулся. У Цзяньху поймал этот взгляд, и внутри него что-то дрогнуло. «Пошёл последний день, Жун Чжао. Побудь со мной ещё немного». Его хватка на запястье юноши стала крепче, в этой просьбе сквозило непреклонное требование. После короткого безмолвного противостояния Жун Чжао слегка приподнял подбородок: «Сперва раздай указания своим подчинённым». Это означало согласие. У Цзяньху разжал пальцы, бросил короткое: «Жди здесь, я быстро с ними разберусь», и увёл отряд к берегу протекавшей впереди реки. Жун Чжао остался на месте, спокойно провожая его взглядом. До него не долетали слова чужого разговора, но судя по строгому выражению лица У Цзяньху, речь шла о действительно важных вещах. Жун Чжао перевёл взор на остальных адептов ордена Хаолань. Если не брать в расчёт личных слуг главы, уровень совершенствования остальных присутствующих казался весьма посредственным, а некоторые и вовсе едва достигли стадии Построения основы (筑基期, zhùjī qī). Юноша прищурился, анализируя увиденное. Возможность пройти закалку в тайном царстве высшего ранга выпадала раз в тысячелетие, и каждый орден отправлял сюда исключительно лучших из лучших. Однако орден Хаолань поступил иначе, позволить столь слабым ученикам явиться сюда, это походило на откровенное расточительство. И это касалось не только них. Ранее на просторах этих земель ему уже встречалось немало заклинателей из южных кланов, чьи силы едва ли можно было назвать выдающимися, подобное никак не могло оказаться простой случайностью. В тот день, когда между северными и южными орденами вспыхнул конфликт из-за распределения мест для входа, У Цзяньху добровольно пошёл на уступки. И сегодня эта загадка наконец обрела логичный ответ. Когда У Цзяньху вернулся, Жун Чжао стоял, скрестив руки на груди, и созерцал раскинувшийся впереди утренний рассвет. Его лицо оставалось серьёзным и сосредоточенным, не имея ничего общего с тем мягким образом из ночной иллюзии. У Цзяньху невольно замедлил шаг. Услышав его шуршание в траве, Жун Чжао обернулся: «Всё уладил?» «А что насчёт тебя? — спросил У Цзяньху. — Люди из бессмертного ордена Юаньсы наверняка обыскали каждый угол в твоих поисках». «Я уже отправил им мысленное послание и сообщил, что со мной всё в порядке. Искать меня не нужно». У Цзяньху усмехнулся: «Куда теперь пойдём?» «Сегодня последний день, и мне не хочется тратить оставшиеся силы», — отозвался Жун Чжао. Месяцы, проведённые внутри иллюзорного пространства, истощили его ментальные резервы, так что охота за сокровищами и битва с монстрами больше не привлекали. «Давай найдём тихое место и немного передохнём». У Цзяньху кивнул, он испытывал схожие чувства. Они прошли вдоль русла реки и отыскали защищённый от ветра склон холма, где ещё сохранилась зелёная трава. Жун Чжао устроился прямо на земле и погрузился в медитацию, желая вернуть душевное равновесие. У Цзяньху сел рядом и тоже закрыл глаза, входя в состояние созерцания. Солнце медленно поднималось к зениту, а затем клонилось к закату. Когда до слуха долетели тоскливые звуки сюня, Жун Чжао вышел из медитации и открыл глаза. На землю уже легли длинные вечерние тени, а У Цзяньху сидел подле него, поднеся инструмент к губам. Юноша молча дослушал мелодию до конца и спросил: «Почему ты снова играешь это?» «Просто захотелось», — ответил У Цзяньху, бережно покрутив сосуд в пальцах. «Жун Чжао, в детстве ты ведь тоже подарил мне один сюнь, помнишь? Жаль, что позже я его потерял». Жун Чжао попытался воскресить это в памяти, какие-то смутные образы действительно всплыли: «Как именно ты его потерял?» У Цзяньху покачал головой: «Потерял, и всё тут». «Раз вещь утеряна, к чему теперь пустые разговоры, — отрезал Жун Чжао. — Это только доказывает, что подарок не имел для тебя ценности, так зачем теперь допытываться, помню я о нём или нет». «Пусть так», — вздохнул У Цзяньху, в его голосе проскользнули нотки сожаления. Он посмотрел на юношу и протянул руку, касаясь его щеки: «Ты...» Впервые на памяти Жун Чжао этот человек замялся, не решаясь продолжить: «У главы ордена У возникли трудности с выражением мыслей? Неужели совесть заговорила?» У Цзяньху промолчал, и готовые сорваться слова так и остались невысказанными. Когда вечерняя заря окончательно окрасила небосвод в багровые тона, в самой гуще облаков вспыхнул ослепительный луч света, который начал стремительно расширяться. Пространственный барьер тайного царства медленно поддался, открывая выход. Жун Чжао не сдвинулся с места, продолжая безучастно наблюдать за происходящим со своего холма. Внизу, в русле реки, забурлили яростные волны, и У Цзяньху сделал ему знак: «Здешние земли вот-вот начнут рушиться, почему ты ещё сидишь?» Жун Чжао опустил взгляд и ничего не ответил, даже не посмотрев в его сторону, на его лице не читалось ни капли паники. У Цзяньху поднялся и спустился к воде, однако уходить тоже не торопился. Он взмахнул клинком, посылая один поток энергии меча за другим в сторону бушующей стихии, силой подавляя ярость речных волн. После нескольких сокрушительных ударов кипящая вода вернулась в русло, а содрогания земли вокруг заметно утихли. Впрочем, это была временная передышка: барьер мог продержаться от силы две четверти часа (两刻钟, liǎng kèzhōng, около тридцати минут), после чего им обоим придётся покинуть это место. Жун Чжао сидел, опустив веки, и его лицо оставалось непроницаемым. Стоило барьеру открыться, как до него донеслись звуковые послания из внешнего мира. Он молча выслушал их, после чего медленно поднял голову и устремил взор на берег реки, где спиной к нему стоял мужчина, раз за разом усмиряющий землетрясение волей меча. Спустя долгие мгновения юноша произнёс: «Я понял. Обсудим это, когда я выберусь наружу». У Цзяньху нанёс финальный удар, заставив воду лишь слегка пойти мелкой рябью, и наконец вернул меч в ножны. Однако в следующее мгновение он уловил за спиной едва заметное колебание воздуха. Остриё меча Юньцзэ упёрлось ровно в область его сердца со стороны спины и замерло. У Цзяньху обернулся. Жун Чжао удерживал оружие, направляя его в смертоносную точку, а в его взгляде царило абсолютное, леденящее спокойствие. «У Цзяньху, на этом всё и закончится».