«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

Жун Чжао замер у двери, на мгновение лишившись дара речи от нахлынувшего чувства нереальности. У Цзяньху подошёл ближе: — Опешил? — ...Который сейчас час? — Ещё рано. Здесь сильный ветер, а ты даже не оделся толком, пойдём внутрь, — с этими словами он подхватил юношу на руки и унёс обратно в комнату. Оказавшись на постели, Жун Чжао пристально посмотрел на нависшего над ним мужчину, и его ладони, покоившиеся на чужих плечах, слегка сжались. Им не требовалось произносить имена вслух, одного короткого обмена взглядами хватило для полного понимания. Они вновь очутились внутри того самого иллюзорного пространства, однако на сей раз каждый из них отчётливо осознавал и собственное «я», и личность того, кто находился рядом. — Прошлой ночью ты спал очень крепко, — нарушил молчание У Цзяньху. Жун Чжао безмолвно созерцал его лицо, не в силах разобраться в собственных чувствах. Он так и не понял, кого именно жаждал увидеть больше: призрака из своего сна или этого осязаемого, настоящего У Цзяньху. — И впрямь опешил? Серебристая лента скользнула по плечу мужчины. Жун Чжао опустил руку ниже, перехватил её вместе с прядью чужих волос и дважды обмотал вокруг пальцев: — Почему мы снова попали сюда? — Кто знает, — губы У Цзяньху тронула лёгкая усмешка. — Я очнулся, и мы уже здесь. Возможно, это как-то связано со стеклянными драконами, с которыми мы вчера столкнулись. Впрочем, разве это плохо? Здесь такое умиротворение. Жун Чжао повернул голову и посмотрел в окно. В вышине плыли редкие облака, небо казалось кристально чистым, весь этот мир балансировал на грани иллюзии и яви. Ему ещё никогда не доводилось повторно возвращаться в одно и то же иллюзорное царство, тем более так внезапно и без каких-либо видимых причин. — Когда через девять месяцев тайное царство откроется вновь, здешняя иллюзия рассеется сама собой, — добавил У Цзяньху. Жун Чжао перевёл на него взгляд: — Ты совсем не тревожишься? — О чём мне тревожиться? Юноша вновь промолчал, медленно окинув его взором сверху вниз: — ...Забудь. Расспросы лишены всякого смысла, через несколько месяцев развязка наступит сама собой. Он слегка оттолкнул У Цзяньху и сел на постели: — Чуть позже давай прогуляемся. Завершив нехитрые утренние сборы и одевшись, Жун Чжао замер перед зеркалом, долгое время всматриваясь в собственное бледноватое лицо. У Цзяньху подошёл сзади и обнял его за талию: — Что ты там высматриваешь? — Ничего, — безучастно отозвался Жун Чжао, не зная, как облечь свои ощущения в слова. С самого момента пробуждения его не покидало смутное чувство дискомфорта. Вероятно, причина крылась в том, что он вошёл в эту иллюзию в полном сознании, и оттого его разум начали атаковать чужие мысли, принадлежавшие истинному хозяину этого тела. Тот человек, законный супруг Бога Войны, таил в глубине души непреходящую, гнетущую скорбь. Жун Чжао отчётливо воспринимал эту чужую печаль, но совершенно не понимал её природы. У Цзяньху некоторое время пристально разглядывал отражение его глаз: — Раз уж всё сложилось подобным образом, постарайся быть немного веселее. — С чего ты взял, что я не весел? — спросил Жун Чжао. Как бы там ни было, возможность вернуться в это место следовало воспринимать просто как затянувшийся прекрасный сон. У Цзяньху мягко улыбнулся: — Раз так, значит, ты счастлив. Выходим? Жун Чжао заставил себя отбросить лишние думы: — Пойдём. Покинув уютный дворик, они спустились по поросшим зелёным мхом каменным ступеням и оказались на подвесной тропе, которая жалась к самому утёсу и пряталась за шумящей стеной горного водопада. Юноша остановился посреди деревянного настила и протянул ладонь вперёд. Ледяные брызги мгновенно окропили пальцы, а лёгкая влажная прохлада коснулась бровей и ресниц. Эта картина, прежде казавшаяся обыденной и привычной изо дня в день, теперь пробуждала в душе щемящую тоску. У Цзяньху спросил, наблюдая за ним: — Забавляешься? Жун Чжао сотворил на кончиках пальцев тонкую нить энергии меча и точным ударом направил сноп сверкающих брызг прямо в лицо мужчины. У Цзяньху тут же притянул его к себе. Стоило им соприкоснуться кончиками носов, как он прижался щекой к его щеке, делясь накопленной прохладой влажных капель. Жун Чжао с тихим смехом уклонился, взмахнул рукой, и ещё более мощный поток водных брызг устремился в их сторону. Видя, что юноша не на шутку увлёкся этой забавой, У Цзяньху крепко обхватил его за плечи и взмыл в воздух, направляясь прямиком к дальним склонам горы. Оказавшись на земле, Жун Чжао наконец оставил шутливый настрой и осмотрелся вокруг. Величественные горные хребты и бурные ручьи сохранили свой прежний первозданный вид. Всё это казалось таким далёким и забытым. Полюбовавшись пейзажем, он уверенным шагом направился к раскинувшемуся внизу ущелью. У Цзяньху замер на вершине холма, провожая взглядом силуэт Жун Чжао, который уходил в самую гущу ослепительного солнечного света. Пятна ярких бликов внезапно размыли очертания его фигуры, порождая пугающую иллюзию, будто этот человек сейчас навсегда исчезнет из его жизни. Он повиновался внутреннему порыву и выкрикнул: — Жун Чжао! Тот обернулся. Когда их взгляды встретились, У Цзяньху почувствовал, как с сердца без причины свалился огромный груз. Он размашистым шагом нагнал спутника: — Куда ты направляешься? Жун Чжао с тихим звоном обнажил меч Юньцзэ: — Практиковаться в фехтовании. Составишь компанию? — Прямо сейчас? — Именно, — кивнул юноша. — Раз уж нам довелось вернуться, глупо упускать такую возможность. Девяти месяцев вполне достаточно. — Неужели теперь ты согласен скрестить наши клинки? — с лукавой усмешкой поинтересовался У Цзяньху. — Считай, что тебе крупно повезло, — бросил Жун Чжао. У Цзяньху тоже выхватил оружие: — Начнём. Пространство огласилось звонким гулом перекрещённых клинков, готовых к яростной схватке. У Цзяньху взмыл в воздух, совершая стремительный разворот, и нанёс колющий удар сверху. Поток его энергии меча, подобно яростному дракону, устремился вперёд. Он прекрасно знал, что Жун Чжао без труда отразит этот выпад, однако в следующее мгновение, когда сталь едва не соприкоснулась, его сердце болезненно сжалось. В сознании мужчины вновь всплыл тот недавний образ: уходящий в сияние солнца силуэт Жун Чжао прочно засел в мыслях, не желая исчезать. Он нахмурился, мысленно зачитывая суть техники меча, и сделал резкий выпад в сторону, отчаянно пытаясь вернуть контроль над собственным разумом. — У Цзяньху, тебе тоже не следует витать в облаках. Голос Жун Чжао ворвался в его сознание вместе со свистом приближающейся стали. Мужчина мгновенно взял себя в руки, подавил внутреннее смятение и поднял клинок навстречу. «Укрыться от ветра и переждать дождь, удержать облака и одолжить свет луны...» Строки техники Шаньци одна за другой материализовались в пустоте. Каждую из этих техник они по отдельности разбирали бесчисленное множество раз, и сегодня наконец представился шанс опробовать их в полную силу. Им практически не требовалось говорить: одного мимолётного взгляда хватало для понимания намерений партнёра. Такое взаимопонимание существовало между ними всегда. Незаметно пролетел целый день. Волны энергии меча расходились во все стороны, заставляя ущелье оглашаться пронзительным свистом ветра. У Цзяньху сделал очередной выпад, как вдруг в его ушах отчётливо прозвучал чужой голос: «Убей его». Слова казались глухими и невнятными, они мгновенно растаяли в шуме ветра, напоминая обычную слуховую галлюцинацию. Однако в то самое мгновение в его божественном сознании действительно зародился хаос. Траектория уже выпущенного удара едва не изменилась, и только в самый последний момент мужчине удалось невероятным усилием воли подавить смертоносный выпад, который был готов сорваться с острия клинка. Осознав, что дело принимает скверный оборот, он решительно опустил оружие и замер: — На сегодня достаточно. Начнём полноценные тренировки через пару дней. Жун Чжао плавно приземлился рядом: — Что случилось? У Цзяньху покачал головой, не отвечая на вопрос. Жун Чжао бросил взгляд на потемневшее небо: они и впрямь провели за практикой весь день, поэтому спорить не стал. К слову сказать, сегодня не только У Цзяньху, но и он сам чувствовал себя не в своей тарелке, так что эту попытку можно было считать простой разминкой. — Возвращаемся. Юноша развернулся, собираясь идти назад, однако чья-то рука перехватила его за запястье. Жун Чжао удивлённо обернулся. — Ты... Они заговорили одновременно и тут же умолкли. Жун Чжао слегка вскинул подбородок: — Идём же. У Цзяньху разжал пальцы и зашагал следом, а мысли о странном, возникшем из ниоткуда голосе заставили его нахмуриться. Особенно пугало то, что эта иллюзия едва не подчинила его своей воле. Жун Чжао словно почувствовал его состояние и вновь обернулся. У Цзяньху поспешно спрятал тревогу за мягкой улыбкой, заставляя себя переключить внимание. На обратном пути они свернули к горному ручью и извлекли из земли два запечатанных кувшина с Персиковой росой, которые когда-то спрятали здесь. — Надо же, они действительно целы. У Цзяньху подхватил сосуды, смахнул с них комья налипшей грязи и с искренней радостью произнёс: — А я уже думал, что нам никогда больше не доведётся пригубить это вино. Сердце Жун Чжао дрогнуло. События того дня, когда они заключили брачный союз, до сих пор стояли перед глазами во всех красках. Тогда У Цзяньху пообещал, что они каждый год будут зарывать в землю по одному кувшину персиковой настойки, и он согласился. К сожалению, им удалось закопать только три сосуда, после чего их совместная история оборвалась. Рецепт этого напитка не отличался сложностью, однако за пределами иллюзорного мира повторить этот вкус было невозможно, ведь менялось не вино, а их собственное душевное состояние. У Цзяньху сорвал печать с одного из кувшинов и поднёс к лицу Жун Чжао, позволяя вдохнуть густой, заполнивший всё пространство аромат. — Ну как? Юноша одобрительно кивнул: — Должно быть, превосходный вкус. — В этом нет сомнений. Когда они добрались до маленького дворика, ночь полностью вступила в свои права. У Цзяньху ушёл в дом, чтобы перелить вино в походную тыкву-горлянку, а когда вернулся, Жун Чжао во дворе уже не оказалось. Мужчина поднял голову и обнаружил, что юноша забрался на крышу и в абсолютной тишине созерцает полную луну. Весенние горы в ночи, размытые тени цветов и едва уловимое благоухание, разлившееся в воздухе. У Цзяньху некоторое время безмолвно любовался этой картиной, после чего лёгким движением взмыл вверх. Жун Чжао повернул к нему голову, и в его глазах отразился холодный блеск лунного света: — Где вино? У Цзяньху протянул горлянку. Юноша перехватил сосуд, выдернул пробку и, вдохнув ставший ещё более концентрированным аромат, поднёс горлышко к губам. Терпкая, сладковатая жидкость обожгла горло, это был всё тот же знакомый вкус из их общего прошлого. — Как тебе? — поинтересовался У Цзяньху. Жун Чжао отпил ещё немного и вернул горлянку обратно, предлагая мужчине оценить напиток лично. У Цзяньху плеснул вина себе в рот, и Жун Чжао заворожённо следил за его блестящими от влаги губами, не в силах отвести взгляд. — Весьма недурно, — У Цзяньху покачал сосуд в руке. — Ничуть не хуже нашей первой партии. Жун Чжао тихо угукнул в ответ. Завязалась неторопливая беседа, и юноша спросил: — Ты сегодня весь день сам не свой. О чём думаешь? У Цзяньху помедлил с ответом: — Возможно, на меня так действует местная иллюзия. Он не стал вдаваться в подробности, и Жун Чжао решил, что мужчина испытывает те же трудности, что и он сам: — И что нам с этим делать? Если так пойдёт и дальше, как мы сможем пробиться на десятый уровень владения мечом? Это действительно создавало серьёзную проблему. В прошлый раз они ничего не знали о своей реальной жизни, что позволяло практиковаться без лишних мыслей, теперь же добиться прежней концентрации не получалось. У Цзяньху склонил голову набок и с улыбкой оглядел своего спутника, делая очередной глоток: — Если бы Колокольчик Небесного Солнечного Кристалла сейчас находился при тебе, он бы помог нам вернуть ясность мысли. — Колокольчик Небесного Солнечного Кристалла? — Разве молодой господин Юньцзэ не отобрал его у меня в прошлый раз? Вот только я ни разу не видел, чтобы ты им пользовался, — поддразнил мужчина. В глазах Жун Чжао мелькнул странный огонёк: — Почему в тот день ты так отчаянно пытался вернуть этот артефакт? У Цзяньху сделал ещё один глоток вина и решил открыть правду: — Этот колокольчик является единственной вещью, оставшейся от моей покойной матери. Она завещала его мне, однако позже У Цао бесцеремонно забрал его, чтобы преподнести кому-то в качестве ценного подарка. Жун Чжао мгновенно лишился дара речи. У Цзяньху добродушно усмехнулся, глядя на него: — Впрочем, раз уж он достался тебе, пусть так и будет. Нет никакой разницы. — ...Я верну его тебе, — твёрдо произнёс Жун Чжао. — Когда мы выберемся отсюда, я обязательно отдам его назад. — Как пожелаешь. Юноша продолжил расспросы: — Раз сейчас этого артефакта под рукой нет, у тебя есть другие идеи? — Никаких. Нам остаётся только максимально концентрировать духовные силы и изо всех сил подавлять любые посторонние мысли. Жун Чжао согласно кивнул, эта проблема не слишком сильно его заботила: — Что ж, приложим все усилия. Они продолжали пить из одной горлянки, передавая её друг другу. Когда У Цзяньху в очередной раз протянул сосуд, Жун Чжао не стал его брать. Его взгляд замер на губах мужчины, и он наконец поддался желанию, которое испытывал уже давно, подавшись вперёд. Их губы соприкоснулись в глубоком поцелуе, оба впитывали остатки сладкого персикового аромата. Отстранившись, Жун Чжао усмехнулся: — А вино-то действительно сладкое. У Цзяньху перехватил его за подбородок и с силой впился в его губы ответным поцелуем. После недолгих нежных ласк Жун Чжао откинулся назад и улёгся на черепицу крыши, закинув одну руку за голову и устремив взор на сияющий в небе диск. Сегодня как раз наступило пятнадцатое число лунного месяца. У Цзяньху склонился над ним: — На что ты смотришь? Юноша перевёл взгляд на него и коснулся ладонью его щеки: — У Цзяньху. — М-м? — На тебя, — пробормотал Жун Чжао, в его голосе уже отчётливо сквозили нотки хмеля. — У Цзяньху, я смотрю только на тебя. — На меня? — Да, — Жун Чжао прикрыл глаза, и его следующая фраза прозвучала подобно тихому бреду во сне: "Супруг мой". Кадык У Цзяньху судорожно дёрнулся: — Поднимается ветер, давай вернёмся в дом. Жун Чжао безмолвно созерцал его лицо. Мужчина без труда разгадал немой призыв в этом взгляде, подхватил юношу на руки, легко спрыгнул с крыши во двор и увёл его в комнату. Стоило им оказаться на постели, как Жун Чжао запустил пальцы в волосы У Цзяньху, нежно перебирая пряди, и с улыбкой спросил: — У Цзяньху, к какому роду демонов ты принадлежишь? — Любопытствуешь? — Очень, — мягко выдохнул юноша. — Я хочу увидеть твой истинный облик. У Цзяньху опустил веки и промолчал. — Нельзя? — Моя мать принадлежала к роду девятихвостых духовных лисиц, — на кончиках пальцев мужчины вспыхнул сгусток чистого белого света, который в следующее мгновение преобразовался в изящный цветок и опустился на ладонь Жун Чжао. — А я всего-навсего полукровка. Юноша осторожно коснулся подарка. Созданный из тумана призрачный цветок затрепетал на его ладони, обдав кожу приятной прохладой. Казалось, что он почти осязаем, однако эта сила была недолговечной, и спустя секунду бесследно цветок растворился в воздухе. — Подобный фокус под силу любому мелкому демону, не пытайся отделаться от меня глупыми трюками, — тихий смех Жун Чжао был полон лукавства. — Покажи мне свой настоящий облик, я прошу тебя. В его затуманенных алкоголем глазах заплясали озорные огоньки. — У меня нет звериного облика, — со вздохом пояснил У Цзяньху. — Полукровки с самого рождения имеют человеческое тело, от звериной природы нам достаётся только демоническое ядро. Жун Чжао упрямо покачал головой: — Не пытайся меня обмануть, пользуясь моим незнанием. В первые годы жизни у всех полукровок так или иначе проявляются звериные черты, и лишь к двум-трём годам они обретают способность полностью скрывать свою суть, окончательно превращаясь в людей. На сей раз У Цзяньху не нашёлся что ответить: юноша попал в самую точку. — Какие именно звериные черты у тебя проявляются? — сгорая от любопытства, спросил Жун Чжао. — Уши? Или всё же хвост? На лице мужчины отразилось крайнее замешательство, и после долгой паузы он выдавил: — И то, и другое. В хмельном взгляде юноши вспыхнул неподдельный восторг: — Правда? Покажи мне. — Даже не думай, — отрезал У Цзяньху. — Я хочу видеть, — Жун Чжао ласково коснулся его уха и умоляюще прошептал: "Пожалуйста, измени облик хотя бы немного". Не в силах противостоять этому нежному натиску, У Цзяньху в конце концов сдался. Его человеческие уши начали медленно трансформироваться, превращаясь в покрытые белоснежным пухом лисьи ушки с нежно-розовой внутренней стороной раковин. Глаза Жун Чжао от удивления округлились. Он осторожно погладил их, ощутив невероятную мягкость. — Какая красота, — восхитился он. — Очень жаль, что ты не женщина-демон, иначе ты бы мог родить мне маленького лисёнка, и я бы каждый день носил его на руках. Голос У Цзяньху мгновенно стал хриплым: — Цин-цин, в нашем союзе муж — это я, а ты — жена. Так что если кому и суждено рожать лисят, то только тебе. — Я бы с радостью, — рассмеялся Жун Чжао. — А как же хвост? Его тоже покажи. В то же мгновение из-за спины У Цзяньху появились пышные лисьи хвосты. Их было ровно девять, все покрытые безупречно белым, лишённым каких-либо изъянов мехом, и лишь на самых кончиках красовались угольно-чёрные отметины. Жун Чжао принялся увлечённо перебирать их руками. Густая, шелковистая шерсть казалась настолько приятной на ощупь, что оторваться было попросту невозможно. — Говорят, у девятихвостых лисиц действительно есть девять жизней. Это правда? — Обычные вымыслы и сказки, — взгляд У Цзяньху на секунду потемнел. — Если бы это было правдой, всё сложилось бы иначе. Пьяный Жун Чжао не заметил перемены в его настроении и продолжал раз за разом ласково оглаживать хвосты от самого основания до тёмных кончиков, наслаждаясь невероятной мягкостью под ладонями. — Скажи, кто-нибудь ещё видел или трогал твои хвосты? В ту же секунду пушистые хвосты бесследно исчезли, У Цзяньху навис над ним, и его дыхание стало прерывистым: — Довольно. Хвост испокон веков считается самой чувствительной зоной любого демона-лиса (柳下惠也难自持 — идиома: даже праведник Лю Сяхуэй не удержал бы самообладания, то есть устоять было бы невозможно даже самому добродетельному человеку; Лю Сяхуэй (известный в Китае исторический/конфуцианский персонаж, символ крайней добродетели и «непоколебимого самообладания»)), и после столь откровенных ласк юноши совладать с собой не смог бы даже самый праведный мудрец. Ресницы Жун Чжао дрогнули, он тихо и немного разочарованно рассмеялся: — Что ж, ладно. Жгучий поцелуй прервал его слова. Ночная тишина надёжно укрыла от всего мира, и в этот миг никто больше не мог нарушить их уединение. Распахнутые полы одеяний смялись под натиском рук, юноша оказался полностью подчинён чужой воле, лишившись всякой возможности к отступлению. Они переплели пальцы, прижимаясь ладонь к ладони, пока волны жара внутри их тел продолжали стремительно нарастать, сталкиваясь и перемешиваясь вместе с потоками духовной энергии. Этот вкус, изведанный ими уже тысячи раз, всё равно казался неполным, даже самые крепкие объятия не могли утолить эту жажду. Человек перед ним был тем самым возлюбленным из его снов, средоточием всех его мыслей и желаний. За окном зашумел весенний дождь, наполняя ночь сыростью и негой, в такт которой из уст юноши то и дело срывались тихие, прерывистые вздохи. В момент кульминации Жун Чжао резко подался вверх и слегка прикусил кадык мужчины. — Полегче... Голос У Цзяньху тоже сорвался, потеряв всякую отчётливость. Он принялся нежно, успокаивающе ласкать виски и волосы юноши, словно безмолвно обещая свою покорность. Взор намертво прикован к лицу партнёра, ловя каждую деталь его нынешнего состояния, затуманенный страстью взгляд и влажные от поцелуев губы. Он наклонился ниже, собирая губами капли пота со лба юноши, после чего вновь коснулся его глаз и губ. Порыв ветра заставил занавески из бусин шумно заколыхаться, а тени от свечей испуганно заплясали на стенах. Жун Чжао закрыл глаза, полностью отдаваясь во власть бушующего внутри него пожара страсти. В этом полузабытьи он действовал исключительно по воле инстинктов, раз за разом повторяя имя своего спутника. Имя «У Цзяньху» впервые прозвучало из его уст с такой нежностью и теплотой. — Как ты меня назвал? — У Цзяньху прижался лбом к его лбу и тихо спросил. Дыхание Жун Чжао перехватило, и из его горла вырвался едва различимый шёпот: — Супруг мой... Эти слова прозвучали ещё более сладостно для чужого слуха. У Цзяньху заставил его перевернуться, прижался всем телом со спины и слегка прикусил чувствительную кожу на затылке, заставляя мужчину крупно задрожать от волны пронзительного наслаждения. Влажные от пота длинные волосы рассыпались по его спине подобно тёмному водопаду. У Цзяньху бережно отвёл их в сторону и покрыл дрожащую спину цепочкой нежных поцелуев. — Любимый мой... Мужчина шептал эти слова, как вдруг резко замер, тяжело и глубоко выдохнув. В самых потаённых уголках его разума вновь совершенно некстати зазвучал тот же леденящий душу приказ: «Убей его». Он зажмурился, чувствуя, как в груди закипает глухое раздражение, и наваждение тут же отступило, вновь заставив поверить, что это была просто-напросто секундная вспышка безумия. Жун Чжао удивлённо обернулся, не понимая причин его внезапной остановки. У Цзяньху долго всматривался в его чистые, сияющие глаза, пока внутренний шторм окончательно не утих, после чего вновь прильнул к нему в долгом, нежном поцелуе.