«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

Вернувшись в постоялый двор для почётных гостей, Жун Чжао едва успел сменить одеяние, как слуга доложил об инциденте с Цзян Лю и о том, что Сяо Жуфэн просит его явиться. Жун Чжао невозмутимо распорядился: — Оповестите старейшин, пускай отправляются вместе со мной. В главном зале заседаний Союза бессмертных ярко горели фонари. Цзян Лю, туго стянутый по рукам и ногам, стоял на коленях. Лицо его побагровело от гнева, он пытался что-то выкрикнуть, однако заклятие безмолвия не давало издать ни звука, и ему оставалось только яростно вращать глазами. Старейшина ордена Линьцан по имени Дуань Жун хрипло дышал, глаза у него налились кровью, кулаки сжимались и разжимались: не держи его остальные, он бы давно уже изрубил Цзян Лю на части. Жун Чжао вошёл в сопровождении старейшин ордена Юаньсы и бегло огляделся. Народу собралось немало. Помимо надзирателя Союза Сяо Жуфэна и людей ордена Линьцан, здесь присутствовали главы нескольких крупных южных орденов. Разумеется, был тут и У Цзяньху, явившийся поглазеть на чужую беду. — Мы уже наслышаны о случившемся, — первым заговорил Жун Чжао. — Что сейчас с молодым господином Дуанем? Дуань Жун с трудом сдерживал скорбный гнев, поэтому за него ответил Сяо Жуфэн: — Жизни ничего не угрожает, он лишился чувств от боли. Однако даньтянь полностью разрушен, духовные силы иссякли. Молодой господин Юньцзэ, ваш младший соученик прежде повздорил с ним из ревности. Зачем же нужно было заходить так далеко? Лица старейшин ордена Юаньсы помрачнели. Жун Чжао лишь слегка нахмурился и обратился к Цан Ци: — Их обнаружили люди патрульной службы? — Да, — Цан Ци изложил суть дела без малейших прикрас. — Когда подчинённые доложили мне о находке, я велел доставить их сюда, уведомил надзирателя Союза и орден Линьцан, а также послал человека к тебе, старший брат. Цзян Лю свою вину категорически отрицает. Он говорит, что Дуань Цзи уже лежал без чувств, когда он вошёл, а всё это подстроено. Цан Ци снял заклятие безмолвия, и Цзян Лю тут же закричал: — Это не я! Клянусь, не я! Меня подставили! Это старший брат! Старший брат погубил меня! — Ничтожество, прикуси язык! Прежде чем Жун Чжао успел вставить слово, стоящий рядом старейшина резко его осадил: — Ты натворил такое, а вместо раскаяния смеешь клеветать на своего старшего брата! — Я не вру, честное слово... — Лучше заставьте его замолчать, — не выдержал У Цзяньху. — Он не способен ни объяснить ничего толком, ни привести ни единого довода, зато без оснований бросаться обвинениями умеет отлично. Жун Чжао скользнул по нему взглядом и вновь обратил лицо к залу. Слова Цзян Лю поначалу посеяли в умах присутствующих некоторые сомнения, однако стоило У Цзяньху высказаться, как южане притихли. Даже Дуань Жун через силу сдержался. Цзян Лю вновь лишили голоса. В зал привели его слуг и демонов-подручных, которые дрожали точно листья на ветру. — Молодой господин отбывал наказание под домашним арестом, но сегодня тайно сбежал, чтобы проучить молодого господина Дуаня... Они выложили всё до последнего слова, не осмелившись утаить ни крупицы. Цзян Лю судорожно мычал и мотал головой, однако оправдаться ему больше не позволили. От этих слов Дуань Жун едва не выхватил меч. Сяо Жуфэн мягко кашлянул: — Пускай подсудимый всё отрицает, однако обстоятельства очевидны, давняя вражда между ними известна всем, и теперь есть свидетели. Это дело требует справедливого решения. — Разумеется, — согласился Жун Чжао. — Орден Юаньсы никогда не станет укрывать подобных преступников. Один из старейшин нерешительно шепнул, что следовало бы сначала испросить разрешения у главы ордена, однако Жун Чжао твёрдо решил действовать незамедлительно: — Послезавтра Праздник Подношения Небесной Милости. Если мы не уладим это сегодня ночью и омрачим торжество, никто из нас не сможет оправдаться. Старейшины дорожили Праздником пуще всего на свете, поэтому спорить не стали. — Старейшина Дуань, — произнёс Жун Чжао. — Сегодняшняя трагедия произошла по вине нашего ордена, не сумевшего должным образом воспитать ученика. От лица ордена Юаньсы я приношу вам глубокие извинения и обещаю достойную компенсацию. Виновника мы передаём ордену Линьцан. Его судьба полностью в ваших руках: карайте как сочтёте нужным. Цзян Лю, услышав приговор, оцепенел от ужаса. Тело его затряслось мелкой дрожью, ноги подкосились, и он сполз на пол. Оказаться во власти ордена Линьцан значило обречь себя на муки страшнее смерти. Раз уж разговор зашёл так далеко, Дуань Жуну оставалось только принять эти условия. Накануне Праздника никто не позволил бы раздуть скандал. В зале поднялся приглушённый ропот. Выходцы из южных земель издавна питали неприязнь к орденам Восточного материка, и прежде всего к Юаньсы, так что выданный Цзян Лю не мог полностью сгладить их обиду. — Этот орден Юаньсы уже ни в чём меры не знает. Разрушить чужой даньтянь одним ударом, как у них только рука поднялась... Язвительный шёпот то и дело долетал до ушей. Старейшины ордена Юаньсы сгорали со стыда, не находя слов для ответа, и только Жун Чжао сохранял безупречное хладнокровие, будто всё это его нисколько не касалось. Он смотрел на У Цзяньху, который как раз успокаивал других, и мелькнула у него одна мысль: сегодняшняя история вполне могла быть главе Хаолань на руку. Разжечь рознь между южными и восточными орденами, это, пожалуй, как раз вписывалось в его замыслы. В сознании раздался голос: — Долго ещё собираешься на меня смотреть? — У Цзяньху, — медленно ответил юноша. — Лицемер. В ответ тот тихо засмеялся: — Не забудь о своём обещании, молодой господин Юньцзэ. Жун Чжао на это только хмыкнул. Эту бурю удалось погасить в зародыше. Что же до судьбы Цзян Лю, то с того мгновения, как его выдали ордену Линьцан, его имя было вычеркнуто из списков Юаньсы, и больше о нём никто не вспоминал. В день Праздника небо сияло первозданной чистотой. Вершины Цзюсяо окутали священный туман и облака, когда бесчисленные заклинатели одновременно поднялись к главному алтарю. Ровно в час Сы (巳时, sìshí, с девяти до одиннадцати утра) звонкий журавлиный клич прокатился над горами и морями. Солнечный свет пронзил белую пелену и лавиной хлынул с заоблачной вышины, окрасив всё живое в яркие золотые тона. Совершая ритуал почитания Небесного пути Дао и принятия Небесной Милости, адепты предали священному пламени бесчисленные жертвенные дары. Сизый дым устремился ввысь, уносимый ветром к девяти небесам. В тот миг в вышине зазвучала едва уловимая небесная музыка, небосвод залился алым заревом, а на землю снизошли благовещие облака. Торжественные гимны звучали снова и снова, заполняя собой всё пространство. Жун Чжао, исполняя обязанности главы ордена Юаньсы, стоял в самом первом ряду у главного алтаря. Он располагался прямо напротив У Цзяньху, возглавлявшего южные ордена, и стоило одному из них поднять взгляд, как они непременно встречались глазами. Даже в столь официальной обстановке юноша кожей чувствовал на себе взгляд мужчины, тяжёлый и ощутимый почти физически. Когда их взоры пересеклись в очередной раз, У Цзяньху едва заметно улыбнулся. — Глава ордена У позволяет себе отвлекаться на такой церемонии? — отправил Жун Чжао мысленное послание. — Молодой господин Юньцзэ сегодня совсем другой, — отозвался У Цзяньху. — Чем же? — ровно спросил юноша. Мужчина усмехнулся, оставив этот вопрос без ответа. Если говорить честно, он впервые видел Жун Чжао в роли полноправного главы ордена. Стоя перед толпой, тот казался ещё более недосягаемым, холодным и неприступным. И чем неприступнее он выглядел, тем сильнее в сердце У Цзяньху разгоралось нечестивое желание сломить этот прекрасный горный цветок. — У Цзяньху, — произнёс Жун Чжао, словно прочитав его мысли. — Оставь свои непристойные думы, а то накличешь гнев Небес. Мужчина рассмеялся: — Неужели ты знаешь, о чём я думаю? — Уж точно ни о чём приличном. — Хорошо, признаю вину, — отсмеявшись, У Цзяньху сменил тему. — Давай о серьёзном. Жун Чжао, тебе доводилось слышать, что легендарный путь к вознесению в ранг богов сокрыт здесь, на горе Цзюсяо? Жун Чжао слегка удивился и взглянул на него. Вид у У Цзяньху был вполне серьёзный. — Подобные слухи не более чем пустые россказни. Я никогда не слышал, чтобы кто-то действительно отыскал этот путь и обрёл божественность. — Это ни о чём не говорит. Несколько тысяч лет назад тот самый Бог Войны добровольно отказался от пути вознесения и в итоге сгинул в мире смертных, — неторопливо произнёс У Цзяньху. Жун Чжао опустил веки. Значит, У Цзяньху действительно это знает. Оставалось загадкой, читал ли он ту же «Хронику Бога Войны» или перенял чужие воспоминания в призрачном царстве, узнав куда больше, чем известно юноше. — К чему ты клонишь? — Ни к чему особенному, — небрежно бросил У Цзяньху. — Путь к божественности манит каждого. Занятная вещь. Жун Чжао нахмурился: — Глава ордена У тоже верит в эти сказки? — Отчего же нет? Я обычный смертный, как могу не стремиться к вознесению? Тогда юноша спросил: — И что же ты будешь делать, когда станешь богом? У Цзяньху на мгновение опешил, явно не ожидая такого поворота. — Жун Чжао, от тебя никогда не услышишь ни одного приятного слова, — через несколько секунд вздохнул он с беззлобной усмешкой. — Куда уж мне до тебя. Жун Чжао прервал беседу, шагнул вперёд и отправил подношение своего ордена в священное пламя, влив в него духовную силу. У Цзяньху завороженно смотрел на него. За стеной огня и порывистым ветром виднелось бесстрастное лицо юноши, а отблески пламени плясали в его глубоких тёмных глазах. В этом бескрайнем красном мире он оставался единственной настоящей яркой точкой. На закате Жун Чжао вернулся в свои покои, раздал необходимые распоряжения и отпустил всех отдыхать. Едва успел перевести дух, как вошёл слуга-демон: — Молодой господин, к вам посланник от ордена Хаолань. — Пускай войдёт, — юноша поднял чашку. В комнату прошёл доверенный слуга У Цзяньху и почтительно поклонился: — Молодой господин Юньцзэ, наш глава приглашает вас выпить вина. Жун Чжао не поднимал взгляда: — Что ещё он велел передать? Посланник склонил голову ниже и приглушил голос: — Он добавил: если вы откажетесь, он придёт лично и унесёт вас на плече. В комнате воцарилась тишина, в которой был слышен каждый шорох. Спустя мгновение слуги уловили тихий смешок. Жун Чжао поднялся с места: — Помогите мне переодеться. Сумерки успели сгуститься, когда вечерняя заря подожгла половину неба. У Цзяньху тренировался с мечом под персиковым деревом во дворе. Рукава его одеяния взлетали в такт движениям, взмахи клинка порождали свист ночного ветра. Несмотря на лето, в прохладном северном климате персики здесь всё ещё цвели, наполняя воздух тонким ароматом, который смешивался с грозной аурой меча. Жун Чжао вошёл во двор и замер под галереей, пристально наблюдая за тренирующимся. Мужчина в центре двора резко развернулся, и улыбающийся взгляд упал на гостя. После безмолвного обмена взглядами юноша неторопливо зашагал вперёд, позволяя мягкой, словно разлившаяся вода, ауре меча поглотить его, и направился прямо к У Цзяньху. Когда между ними не осталось расстояния, тот притянул юношу к груди спиной к себе и, направив чужую руку, повёл за собой. Скрещённые руки очертили в воздухе плавную дугу, две ауры меча слились в единый поток. В одном этом ударе воплотились и несокрушимая сталь, и абсолютная мягкость. От мощной волны энергии лепестки цветущего персика дождём посыпались вниз. Движение остановилось. Ауры меча осели. Клинок Дяньмои меч Юньцзэ коснулись друг друга, издав чистый звон. Жун Чжао замер. У самого уха раздался тихий хрипловатый смех, тёмные пряди волос У Цзяньху скользнули по его шее. Юноша слегка повернул голову и встретился с глубокими серыми глазами, в которых отражался только он один. — Чему ты смеёшься? — Меч Щаньци, — произнёс У Цзяньху. — В паре он куда мощнее. Жун Чжао убрал оружие в ножны, не удостоив его ответом. У Цзяньху протянул руку и снял застрявший в его волосах розовый лепесток, растёр его пальцами: — Жун Чжао, сегодня ведь Праздник. Он произнёс это довольно небрежно. Жун Чжао коротко хмыкнул, но, перехватив его многозначительный взгляд, вдруг всё понял. У Цзяньху заглянул ему в глаза: — Будем запускать фонарь? Это было их обещанием из иллюзорного царства: в день Празднества запустить вместе один фонарь. Жун Чжао слегка растерялся, в душе у него всколыхнулось что-то неожиданное. У Цзяньху повторил: — Запустим? Совладав с собой, юноша спросил: — Где он? У Цзяньху с улыбкой взял его за руку: — Пойдём. В доме он достал заранее приготовленный небесный фонарь и протянул юноше: — Оцени работу. Жун Чжао удивлённо приподнял бровь: — Сам смастерил? — Раз мы решили его запустить, для искренности следовало сделать своими руками, — У Цзяньху слегка направил поток духовной силы, и фонарь в руках Жун Чжао засветился. Огонёк задрожал в зрачках юноши. Он какое-то время молча смотрел на него, после чего перевернул свисавшую снизу дощечку для желаний, на которой не было ни единого знака. Взглянул на У Цзяньху, и тот кивком предложил ему начать. После короткого молчания Жун Чжао влил духовную силу, и на дощечке проступили мелкие строчки: «Желаю пройти сквозь три тысячи миров и отыскать там восемьдесят тысяч вёсен». В отличие от обычных заклинателей, которые молят о бессмертии и вечной силе, желание Жун Чжао было призрачным и неопределённым. У Цзяньху всматривался в его отрешённое лицо, и в груди снова поднялась та необъяснимая тоска. — Что это значит? — Просто написал, что первым пришло в голову, — Жун Чжао не стал объяснять и слегка улыбнулся. — Напишешь своё? Мужчина не стал добиваться ответа, влил духовную силу и вывел своё имя прямо под строчками юноши. После этого они вместе поднялись на горный выступ за домом и выпустили фонарь. В ночном небе, усыпанном звёздами, медленно поднимались тысячи таких же огоньков, сливаясь в сияющую серебряную реку. Жун Чжао завороженно смотрел вслед фонарям, пока вся эта картина не растворилась в глубине его тёмных глаз. У Цзяньху же не сводил взгляда с юноши, и в собственной душе то поднимался, то спадал беспорядочный прибой. Жун Чжао обернулся, на его губах заиграла неопределённая улыбка: — У Цзяньху, о чём ты думаешь? — А ты? — уклончиво ответил тот. — Ты ведь колеблешься, верно? — прямо сказал юноша. — Выбор, который я заставил тебя сделать. Ты засомневался. — Жун Чжао, — произнёс мужчина. — Я не хочу отвечать. — Как угодно, — Жун Чжао слегка качнул головой. Он спросил это просто так, без особой цели. — Вино есть? Взгляд У Цзяньху на мгновение потемнел: — Идём в дом. Перед тем как уйти, юноша обернулся и посмотрел в ночную высь, куда исчез их фонарь. На его лице мелькнула лёгкая грусть, которая тотчас же растворилась. Он отвёл взгляд и сказал: — Идём. Ночь окончательно вступила в свои права. На низком столике ровным рядом выстроились чарки. Каждый раз, когда У Цзяньху наполнял очередную, Жун Чжао не отрываясь смотрел ему в глаза и опрокидывал её, не задумываясь, одну за другой. В полумраке покоев этот взгляд казался разлившимся океаном, в котором можно утонуть, даже не заметив. — Жун Чжао, если продолжишь так пить, то опьянеешь, — предупредил У Цзяньху. Юноша не отреагировал. Он медленно перевёл взгляд ниже, скользя по чертам лица мужчины: от глаз к губам, к подбородку, к кадыку, и в конце остановился на длинных пальцах, удерживавших кувшин. Представив прикосновение этих рук, Жун Чжао медленно моргнул, слез с ложа босыми ногами и перебрался на другую его сторону, устроившись прямо у мужчины на коленях. У Цзяньху отставил кувшин и крепко обхватил его руками, с удовольствием спросив: — Молодой господин Юньцзэ решил лично броситься в мои объятия? Тела соприкоснулись. Жун Чжао долго всматривался в его лицо и наконец бросил: — Подонок. Слышать подобное мужчине было не впервой, поэтому он не обратил на это внимания и мягко коснулся ладонью его щеки: — Ты правда пьян? На лице Жун Чжао проступило явное раздражение. Заметив это, У Цзяньху рассмеялся: — Чем же я снова тебя задел? Просвети меня, молодой господин Юньцзэ. Жун Чжао вернул ему его же слова: — Не хочу отвечать. У Цзяньху предвидел такую реакцию, поэтому просто перехватил его за подбородок и привлёк к поцелую, слегка прикусив нижнюю губу. Сегодняшний поцелуй был на удивление нежным. Чужой язык раздвигал губы, увлекая в глубокий, тягучий поцелуй. Жун Чжао глухо застонал. Лёгкое жжение поднялось изнутри, разливаясь волнами, принося при этом одновременно наслаждение и невыносимое желание большего. Этого было явно недостаточно. Через некоторое время он слегка отстранился и прижался лбом ко лбу мужчины, закрывая глаза. У Цзяньху взял его за руку и принялся медленно поглаживать ладонь. Почувствовав лёгкий холод на коже, Жун Чжао открыл глаза и увидел: на его ладони проступил чёткий оттиск личной печати главы ордена Хаолань. — Это что такое? — спросил он. — Печать поставлена. Отныне молодой господин Юньцзэ принадлежит моему ордену, — усмехнулся У Цзяньху. Жун Чжао некоторое время рассматривал отметину, после чего перехватил чужую руку и с силой запечатлел на ней оттиск своей Печати Девяти Лотосов: — Взаимно. Они встретились взглядами и снова потянулись друг к другу. Жун Чжао закинул ногу за поясницу обнимавшего его мужчины, голос его сорвался на хриплый, прерывистый шёпот: — Только этой ночью, У Цзяньху. Покажи мне, на что ты способен. Рука У Цзяньху скользнула вниз по его спине, и он одним уверенным движением поднял юношу на руки. Жун Чжао уткнулся лицом в его шею и беззвучно засмеялся.