«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

Когда звуки сюнь умолкли, Жун Чжао прижал ладонь к ноющей груди и слегка согнулся, постепенно приходя в себя. Лоб его покрылся холодным потом. Кошмар отступил, однако из самой глубины костей тотчас поднялся пронизывающий холод, причиняя острый дискомфорт. Только тогда он почувствовал неладное. Оглядевшись, юноша обнаружил, что сопровождающие его стражи бесследно исчезли. Вокруг царило зловещее безмолвие, нарушаемое одним только завыванием ветра. Что-то здесь явно было не так. Жун Чжао нахмурился и с трудом поднялся на ноги. В тот же миг перед ним бесшумно опустился У Цзяньху. — Губы совсем побелели, — мужчина остановился напротив и, внимательно всматриваясь в его лицо, с искренней тревогой спросил: "Кошмар?" — Что ты здесь делаешь? — насторожился юноша. — Где остальные люди из ордена Юаньсы? — Поверишь ли, если скажу, что сам не знаю? — У Цзяньху развёл руками. — Вчера ночью мой отряд добрался до этих мест, но мы попали под сильнейший подземный толчок и провалились в песчаный водоворот. Очнувшись, я обнаружил себя здесь. Из людей вокруг был ты. Видя, что ты в плену иллюзии, я не посмел тебя грубо тревожить, а потому и решил вытащить тебя оттуда звуком сюнь. Жун Чжао перевёл взгляд на бамбуковый инструмент у него в руках. Это был тот самый, что мужчина купил в тот день, когда они столкнулись в Лянчжоу. Звук сюнь восходит к первозданным голосам неба и земли. Если при игре вкладывать в него духовную силу, он действительно способен вытащить человека из омута иллюзий, пробудив его сознание. Заметив к тому же, что У Цзяньху выглядит измотанным, а вид его довольно потрёпан, Жун Чжао скрепя сердце поверил рассказу. — ...Это место слишком коварно. Чем ближе к Призрачным Землям, тем опаснее. Прежде я недооценил здешние силы. — Вы тоже шли в эти Земли? — спросил У Цзяньху. — Жун Чжао, ради того чтобы помочь твоему младшему брату найти лечебное средство, тебе незачем так рисковать. — Мы собирались лишь осмотреть пограничные территории, — Жун Чжао не стал вдаваться в подробности. Разумеется, он шёл туда вовсе не ради Си Яня, а из-за печати Девяти Лотосов. — Не найдём, так и бог с ним. — Я и сам собирался разведать те края, — сказал У Цзяньху. — Только теперь ни твоих людей, ни моих нет. Ты всё равно намерен идти? Жун Чжао поколебался всего мгновение и согласился: — Раз уж добрались досюда, отступать было бы глупо. У Цзяньху усмехнулся: — Выходит, нам с тобой суждено разделить этот путь вместе. Жун Чжао уже полностью пришёл в себя и, не удостоив его ответом, обошёл окрестности. Отряд располагался у того же холма, что и накануне, однако теперь на песке не осталось ни малейшего следа присутствия других людей. В тот час, когда юноша погружался в сон, сквозь защитный барьер он смутно слышал порывы ветра снаружи. С тех пор как они вошли в пустыню, зловещие вихри здесь постоянно бесчинствовали, и он, скованный кошмаром, не обратил на это внимания. Теперь же становилось ясно: исчезновение людей и та ночная буря были связаны. Если рассказ У Цзяньху правдив и его действительно сбросил сюда подземный толчок, то адептов ордена Юаньсы ветер мог унести совсем в другую сторону. Жун Чжао медленно шагал по лагерю, взвешивая всё это в уме. Нахмуренные брови так и не разгладились. Вдруг со стороны скал донеслось тревожное конское ржание. Шедший следом У Цзяньху первым обернулся на звук и обрадовался: — Да это же мой конь! Так и было: за каменным выступом укрылся его духовный скакун и в явном беспокойстве бил копытом. Мужчина подошёл, потоками духовной силы успокоил животное и с облегчением произнёс: — Конь цел, значит, удача пока ещё не совсем от нас отвернулась. В бескрайней пустыне они преследовали определённую цель. Лететь на мечах здесь, в потоках аномальной энергии, было невозможно, а идти на своих двоих, честно говоря, слишком утомительно. Лошадь значительно упрощала дело. Мужчина ловко вскочил в седло и снова протянул ладонь Жун Чжао. Юноша проследил взглядом за этим движением, переведя глаза от крепкой руки к улыбающемуся лицу. Остановился на секунду. — Едешь со мной? — повторил У Цзяньху. Выбора у него не оставалось. Жун Чжао наконец вложил пальцы в чужую ладонь и, точь-в-точь как в прошлый раз, одним движением взлетел в седло, устроившись позади спутника. За спиной у мужчины появилась тяжесть чужого тела, и он не удержался от улыбки. В прежние времена, в том призрачном царстве иллюзий, Жун Чжао частенько поддавался лени и вот так же прислонялся к его спине. Тогда они жили бок о бок, дыша одним воздухом, и между ними не было никаких преград. — Езжай, — поторопил его юноша. — Держись, — бросил У Цзяньху и пустил коня галопом. Ветер туго наполнял их одеяния, словно паруса, а в груди мужчины в такт ударам копыт всё сильнее билось сердце. Они мчались без остановок. К вечеру Призрачные Земли выросли перед ними как на ладони: на пути лежала величественная горная гряда. — За этим хребтом уже Земли призраков, — У Цзяньху натянул поводья. — Темнеет. Найдём место для ночлега, а с рассветом двинемся дальше. Жун Чжао окинул взглядом окрестности. Вокруг высились снежные пики, хотя под ногами у них всё ещё шуршал горячий песок, а впереди расстилалось бескрайнее снежное покрывало. Подобное соседство возможно только в этой дикой пустыне. Неподалёку журчал горный ручей. У Цзяньху потянул поводья, ведя коня на водопой. Жун Чжао остался на месте. Внезапно обострившееся чутьё уловило едва заметное колебание, и он нахмурился: — У Цзяньху!.. Обернувшись, он обнаружил, что у ручья уже никого нет. Окружающий пейзаж смазывался, как тушь на мокрой бумаге, стремительно закручивался и терял очертания. В ушах зазвучали призрачные голоса. То слышался тонкий девичий смех, то нежные переливы струнного циня, то тихий многоголосый шёпот. «Этот молодой господин так хорош собой, хочу взять его своим супругом». «Я первая его приметила, не смейте перебивать!» «Кожа такая нежная, белая, как это он не боится один прийти в Призрачные Земли? Вот бесстрашный». Жун Чжао прекрасно понимал, что снова угодил в иллюзию, и это вызвало у него острое раздражение. Он потянулся за мечом, намереваясь разрубить наваждение чистой энергией клинка, однако спутник опередил его. Мощный поток Воды Ян (Жэнь) хлынул подобно приливу: неудержимый, но при этом бережный. Он окутал юношу со всех сторон и в два удара сердца разрушил чары. Наваждение рассыпалось. Голоса смокли. Жун Чжао открыл глаза. У Цзяньху стоял прямо перед ним, заслоняя собой. Неподалёку на земле, стянутые светящимися путами духовной энергии, жалобно рыдали несколько мелких демонов. Это были лисицы-оборотни, не завершившие ещё свой путь очеловечивания. — Мы только хотели немножко подшутить над красивым господином, мы бы ничего ему не сделали, у-у-у... — И думаете, что это вам так и сойдёт с рук? — холодно спросил У Цзяньху. — Не посмеем больше, — всхлипывали лисы, утирая слёзы. — Правда-правда, господин, пощадите! — Убирайтесь. Взмахом клинка он разрубил путы. Демоны брызнули в разные стороны и мгновенно растворились в кустах. Убрав меч в ножны, У Цзяньху обернулся и, встретив холодный взгляд юноши, озадаченно спросил: — Жун Чжао, что с тобой? Неужели иллюзия от каких-то не сформировавшихся мелких лисиц сумела тебя одурачить? Юноша и сам прекрасно знал ответ: в последнее время его сердце пути (道心, dàoxīn, непоколебимая духовная воля практикующего) дало трещину, вот эта нечисть и нашла лазейку. Но признавать этого вслух он не собирался. — У Цзяньху, ты так не хотел, чтобы я с ними разобрался? Сначала опередил меня, потом ещё и отпустил тотчас. Не знал, что глава Хаолань вдруг воспылал состраданием ко всему живому. Мужчина небрежно пожал плечами: — Всего лишь малые лесные духи. Польстились на твою внешность и решили поиграть с тобой, к чему было их убивать? Жун Чжао с ним не согласился. У Цзяньху никогда не вмешивался в чужие дела без причины, а значит, за этим неожиданным милосердием что-то стояло. Единственное объяснение, которое юноша мог придумать: чьей крови была его мать? Не лисьей ли? Если так, то это весьма занятно. Этот человек не испытывает жалости к людям, зато жалеет лисиц. На губах У Цзяньху играла едва уловимая усмешка, не выдавая никаких истинных мыслей. Жун Чжао молча смотрел на него, не говоря ни слова. — Тут неподалёку я заметил пещеру, укрытую от ветра, можно переночевать там, — У Цзяньху сменил тему. — Пойдём посмотрим. Он развернулся и пошёл вперёд. Жун Чжао не видел смысла отказываться от удобного ночлега и последовал за ним. Вход в пещеру скрывался за густыми зарослями кустарника. Место было надёжным и уединённым, вполне пригодным для ночлега, к тому же берёг от возможного любопытства бродячих духов. Войдя внутрь, У Цзяньху запечатал вход защитным барьером, развёл огонь, сел и принялся восстанавливать циркуляцию внутренней энергии. Жун Чжао наблюдал за ним, и смутное беспокойство не давало ему покоя. Спустя полчаса мужчина завершил медитацию и открыл глаза. Юноша стоял перед ним, скрестив руки на груди. Отблески пламени мягко обрисовывали его лицо, словно несколько смелых мазков туши, а сам он молча смотрел на спутника, не отводя взгляда. Их глаза встретились. Жун Чжао спросил напрямую: — Какое ранение ты скрываешь? Едва вошли, а ты сразу сел восстанавливать меридианы. У Цзяньху на вопрос не ответил, только похлопал ладонью по месту рядом с собой: — Иди сюда. Юноша шагнул вперёд. Эти несколько шагов он преодолел удивительно неторопливо, и у мужчины возникло странное ощущение, будто каждый шаг Жун Чжао приходится прямо по сердцу. Опустившись рядом, юноша небрежно распустил волосы. Тут шнурок с тихим треском лопнул у него в пальцах, и он невольно застыл. Это была последняя подвязка. В пустыне, ради удобства отказавшись от тяжёлого венца и шпильки, он собирал длинные волосы простым шнурком. Торговец в Лянчжоу расхваливал свой товар на все лады, а качество оказалось никудышным. Со стороны мужчины донёсся тихий смешок. Жун Чжао одарил его недовольным взглядом. У Цзяньху взял порванный шнурок, бросил в огонь и запустил пальцы в рассыпавшиеся волосы юноши. Костёр ответил коротким треском. В глазах, смотревших друг на друга сквозь танец огня, тоже будто вспыхнули искры. Трудно было сказать, кто первый сделал движение навстречу. Губы встретились и мгновенно слились воедино. Они тянулись друг к другу без остатка, не сдерживая порывов. Влажный, тягучий поцелуй в тишине тёмной пещеры давал выход всему тому, что копилось очень долгое время. Жун Чжао перебрался к нему на колени, намертво вцепившись в ворот его одеяния. Прижимаясь к его губам, перемежая поцелуи с рваным дыханием, он поймал на себе чужой взгляд, в котором горело тёмное желание, разбавленное неизменной насмешкой. — Жун Чжао, ты позволяешь себе это со мной лишь в таких безлюдных местах, — осипшим голосом произнёс У Цзяньху. Его большой палец жёстко надавил на скулу юноши, вмяв кожу с ощутимой силой. От этого захвата стало больно. Жун Чжао переместил ладони на затылок мужчины, вцепился в его волосы и с прежним упорством продолжил поцелуй. — Ты ничем не лучше, — глухо проговорил юноша, слова утонули в чужих губах. Дело было не в страхе, а в нежелании. Но здесь, на краю обитаемого мира, всякие условности теряли смысл. У Цзяньху распахнул полы его верхнего халата и потянулся ладонями под одежду, лаская кожу. Жун Чжао скользнул губами вниз по его шее и с силой прильнул к пульсирующему кадыку. Когда чужая рука потянулась ещё ниже, юноша внезапно отстранился и посмотрел на него. В его глазах теперь читалась та же ирония: — Ты собираешься зайти дальше прямо здесь? Разумеется, это было невозможно. Впереди их ждали Призрачные Земли, где в любую секунду могла вспыхнуть смертельная опасность. В подобном месте любая лишняя вольность оборачивается слабостью. Этот взгляд окончательно лишил У Цзяньху покоя. Большего позволить себе он не мог, но и просто так отпускать юношу не хотел. Крепко перехватив его за талию, притягивая к себе, мужчина провёл ладонью за ухо, вниз по шее, каждый раз безошибочно касаясь тех мест, где реакция была сильнее всего. Поцелуй за поцелуем, без конца, с сильным желанием поглотить своего спутника целиком. Раз предаваться страсти до конца нельзя, пускай это бесконечное томление затянет в пропасть вместо них обоих. В конце концов Жун Чжао первым отстранился. — Если не остановиться сейчас, добром это дело не кончится, — выдохнул он прямо в чужое ухо. — На этом всё. У Цзяньху тяжело сглотнул: — Хорошо. Внутренний жар постепенно угасал. Жун Чжао рассмеялся, слез с его колен и лёг на бок рядом. Привычным движением он опустил голову на чужие бёдра и прикрыл глаза. Мужчина посмотрел на него сверху вниз, продолжая лениво перебирать шелковистые пряди: — Засыпаешь? После ночных кошмаров и умственного истощения юноша действительно чувствовал усталость и вяло пробормотал: — Не шуми. — Вот так спокойно закрываешь глаза? Не боишься, что я воспользуюсь твоей беспомощностью и задумаю что-нибудь дурное? — усмехнулся У Цзяньху. Жун Чжао замер, после чего приоткрыл глаза, прозрачные, напоминающие шарики из лазурита: — А ты способен на это? — Так слепо доверяешь мне? — Ты никогда не делаешь того, что не принесёт тебе выгоды, — с полной уверенностью ответил юноша. Захваченный этим ярким, острым взглядом, У Цзяньху пошёл на попятную: — Ладно, сдаюсь. Спи, это я просто подшучивал над тобой. Жун Чжао не стал отвечать и снова опустил веки. Вскоре в пещере поплыли звуки сюнь. В этот глухой ночной час, когда дикая природа вокруг застыла в молчании, бамбуковый инструмент пел один на весь мир: низко, задумчиво, нескончаемо долго и протяжно. Юноша слушал в тишине, и сознание его медленно уплывало в дрёму. Слишком давно он не слышал этого инструмента. В раннем детстве отец часто играл на сюнь для него и матери. Но те воспоминания ушли слишком глубоко, и в памяти от них остались одни смутные, нечёткие образы. Если бы не сегодняшний ночной кошмар, он и не вспомнил бы, пожалуй, почти ничего из того, что было до семи лет. Только намеренно вычеркнув то прошлое из сердца, он сумел обрести внутренний покой и стать тем безупречным молодым господином Юньцзэ, каким его знали все вокруг. Когда мелодия утихла, Жун Чжао, не открывая глаз, прошептал: — Когда ты выучился играть на сюнь? — В детстве, — У Цзяньху всё так же размеренно перебирал его пряди. — Один хорошенький молодой господин сказал, что будет играть со мной только в том случае, если я освою этот инструмент. Я учился долго и всерьёз, только вот к тому времени, когда уже был готов сыграть для него, он исчез. Брови Жун Чжао едва заметно дрогнули. Он открыл глаза и встретил взгляд серых зрачков, в которых жила тихая улыбка, направленная прямо на него. — Неужели ты способен на искреннюю привязанность? — с лёгким недоверием спросил юноша. — Отчего же нет? — отозвался У Цзяньху. — Всё-таки я тогда был ещё маленьким. Помолчали. Жун Чжао снова закрыл глаза: — Перестань говорить. Надоело. — Ещё послушаешь? — Нет. У Цзяньху наклонился совсем близко к его уху и засмеялся, сдержанно и довольно, пока смех этот не начал откровенно раздражать юношу, только тогда мужчина остановился: — Ладно. Молчу. Не играю. Не мешаю. Спи. В эту ночь кошмаров не было. Когда Жун Чжао проснулся, пещера была пуста. Зато на плечах его лежал плащ У Цзяньху. В костре тлели последние искры. Юноша сел, лениво залил остатки огня духовной силой. Посидел немного в тишине, собираясь с мыслями. Вскоре от входа донеслись шаги, и Жун Чжао поднял взгляд. Вошедший У Цзяньху застал его уже бодрствующим и слегка приподнял бровь: — Проснулся. Воды хочешь? Он протянул тыквенную флягу. Жун Чжао молча принял её. Мужчина стоял рядом, не торопясь и украдкой разглядывая его: распущенные тёмные волосы, плечи укутанные его же плащом, с лица ещё не сошла утренняя сонная мягкость. Только в такие редкие минуты он производил впечатление кроткого и покладистого человека. Жун Чжао вернул флягу вместе с плащом и привёл в порядок одежды. Однако перед рассыпавшимися по плечам длинными волосами остановился в нерешительности. У Цзяньху с невозмутимым видом наблюдал за ним. Юноша внезапно вскинул голову и требовательно посмотрел ему на прическу: — Верни мою ленту. «Вот и всё, как и следовало ожидать, — мысленно усмехнулся мужчина: только проснулся, а уже снова стал самим собой и выпустил когти». — Не могу, — последовал категорический отказ. — Эта лента подарена мне моим спутником на Пути, а потому принадлежит мне. Выдать вещь, взятую по ошибке, за подношение супруга, это мог только он. — ...Откуда в тебе столько бесстыдства? — Я говорю правду, — с невозмутимым видом ответил У Цзяньху. Жун Чжао не стал тратить слова попусту. Он быстро расстегнул правый кожаный наруч. На его запястье была плотно обмотана золотая лента, мерцая ярким светом. Взгляд У Цзяньху застыл. Удивление мгновенно сменилось выражением острого интереса. Юноша покосился на него с каким-то неопределённым значением в глазах и не торопясь принялся разматывать ткань. — Ты ведь говорил, что выбросил её? — прищурился мужчина. — Когда это я такое говорил? — в искусстве упрямства и лукавства Жун Чжао мужчине ничуть не уступал. У Цзяньху впился в него взглядом: — Так что же означает то, что ты всё это время бережно хранил её при себе? — Подарок супруга, не смею им пренебрегать, — юноша в точности воспроизвёл его недавний тон, не позволяя себе выдать ни капли своих секретов. Мужчина решил не настаивать: — Давай я помогу. Жун Чжао бросил ленту. У Цзяньху поймал, зашёл сзади и присел. Он аккуратно собрал непослушные тёмные пряди, разгладил их пальцами, намотал золотую ленту и завязал высокий хвост. — Хорошо, — его довольный голос с улыбкой опустился прямо в чужое ухо. Жун Чжао не торопясь протянул в ответ негромкое: — Угу. У Цзяньху придвинулся ещё ближе, собираясь что-то добавить, и вдруг выражение его лица переменилось. Он понизил голос: — Рядом кто-то есть.