«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

Едва рассвело, Жун Чжао поднялся и приступил к утренней трапезе. В этот момент явился слуга из числа подчинённых ему демонов и доложил, что люди из зала Цзысяо снова пришли спросить, когда отряд выдвигается в путь. — Пусть ждут. Я уже сказал: если невтерпёж, могут выступать первыми, — Жун Чжао подул на чай и ответил с полным равнодушием. Слуга принял приказ и удалился. В час Чэнь (辰时, chénshí, период с семи до девяти часов утра) Жун Чжао спустился вниз. Заклинатели из дворца собрались во дворе под лестницей. Возглавлял их тот же мелкий вожак, что и накануне, и он сразу пошёл напролом: — Молодой господин Юньцзэ, не пора ли нам наконец войти в пустыню? Жун Чжао не обратил на него внимания, только велел своим людям собирать вещи. Получив на глазах у всех такой щелчок по самолюбию, заклинатель не сдержал гнева и повысил голос: — Это задание поручил сам глава ордена, на кону жизнь молодого главы! Молодой господин Юньцзэ, что означает эта твоя бесконечная отсрочка под надуманными предлогами? Какие у тебя на самом деле помыслы?! Жун Чжао едва заметно сдвинул брови и наконец удостоил его краем глаза. — Молодой господин Юньцзэ не смеет признаться? — громко продолжал тот. — Куда ты вчера вечером уходил, братья видели своими глазами! Мило беседовал с главой ордена меча Хаолань, вместе с ним пили чай в чайном павильоне! Или ты забыл, что сам принадлежишь к ордену бессмертных Юаньсы? А подозрение, что этот глава У покушался на нашего молодого главу, разве снято? Как ты смеешь водить с ним дружбу, неясно для чего? Кто знает, может, вы с ним сговорились?! — Вы следили за мной? — неторопливо спросил Жун Чжао. — Что, молодому господину Юньцзэ нечем крыть? — ехидно протянул собеседник, и из его рта продолжали сыпаться грязные, непристойные слова. Жун Чжао остался безучастен, его взгляд скользнул мимо крикуна, к теням деревьев, вытянувшимся в утреннем свете. Лицо его и без того было холодным от природы, а когда он молчал и не смотрел прямо на людей, то выглядел ещё более надменным и неприступным, точно вознесённый над мирской пылью. Когда шум этот ему окончательно надоел, он наконец медленно произнёс: — Слишком много трескотни. Стоило ему чуть двинуть взглядом, как слуги тотчас всё поняли без слов. Тот не унимавшийся ни на секунду крикун, как раз дойдя до самого взвинченного места своей речи, вдруг получил удар сгустком энергии меча под колени. Не успев опомниться, он рухнул вперёд, грузно встав на колени, а когда попытался подняться, его плечи уже были схвачены с двух сторон. Шевелиться он больше не мог. Глаза его налились кровью от ярости: — Молодой господин Юньцзэ, что это значит?! В глазах Жун Чжао мелькнуло отвращение: — Вырвите ему язык. — Да как ты смеешь...! Все из дворца Цзысяо разом оторопели, а затем потянулись к мечам и орудиям, готовясь напасть. Но свита Жун Чжао одновременно выхватила клинки и в одно мгновение выстроилась в боевую формацию мечей, мигом обратив противников в черепах, которых ловят прямо в кувшине. — Что ты творишь?! Мы люди главы ордена! Раз ты так смеешь обращаться с нами, неужели ты совсем не чтишь главу ордена?! Крики не утихали, и Жун Чжао всё это надоело до крайности. Тот, кто говорил подобные слова прежде, давно стал бесплотной душой под его мечом. — Ты, похоже, забыл, — голос его сделался холоден, как лёд, — что я старший ученик главы ордена, и в этом походе главенство возложено на меня. Твои нынешние слова, эти беспочвенные подозрения и попытки оклеветать меня, можно счесть бунтом нижестоящего против вышестоящего. Даже если я сейчас покараю тебя, глава ордена не вправе будет сказать ни слова против. — А что до остальных, — Жун Чжао перевёл холодный взгляд на других, — если вы упрётесь и встанете на его сторону, я не прочь наказать ещё нескольких. Договорив, он подал знак, и его слуги шагнули вперёд: обнажённые клинки холодно сверкнули остриями, надвигаясь шаг за шагом. — Нет! Не на...! Тот человек наконец ощутил настоящий страх и весь сжался от ужаса, но язык его уже вытянули наружу. Один взмах меча, и алый длинный язык упал на землю, брызнула кровь. Остальные, потрясённые этим жутким зрелищем, выпустили его из рук. Оружие одно за другим попадало на землю: они наконец испугались по-настоящему. Жун Чжао не сказал больше ни слова и развернулся, поднимаясь наверх. На галерее второго этажа он встретил остановившегося там У Цзяньху, который с самого начала наблюдал за этим представлением. Жун Чжао не знал, что люди ордена меча Хаолань тоже остановились в этой гостинице, да и не было ему до этого никакого дела. Прежде чем он толкнул дверь, чтобы войти, У Цзяньху его остановил: — Жун Чжао, твои методы обращения с подчинёнными всегда такие "крутые"? Жун Чжао бросил на него холодный взгляд: — Может, глава У преподаст мне урок? В глазах У Цзяньху мелькнул лёгкий холодок, но больше он ничего не сказал. Того молодого господина Цзин Хуна ему довелось видеть в детстве: истинный благородный муж, мягкий и тёплый нравом, добрый к людям, щедрый и учтивый. Но Жун Чжао не таков. Его широта и великодушие были сплошным притворством. Он совершенно не похож и на того по-детски наивного, простодушного молодого господина Цзина. Если Жун Чжао и в самом деле был тем самым человеком, значит, после пережитой беды он превратился в нынешний свой облик. Помолчав, У Цзяньху опустил взгляд на короткие сапоги Жун Чжао и заметил: — Запачкались. На белоснежной поверхности сапог осела капля грязной крови: жалко, испортил такую вещь. Жун Чжао не изменился в лице, не сказал ни слова и даже не взглянул вниз. Развернувшись, он шагнул за дверь, отгородившись от чужого изучающего взгляда. У Цзяньху ощутил беспричинную жалость: такому человеку, как Жун Чжао, по-настоящему подобало бы оставаться незапятнанным ни пылью, ни грязью. В полдень отряд ордена бессмертных Юаньсы выступил в путь. Люди У Цзяньху ушли на две четверти часа раньше. Жун Чжао, получив об этом весть, нарочно выбрал другую дорогу, но у городских ворот они всё равно встретились. Похоже, У Цзяньху специально задержался здесь подольше, дожидаясь его появления. Их взгляды встретились через пронизывающий холодный ветер, и У Цзяньху уже направил коня вперёд, резко остановив его прямо перед Жун Чжао. Сидя верхом, тот держался вольно и непринуждённо: наклонился и протянул руку стоящему перед ним Жун Чжао, приглашая того подняться. Жун Чжао поднял глаза и встретился с его глубокими серыми зрачками, в которых смутно различил собственное отражение. — Поднимайся, — сказал У Цзяньху. После нескольких секунд молчаливого противостояния Жун Чжао всё же протянул руку и ухватился за его ладонь, оттолкнулся и легко взлетел на спину коня, усевшись позади него. У Цзяньху улыбнулся, бросил остальным короткое «не следуйте за нами» и направил коня прямо в клубящийся жёлтый песок. Через четверть часа они остановились на возвышении среди склонов, и Жун Чжао первым спустился с коня. У Цзяньху последовал за ним, но юноша уже отошёл к самому краю обрыва и молча смотрел на алый солнечный диск у далёкого горизонта. У Цзяньху остановился позади и заговорил, глядя на него: — Моё вчерашнее предложение, ты вправду не подумаешь над ним ещё раз? — Не стоит, — голос Жун Чжао растворился в прохладном ветре. — Я не хочу путешествовать с тобой. — Из-за тех слов, что я сказал вчера? — спросил У Цзяньху. — Прошу прощения за них. На этот раз я вправду не пытался ни идти против тебя, ни угрожать. — Если не пытался, для чего тогда вообще было это говорить? — Жун Чжао обернулся к нему. — У Цзяньху, тебе кажется, что говорить такое просто забавно? — Прости меня, — повторил У Цзяньху, на этот раз на удивление серьёзно. Взгляд Жун Чжао оставался холодным. У Цзяньху вздохнул про себя и сказал ещё раз: — Прости. Правда. После долгого молчания Жун Чжао, видно, решив, что разговор бессмыслен, вновь устремил взгляд вперёд. У Цзяньху подошёл поближе, остановившись плечом к плечу рядом с ним, и оба некоторое время смотрели вместе вдаль. Одинокое солнце висело в небе, заливая всё вокруг ослепительным светом. Та же картина, что и в иллюзии, но здесь к ней примешалось слишком много спутанных, тяжёлых чувств. Жун Чжао вдруг развернулся, взял правую руку У Цзяньху и, опустив взгляд, посмотрел на неё. Через ладонь пролёг безобразный шрам: след, оставленный накануне его мечом Юньцзэ. Опущенные длинные ресницы скрывали выражение глаз Жун Чжао, но У Цзяньху почувствовал, что аура вокруг него стала ещё холоднее. Или, можно сказать, он снова разозлился. Спустя долгое время Жун Чжао поднял взгляд: — Забавно было? У Цзяньху сжал в ответ его пальцы, слегка стиснув костяшки: — Вообще-то довольно больно. — Раз знаешь, что больно, в следующий раз не переступай мои границы, — в потяжелевшем голосе Жун Чжао прозвучало предостережение. — Хорошо, больше не буду об этом, — покорно согласился У Цзяньху. — Так ты пойдёшь со мной? Жун Чжао сузил глаза и холодно произнёс: — У Цзяньху, что у тебя на уме, что ты так упорно настаиваешь на совместном пути? — А если я скажу, что просто хочу быть с тобой? — спросил тот. — В этой пустыне большое количество людей и в самом деле облегчает дело, но твоих здесь больше чем в два раза, и если начнётся спор, победа всё равно достанется тебе, — Жун Чжао в нескольких словах раскрыл его расчёт. — Вчера я спросил, что будет, если в итоге найдётся только одна Золотая нить туманного бутона, а ты ответил «решим позже». На деле же ты всё давно спланировал: использовать моих людей как ступеньку к достижению цели, а после находки забрать всё себе. У Цзяньху приподнял брови: — Жун Чжао, разве я настолько плох? — А разве нет? Под этим взглядом, который, казалось, видел насквозь всё на свете, У Цзяньху усмехнулся, по сути соглашаясь: — Тебе не говорили, что ты слишком умён, и потому вечно навлекаешь на себя зависть и злобу? У Жун Чжао вовсе пропало желание препираться с ним дальше. Он развернулся и широким шагом направился вниз по склону. У Цзяньху крикнул ему в спину: — Подумай ещё хоть немного! Вдруг, объединив усилия, мы найдём больше нитей? Примечание переводчика: Золотая нить туманного бутона это название цветка. Жун Чжао не обернулся, только небрежно взмахнул рукой назад, снова отказывая ему. После этого они разошлись и каждый углубился в пустыню своим путём. Когда слуга подошёл спросить, куда направляться, Жун Чжао устремил взгляд вперёд, чувствуя редкое для себя замешательство. В прошлый раз он явился сюда один: цель его, диковинные звери, оставляла за собой след, по которому можно было идти, и хотя хлопот хватало, хоть какая-то ниточка всё же отыскивалась. Теперь же всё иначе. Золотая нить туманного бутона крайне редка, за один сезон расцветает всего несколько стеблей, и растёт она только в местах полной безысходности. Искать такое в пустыне размером в тысячу миль, это всё равно что искать иголку стоге сена. Он развернул карту пустыни. Эту карту они купили в городе Лянчжоу: составленную предшественниками, неоднократно дополненную, но дающую лишь приблизительное представление о местности. Пустыня слишком велика, многие её уголки до сих пор не исследованы людьми: здесь оазис мог за одну ночь обратиться в безжизненную каменистую степь. — Идём в Прозрачные Земли, — наконец решил он. Слуга предупредил его: — В те Земли до сих пор люди только входили, но никто оттуда не выходил... — Золотая нить растёт только в местах полной безысходности, иначе её было бы легко добыть, — спокойно отозвался Жун Чжао. — Кроме Земель призраков, какое ещё место можно назвать местом подлинной безысходности? Он взглянул на пустой участок в северо-западном углу карты и принял решение: — Идём туда. Не нужно забираться в самое сердце, осмотримся по краю, и если что-то пойдёт не так, вовремя вернёмся. Раз он так сказал, слугам осталось только подчиниться. После этого они отправились на север, а спустя десять дней свернули на запад, и не успели опомниться, как прошло полмесяца. Они шли верхом на духовных зверях, передвигаясь днём и устраивая привал, едва опускались сумерки, спокойным и размеренным темпом. После того случая теперь даже люди из дворца Цзысяо больше не смели подгонять или перечить Жун Чжао. В пути им и вправду пришлось пережить несколько бурь, но из-за того, что отряд был многочислен, серьёзных бед не случилось. Попадались и не в меру дерзкие духи, что пытались подступиться к ним: меч Юньцзэ при каждом обнажении непременно видел кровь. Среди тех, кто понимал, что напал на крепкий орешек, и в раскаянии бросался на колени, умоляя о сохранении жизни, никто не мог пробить ледяную невозмутимость Жун Чжао: меч пронзал цель, и жёлтый песок окрашивался кровью. Злоба, окружающая его, нарастала день от дня, а в этой бескрайней безлюдной глуши у него даже не оставалось желания притворяться добрым. Кто заставлял его испытать неудовольствие, тому он отвечал десятикратной, стократной мерой того же неудовольствия. К вечеру того же дня, на шестнадцатый день их странствия по пустыне, после захода солнца отряд устроился на привал за холмом, защищённым от ветра. Едва они расположились на отдых, как из ниоткуда напали какие-то демоны. Жун Чжао даже не поднялся с места: не прошло и четверти часа, как его свита разобралась с угрозой. Он вышел из медитации, открыл глаза и взгляд его внезапно замер. Перед ним мелкие демоны, поваленные на землю, стонали от боли. Жун Чжао поднялся и медленно подошёл, остановившись перед одним из них. Мелкий демон поднял голову и взглянул на него с мольбой в глазах: лицо его, без всякого сомнения, принадлежало У Цзяньху. — Не убивай меня... Жун Чжао нахмурился, его сознание дрогнуло, и он тотчас обнажил меч, крепко стиснув рукоять. Существо на земле продолжало молить о пощаде. Он закрыл глаза, прекрасно понимая, что видит иллюзию: его духовное сознание подверглось влиянию зловредной энергии, разлитой здесь повсюду. Само это знание усиливало неприязнь: подобная иллюзия означала, что где-то в глубине подсознания он, возможно, не способен поднять руку на этого человека. Но в этот неуместный момент раздался голос в глубине сознания: — Жун Чжао, вы уже нашли золотую нить? Слушая этот слегка беззаботный голос, Жун Чжао подавил поднявшееся раздражение: — Уж не хочешь ли ты сказать, что уже нашёл её? — Пока нет, — вздохнул У Цзяньху. — Где же такое легко лежит у всех на виду. — А я-то решил, что ты нашёл что-то и хочешь похвастаться передо мной, а ты просто заскучал, — съязвил Жун Чжао. — Считай, что заскучал, — усмехнулся тот. — Стемнело уже. Жун Чжао, чем ты сейчас занят? Жун Чжао вновь открыл глаза, глядя на мелкого демона, что ползал перед ним в слёзах и соплях, умоляя о жизни тем же неприятным ему лицом, и бесстрастно ответил: — Убиваю демонов. У Цзяньху цокнул языком: — Какой это мелкий несмышлёный демон посмел испортить тебе настроение, что ты взялся за дело лично? Жун Чжао вглядывался в это лицо. Раз иллюзию не разрушить, он решил встретить её прямо и без обмана: чем внимательнее он смотрел, тем яснее замечал различия. Одно и то же лицо на разных людях выглядит совершенно иначе. У Цзяньху был только У Цзяньху, второго такого не существовало. — У Цзяньху, я убил без счёта и людей, и демонов, — меч в руке Жун Чжао чуть приподнялся. — Мягкосердечность вредит и другим, и себе самому; только вырвав корень зла, можно навеки избежать беды. — Говоришь из опыта? — Именно так, — он взмахнул мечом. — В этом мире благородный муж всегда живёт меньше, чем подлец. Воля меча обрушилась вниз, мольбы оборвались на полуслове: мелкий демон перед ним широко распахнул глаза, кровь хлынула из перерезанного горла, и тело рухнуло на землю. Иллюзия рассеялась. — В твоих словах есть смысл, — согласился голос в его сознании. — Что толку быть благородным мужем? Куда вольнее и приятнее быть подлецом. Жун Чжао хмыкнул, обрывая духовную связь, и вложил меч в ножны. Оставив людей прибраться после боя, он, ни разу не оглянувшись, развернулся и пошёл обратно. Спустя немного времени слуга доложил, что неприятность устранена, и добавил: — Если считать по нашему ходу, ещё день пути, и мы доберёмся до края Призрачных Земель. Жун Чжао рассеянно кивнул, отпуская его. Он нашёл за скальной стеной поодаль тихое место, установил защитный барьер и сел, заново погружаясь в медитацию. Ночь сгущалась, завывал зловещий ветер. Покоя в душе так и не было: чем ближе они подходили к этим Землям, тем неспокойнее становилось его духовное сознание. То, что случилось недавно, явно было не случайностью: жуть и причудливость здешних мест выходили далеко за пределы его ожиданий. Жун Чжао закрыл глаза, духовная сила потекла по меридианам, и скоро сознание помутилось. Возможно, он снова увидел иллюзию, а может, это был просто сон. В этом сне он снова был ребёнком, совсем юным, и меч в руке казался слишком тяжёлым, его почти невозможно было удержать; он и не хотел учиться владеть мечом, оставаясь по-прежнему обычным шалопаем, как и все мальчишки в его возрасте. В этом сне были и его родители: их лица давно стёрлись из памяти, но в последнее время то и дело смутно всплывали в воспоминаниях. Мать дразнила его: — Такой непутёвый, ничего не понимаешь. Если в будущем не достигнешь успеха в культивации и вырастешь никчёмным бездельником, люди же будут смеяться над тобой, и что тогда? Отец, поглаживая его по голове, мягким голосом похвалил: — У нашего сына немалый талант в искусстве меча, в будущем он непременно добьётся многого. Мы будем учить его постепенно, не торопясь. В то время он и сам верил, что даже если будет лениться, даже если не достигнет больших успехов в культивации, у него всегда останутся родители, готовые защитить его. Они и в самом деле защищали его до самой смерти. В конце сна перед ним разверзлись безбрежное чистилище и бушующее море огня. Его родители оказались в самой его середине: их разрывали на части злые духи, поглощало пламя. Сам он был заперт в барьере, который они сплели последними остатками своих сил, и мог только смотреть на это широко открытыми глазами, не в силах что-либо сделать. Тела родителей обратились в прах, души их рассеялись без остатка, и наконец языки огня дотянулись и до него самого. В этом адском пламени его духовный корень сгорал дотла, день за днём вынуждая его терпеть пронзающую до костей боль, которой не было конца. Боль была невыносимой, и Жун Чжао тонул в ней, духовное сознание содрогалось так сильно, что выбраться было невозможно. И длилось это до тех пор, пока он не услышал звук сюня: голос самой земли и небес, простой и безыскусный, тянущийся вдаль протяжной нотой, и звук за звуком разглаживал бушующие волны в его душе. Он очнулся от кошмара и открыл глаза. В песчаной буре, в слабом утреннем свете тот человек стоял на холме впереди и тихо играл на бамбуковом сюне. Чёрные одежды, чёрный халат, серебряная лента в волосах развевалась на ветру. Их взгляды встретились, и в этот миг словно развернулась вся необъятность небес и земли, весь бескрайний мир.