«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

Три месяца спустя. В уединённой комнате для медитаций Жун Чжао сосредоточенно погрузился в созерцание. Он извлёк наружу духовный артефакт в форме нефритового листа, позволил целительной энергии бессмертных проникнуть в тело, после чего поспешно запечатал нефрит обратно, втайне сожалея об ограничениях, которые не давали покоя. Потоки силы, сокрытые в белом камне, оказались слишком мощными и концентрированными. Каждый день он решался использовать артефакт для самосовершенствования от силы половину четверти часа (около семи-восьми минут), предварительно выстраивая вокруг себя плотные ряды изолирующих барьеров, дабы никто во внешнем мире не засёк чужеродные колебания. При таких условиях польза от подобной практики была ничтожна. Скорее видимость дела, нежели подлинное продвижение. Из внешней комнаты донёсся тихий, почтительный голос слуги-демона: — Молодой господин, глава ордена требует вашего присутствия во дворце Цзысяо. Жун Чжао плавно вышел из транса, брови слегка сдвинулись к переносице. В последнее время наставник был целиком поглощён заботой о покалеченном сыне и долгое время не докучал старшему преемнику. Раз уж сегодня он внезапно вспомнил о его существовании, ничего хорошего это не сулило. Внутри зала Истинный Мастер Мохуа выглядел изнурённым и мрачным. Без предисловий он объявил причину, по которой призвал юношу: — Отправляйся от моего имени в пустынные земли Северных земель. Жизненно необходимое лекарство для твоего младшего соученика до сих пор не найдено. Вся надежда на тебя. Жун Чжао ожидал подобного. Жизнь Си Яня удерживали алхимические пилюли, однако тот по-прежнему пребывал в глубоком беспамятстве. Для полного исцеления, для восстановления повреждённого фонаря души, требовался цветок, растущий в самом сердце северных песков, известный как Золотая нить туманного бутона. Мохуа уже дважды посылал отряды на Северные границы, и оба раза люди возвращались ни с чем. Более того, из-за бесчисленных опасностей тех краёв орден потерял немало способных практиков, отчего глава в конце концов и решил разыграть карту в виде Жун Чжао. Отказаться было невозможно. Не имея иного выбора, юноша спокойно принял поручение, однако тут же задал вопрос: — Учитель, если мне удастся разыскать Золотую нить туманного бутона и доставить её сюда, смогу ли я получить в постоянное распоряжение печать Девяти лотосов? Это избавит нас обоих от необходимости всякий раз присылать запросы в зал Цзысяо. Он спросил прямо, при этом глядя в глаза наставника. Тон оставался безукоризненно учтивым, однако само присутствие юноши перед лицом учителя дышало скрытым, жёстким противостоянием. Глава Мохуа молчал, и лицо его потемнело. Печать Девяти лотосов занимала второе место среди символов власти в секте, уступая только личной печати главы. Повседневных дел и забот в столь крупном ордене скапливалось великое множество, и на всех административных указах, за исключением тех, что затрагивали самые основы существования школы, издавна ставился именно этот оттиск. По юридической силе он фактически приравнивался к воле самого главы. Жун Чжао на протяжении последних десяти с лишним лет единолично управлял этими хозяйственными и организационными вопросами. В ту пору Си Янь был ещё слишком мал, а сам Мохуа стремился совершить прорыв в культивации и относился к преемнику с меньшей подозрительностью, чем теперь. Он так и не передал печать насовсем, однако часть реальной власти своему старшему ученику всё же уступил. Отобрать эти полномочия обратно оказалось невозможным. Жун Чжао вёл дела ордена с безупречной точностью, снискав глубокое уважение старейшин. Даже будучи главой, Мохуа не мог игнорировать их мнение. Выпускать печать Девяти лотосов из рук он не желал. Помимо того что это окончательно лишило бы его рычагов влияния на юношу, в ордене испокон веков существовало негласное правило: тот, кто владеет этим артефактом, считается следующим главой секты. А наследником Мохуа предпочёл бы видеть покладистого Цан Ци, но никак не Жун Чжао. Однако юноша не собирался отступать. Он учтиво склонил голову и приподнял сложенные руки в почтительном жесте: — Прошу учителя оказать мне это снисхождение. — Тебе так необходима печать Девяти лотосов? — Прошу учителя исполнить мою просьбу, — невозмутимо повторил Жун Чжао. Мохуа молчал, перебирая возможности. Вспомнив о сыне, что висел между жизнью и смертью, он был вынужден пойти на уступку: — Поговорим об этом, когда принесёшь лекарство. Жун Чжао звонко и отчётливо произнёс: — Благодарю учителя за милость. Орден меча Хаолань. У Цзяньху вальяжно откинулся на спинку кресла: взгляд затуманен, а мысли витают где-то далеко-далеко. Официальная встреча, созванная ради обсуждения неотложных дел, не вызывала у него ни малейшего интереса. Он лениво прокручивал на пальце резной перстень, а думал об одном лишь Жун Чжао: интересно, чем тот занят в этот час? Сидящий рядом старейшина взял слово вместо своего лидера, обращаясь к собравшимся в зале: — Уважаемые мастера, каждый из вас стоит во главе одного из великих орденов Южных земель. Мы пригласили вас в чертоги Хаолань ради единой и весьма важной цели, а именно ради создания Альянса Южных Земель… Кто-то из присутствующих бесцеремонно перебил: — Раз уж существует союз бессмертных, не окажется ли отдельный альянс пустой тратой сил? Старейшина из Хаолань спокойно возразил: — Во время недавних великих состязаний каждый из вас имел возможность воочию убедиться в положении дел. Восточные ордены испокон веков смотрят на нас сверху вниз. Обладая подавляющим влиянием в союзе бессмертных, они привыкли вести себя заносчиво и деспотично. Вспомните пожар на прогулочных судах в округе Лунчуань. Не окажись у них полного отсутствия улик, этот грех непременно навесили бы на нас. Да что там, даже когда их собственный молодой господин из ордена Юаньсы попал в беду в увеселительном квартале, они осмелились предъявлять претензии нашей школе меча. Раз они столь открыто нас не замечают, боюсь, не за горами тот день, когда трагедия трёхтысячелетней давности повторится снова. — Этому не бывать! — выкрикнул кто-то с места. — Как они посмеют! — Посмеют или нет — покажет время, однако принимать меры нужно прежде, чем нагрянет гром. Эта простая истина была понятна каждому из присутствующих, однако впервые они собрались вместе, чтобы открыто выложить карты на стол. В той страшной войне, отгремевшей три тысячи лет назад, первыми резню развязали именно великие восточные ордены. И когда в конечном счёте было заключено перемирие и сформирован союз бессмертных, всю основную выгоду тоже забрали они. На протяжении тысячелетий южные секты существовали в положении угнетённых. Не будь орден Хаолань признанным лидером среди мастеров меча Поднебесной, способным жёстко отстаивать свои позиции, южане в совете союза давно лишились бы права голоса. — Создание Южного альянса необходимо не только ради противостояния восточным школам. Если завтра вспыхнет война, наши ордены должны выступить единым фронтом, дабы обрести силы для самозащиты, — негромко добавил старейшина Хаолань. — В противном случае, когда этот день настанет, наша школа меча сама окажется в столь трудном положении, что не сумеет протянуть вам руку помощи. Зал наполнился гулом голосов. Стоило сорвать замок с этой темы, как присутствующие принялись наперебой вспоминать старые обиды. В речах отчётливо зазвучали ноты искренней ярости и солидарности. Один из наиболее разгорячённых и вовсе прямо заявил: — В этом ордене Юаньсы нет ни единого достойного человека! То, что случилось с их молодым господином, закономерная кара небес! Когда в прежние годы они пользовались своим влиянием ради притеснения слабых, следовало предвидеть подобный конец. И это ещё только начало. Если в один прекрасный день этот Мохуа вместе со своими хвалёными учениками попадётся мне в руки… — И что тогда? — У Цзяньху, до этой минуты хранивший полное молчание, вдруг вскинул взор и уставился на говорившего. Поза его оставалась всё такой же ленивой и небрежной, однако в глубине серых глаз заледенел отчётливый холод. Собеседник опешил, замялся, но затем шумно сглотнул и упрямо выдавил: — Разумеется, я сделаю так, чтобы их жизнь превратилась в сущий ад! — У каждой обиды есть конкретный виновник, — произнёс У Цзяньху ледяным тоном. — Твои счёты с Истинным Мастером Мохуа. Так что не смей приплетать сюда молодого господина Юньцзэ. Остальные присутствующие притихли. Мало того что в мире культиваторов учитель и ученики традиционно считаются единым целым, так ещё и неожиданное заступничество главы У за молодого преемника Юньцзэ выглядело совершенно ошеломляющим. Впрочем, У Цзяньху ограничился только этим. Снова опустил веки, давая понять, что разговор окончен. С наступлением глубокой ночи суета стихла. У Цзяньху, прихватив винный сосуд, в одиночестве поднялся на верхнюю площадку главного дворца. Звёздное сияние и огни далёких поселений сливались с небосводом, однако это великолепие не могло разогнать пронизывающую ночную прохладу и полное безмолвие. Он опустился у самого края перил, сделал долгий глоток прямо из горлышка и задействовал технику передачи голоса. — Жун Чжао, не желаешь выпить со мной? В сознании тут же отозвался голос юноши, окрашенный еле слышной усмешкой. Тот как раз завершил выпад, и остаточный всплеск меча бесследно растворился в густом ночном тумане. Непринуждённо вращая клинок в ладони, Жун Чжао поинтересовался: — Глава У целыми днями ничем не занят? Откуда в тебе эта любовь к хмельному? — Вовсе нет, — с тихим вздохом отозвался У Цзяньху. — Вокруг такая прекрасная ночь. Не разделить её с добрым вином было бы расточительством. — У Цзяньху, — мягко напомнил ему Жун Чжао, — орден Юаньсы и школу Хаолань разделяют тысячи ли. Пускай здешние пейзажи и прекрасны, мы с тобой на разных краях земли. В ментальном канале ненадолго воцарилась тишина. Затем мужчина с неохотой протянул: — Жун Чжао, неужели ты не способен вымолвить хотя бы пару ласковых слов? — И что же ты хочешь услышать? — Жун Чжао стремительно проносился сквозь выстроенную им самим боевую формацию. Клинок Юньцзэ без устали рассекал ночной воздух, плавно меняя позиции. Казалось, этот человек стоит прямо перед ним и принимает каждый вызов. Все эти движения, вся сокровенная суть мастерства были постигнуты ими вдвоём в том иллюзорном мире, и теперь каждый выпад хранил отпечаток той общей памяти. — Чем ты занят прямо сейчас? — спросил У Цзяньху. — Тренируюсь. — Жун Чжао точным выпадом подсёк отражение лунного диска в воздухе. — В отличие от главы У, я не могу позволить себе лениться. У Цзяньху тихо рассмеялся: — Молодой господин Юньцзэ столь усерден, что заставляет остальных кусать локти от зависти. — У Цзяньху, ты стал слишком болтлив. — А ты знаешь, чем я занимался сегодня? — неожиданно спросил мужчина. Жун Чжао парировал: — Вряд ли чем-то праведным. — Возможно, ты прав, — согласился У Цзяньху. — В конце концов, ты законный преемник Юаньсы, а я возглавляю орден меча Хаолань. Для тебя мои сегодняшние деяния вряд ли можно назвать доброй вестью. Жун Чжао, кажется, мгновенно разгадал скрытый смысл его слов. Рубящий удар в пустоту, и юноша процедил: — У тебя слишком непомерный аппетит. Смотри не подавись. — Кто знает, — У Цзяньху был совершенно невозмутим. — Попытаться всё же стоит. Иначе жизнь становится совсем пресной, вот и приходится выдумывать себе развлечения. — Развлечения у главы У весьма своеобразные, — язвительно бросил юноша. Мужчина вдоль насмеялся и вернулся к прежнему: — Так что насчёт ласковых слов? Успел что-нибудь придумать? — У Цзяньху, — Жун Чжао с тихим звоном убрал клинок в ножны, — я и не собирался. — Знаю, — пробормотал У Цзяньху, делая очередной глоток. Серые глаза оставались неподвижными, чистыми, словно озёрная гладь в безветренную ночь, и даже пёстрые огни вокруг не могли ничего отразить в их глубине. — В таком случае скажу я сам… Небольшая пауза. — Цин-цин (Любимый), я очень скучаю по тебе. В этих словах не было привычной лёгкой издёвки. Скорее редкое, обнажённое признание человека, чьё сознание слегка затуманилось вином и плотной ночной мглой. Он упрямо повторил: — Очень скучаю. Жун Чжао замер. Полы его одеяний шумно трепетали под порывами горного ветра, увлекая за собой пряди иссиня-чёрных волос. Пронизывающий поток едва не ослепил его, замедлив ход мыслей. Спустя долгую паузу он тихо обронил: — Вот как? — Хм, — У Цзяньху медленно прикрыл глаза, интонация немного поднялась кверху. — Чистая правда. Жун Чжао не выдержал и рассмеялся. Верил ли он в это признание или считал очередной ложью, сейчас не имело ни малейшего значения. По крайней мере, в это мгновение его смех был совершенно искренним. Прохладная горная ночь оставалась всё такой же бесконечной, однако в её вкусе наконец появилось нечто совершенно новое. Они проболтали добрую половину ночи. С первыми лучами рассвета У Цзяньху осушил сосуд до последней капли и слегка покачивающейся походкой спустился вниз. У подножия лестницы его ждал слуга. Тот вкрадчиво доложил: — Глава ордена, все уже собрались в Долине мечей и готовы к началу. У Цзяньху безучастно уточнил: — Сколько? — Ровно сто человек, как вы и изволили приказать. Некоторое время назад в ордене Хаолань проводились масштабные внутренние испытания. По рядам поползли слухи, будто новый лидер секты намерен отобрать личных преемников, отчего молодые заклинатели из кожи вон лезли. На протяжении полумесяца У Цзяньху действительно ежедневно присутствовал на аренах, внимательно наблюдая за каждым поединком, однако по завершении состязаний так и не объявил имя избранника. Вместо этого он отобрал триста лучших учеников, разбил их на группы по три человека и раздал ровно сто строф из секретных техник меча, велев постичь их суть. На всё отводилось два месяца. Разобрать технику меча Шаньци десятого уровня на сто отдельных фраз и заставить сторонних людей объединить усилия, дабы их совместная сила послужила катализатором его собственного прорыва, именно этот безумный и откровенно абсурдный метод продвижения по ступеням культивации придумал У Цзяньху. Он наотрез отказывался прибегать к парному самосовершенствованию с кем бы то ни было, однако и терпения дожидаться, пока Жун Чжао сам доберётся до него со своим девятым уровнем владения мечом, у него тоже не было. А потому мужчина решил пойти ва-банк: он по природе своей никогда не верил в незыблемость чужих правил. В самом сердце Долины мечей сотня практиков уже долгое время находилась в ожидании. Среди них стоял и Чи Суй. После вступления в орден Хаолань У Цзяньху в обход правил даровал ему статус перворангового ученика. Поначалу юноша наивно полагал, что новый лидер оценил его природный талант к искусству меча, однако со временем пелена с глаз спала. Если говорить о способностях, орден Хаолань никогда не испытывал в них недостатка. И то упрямство, с которым глава У заманил его в свои ряды, преследовало, судя по всему, единственную цель: уязвить молодого преемника Юньцзэ и лишить того душевного покоя. У Цзяньху появился на площадке и окинул собравшихся холодным взглядом. Эта сотня человек составляла элиту, показавшую лучшие результаты в своих группах. Мужчина наугад указал на одного из учеников, приказав тому продемонстрировать успехи перед всеми. Адепт беспрекословно повиновался. Обнажив клинок, он взмыл в воздух. Меч двигался изящно и плавно, точно облака, влекомые ленивым ветром, легко и свободно. Любой рядовой ученик оценил бы эту технику высоко. У Цзяньху нахмурился, явно оставшись недовольным. Следом он вызвал ещё нескольких человек. Исполнение оказалось столь же посредственным. Впрочем, подобный исход был вполне закономерен. Не имея за плечами фундамента в виде первых девяти пластов техники, попытаться напрямую постичь суть финального, десятого уровня да ещё в столь сжатый срок, уже само по себе подвиг. Уловить хотя бы крупицу истинного смысла уже говорило о незаурядном таланте этих людей. Однако дальше этого их возможности не простирались. Раскрыть истинную мощь техники им было не под силу. Всё, что от них требовалось, это суметь выстроить совместную боевую формацию, способную послужить опорой. У Цзяньху резким движением извлёк клинок из ножен. Длинный, абсолютно чёрный меч источал холодное, смертоносное сияние: от самой рукояти и до самого острия оружие казалось отлитым из сгустившейся тьмы. Этот меч носил изысканное имя Дяньмо (点墨, Diǎnmò, Капля туши). Звучало поэтично, однако истинный смысл был куда более жестоким: когда острие окрашивалось чужой кровью и разбрызгивало её во все стороны, это напоминало размашистые, яростные мазки кисти безудержного каллиграфа. У Цзяньху сделал лёгкое круговое движение запястьем, и клинок отозвался протяжным, чистым звоном. Адепты затаили дыхание. Мужчина не стал тратить время на напутствия, ограничившись одним словом: — Начинаем. Волна духовной энергии меча мгновенно заполнила пространство Долины и стремительно разнеслась во все стороны. Присутствующие невольно содрогнулись. У Цзяньху уже взмыл ввысь, концентрируя колоссальные потоки силы на кончике лезвия и направляя их вперёд. Вся мощь его культивации развернулась в полную силу, обрушиваясь на долину подобно бушующему океану и увлекая за собой яростные потоки ветра. В то же мгновение земля задрожала, а небеса заволокло тучами. Стоящий в авангарде мечник судорожно вздохнул, крутанулся на месте и прыжком выставил клинок в защитную позицию. Во время демонстрации его движения казались уверенными, однако теперь, столкнувшись с подавляющей силой У Цзяньху, его собственная энергия меча была мгновенно разорвана в клочья, словно ветхое полотно. В сердце адепта закрался ужас, и он инстинктивно попятился. Заметив это намерение, У Цзяньху громогласно выкрикнул: «Продолжать!» и тут же обрушил клинок сверху. Находясь в шаге от гибели, несчастный наконец пришёл в себя и, собрав последние силы, вскинул оружие для отчаянного блока. Смертельный удар чудом прошёл мимо. Следом в бой вступил второй, третий… Пронеслось семь дней. У Цзяньху без единого мгновения отдыха безостановочно сражался с учениками, однако уровень их мастерства оставался слишком скромным, а потому и крупица сокровенного знания, которую удавалось извлечь из этих поединков, оставалась ничтожно малой. Очередной взмах клинка заставил окрестные скалы содрогнуться. У Цзяньху ощутил, как внутри нарастает глухое, удушающее раздражение, и задействовал технику передачи голоса: — Нападайте все вместе! Сотня мечников мгновенно сомкнула ряды, выстраивая колоссальную боевую формацию, чья мощь была способна перевернуть сами небеса. У Цзяньху оказался в самом эпицентре. Он сосредоточенно прикрыл глаза, до мельчайших деталей считывая каждую атаку, летящую со всех сторон. Разобрать эти разрозненные, хаотичные удары для практика его уровня не составляло никакого труда, однако именно сейчас ему никак не удавалось обрести душевное равновесие. Запястье правой руки невыносимо пекло, и этот жар стремительно распространялся по меридианам, заполняя всё тело. В сознании один за другим вспыхивали непрошеные образы, которые никак не получалось прогнать: силуэт Жун Чжао преследовал его повсюду, раз за разом нарушая непоколебимость его пути (道心, dàoxīn, духовное сердце практика, ментальная стойкость на Пути). Вокруг бушевала буря, шорох трав и свист чужих клинков обострились до предела. В какой-то момент У Цзяньху окончательно утратил контроль над техникой меча. Внутренний жар сорвался с цепи, закипая в энергетических каналах. Меридианы горели, потоки духовной силы хлынули вспять, разрывая внутренние органы, и этот разрушительный хаос устремился прямиком в даньтянь, где и произошёл мощнейший взрыв. Адепты увидели только, как их лидера целиком поглотила лавина переплетённых клинков. По долине пронёсся яростный смерч, укрыв его силуэт от посторонних взглядов. Спустя мгновение вся эта колоссальная конструкция дестабилизировалась и взорвалась мириадами разлетающихся осколков, словно раскалённое масло, плеснувшее в открытый огонь. У Цзяньху скрутило от дикой боли в области разорванного даньтяня, и тело устремилось вниз. В последний момент он успел упереться остриём Дяньмо в каменный настил, удерживая себя. Едва коснувшись ногами земли, мужчина судорожно согнулся пополам, и из его рта хлынула кровь. В тихом и безмятежном сознании Жун Чжао внезапно поднялась сокрушительная буря. Юноша резко вырвался из медитации, сердце бешено заколотилось, а на лбу выступили капли холодного пота. Он прижал ладонь левой руки к центру правого запястья. Почувствовав аномальный, пульсирующий жар в этой точке, невольно нахмурился. Мысли разбегались, не желая слушаться. Повинуясь первому порыву, он задействовал технику передачи голоса: — У Цзяньху, что ты творишь?