«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

В тот же день в полдень процессия бессмертной секты Юаньсы выступила в путь и только через полмесяца достигла врат родной обители. Едва путники ступили на землю секты, как навстречу им вышел посланник главы школы с требованием немедленно явиться с докладом. Жун Чжао первым делом завернул в свой павильон Чуюнь, чтобы спрятать добытый в горах Байлу кусок белого нефрита, и только потом достал Колокольчик Небесного Солнечного Кристалла. Стоило подержать артефакт на ладони, как вокруг него медленно затянулось облако кроваво-красной тёмной энергии. Жун Чжао холодно наблюдал за этим, пока скверна не впиталась в колокольчик без следа. «Молодой господин, из зала Цзысяо снова прислали человека поторопить вас». Снаружи донёсся доклад слуги-демона. Жун Чжао ещё немного покрутил в пальцах колокольчик, внешне ничем не отличавшийся от прежнего, и наконец, спустя долгую паузу, убрал вещь и поднялся. Когда он переступил порог дворца Цзысяо, мимо прошёл доверенный слуга и едва слышно передал через духовное послание: глава секты уже лично осмотрел тело управителя Лю и не нашёл на нём никаких следов чужого воздействия. Жун Чжао нисколько не удивился. Истинный Мастер Мохуа всегда был чрезмерно подозрителен и непременно должен был проверить всё своими глазами, чтобы успокоиться. Именно поэтому той ночью Жун Чжао нарочно бил левой рукой: техникой левого хвата владел он безупречно, даже учитель не сумел разглядеть в ранах его почерк. В главном зале Мохуа, увидев, что Си Янь вернулся целым, наконец отпустил тревогу и перевёл взгляд на Жун Чжао, стоявшего рядом. Жун Чжао сделал шаг вперёд и сам заговорил о мелочах пути, упомянул о случившемся в горах Байлу, но наставник Мохуа прервал его и велел сперва высказаться Си Яню. Юноша смущённо насупился и, превозмогая стыд, пересказал события той ночи, но на все уточняющие вопросы по-прежнему отвечал невпопад. Выслушав его, Истинный Мастер Мохуа сдвинул брови и только тогда обратился к Жун Чжао: «А ты? Заметил ли ты тогда что-нибудь странное? Кто, по-твоему, мог это сделать?» Жун Чжао неторопливо ответил: «В то время я мчался по лесу, выискивая след младшего брата, и не обращал внимания на прочее. Дело это и впрямь выглядит крайне подозрительно, но насчёт того, кто стоит за ним, у меня всё же есть кое-какие догадки...» Договорив, он взглянул на Си Яня. Мохуа сразу понял намёк и велел Си Яню удалиться и отдохнуть. Когда в зале остались только они двое, Жун Чжао вынул Колокольчик Небесного Солнечного Кристалла и преподнёс его обеими руками: «Учитель, вещь, которую вы желали получить. Поручение исполнено». В глазах Истинного Мастера Мохуа вспыхнула радость. Он лично спустился с возвышения, принял колокольчик и, сжав его в ладони, внимательно прислушался к нему: «Прекрасно!» Когда первый восторг прошёл, он, словно о чём-то догадавшись, убрал артефакт и спросил Жун Чжао: «Значит, это происшествие связано с Колокольчиком?» «Вероятно, так», — в словах Жун Чжао правда соседствовала с притворством. «Сяо Жуфэн что-то заподозрил: эти дни его люди не спускали с меня глаз, а когда мы выехали из Инчэна, за нами тоже следовали по пятам. И ещё молодой глава секты Хаолань, кажется, тоже имеет интерес к колокольчику: он несколько раз подсылал людей проверить меня. Трудно сказать, чья из двух сторон рука стоит за нападением той ночью». «Ты про того молодого главу У?» — истинный наставник Мохуа не удивился. «Этот Колокольчик Небесного Солнечного Кристалла изначально принадлежал секте Хаолань: в годы, когда У Цао был ещё слаб и незначителен, он подарил его Сяо Жуфэню, чтобы заручиться расположением и поддержкой. Так что желание молодого главы У вернуть реликвию вовсе не удивительно». В глазах Жун Чжао мелькнуло что-то едва заметное, а Мастер Мохуа продолжал: «Ты справился на отлично. Сумел увести вещь прямо из-под носа обеих сторон, не зря я тебе доверяю». «Как и полагается», — равнодушно отозвался Жун Чжао. «Вот только, — внезапно посерьёзнел Истинный Мастер Мохуа, — дело Лю Суна всё равно кажется мне странным. Подумай сам: кем бы ни были эти люди, они забрали Янь-эра, но убили Лю Суна, да ещё стёрли его душу без остатка. Это совершенно не укладывается в голове». «Возможно, управляющий Лю увидел что-то лишнее, и его убрали как свидетеля», — Жун Чжао невозмутимо озвучил заранее заготовленную ложь. «А душу могли стереть просто по жестокости нрава того, кто это сделал». Истинный Мохуа пристально посмотрел на него. Сомнения у него остались, но дальше допытываться он не стал: «Что ж, управляющему Лю просто не повезло». На том дело и кончилось: всё произошло за пределами столицы царства Цянъи, а Сяо Жуфэн уже отправил щедрые дары в знак извинения, так что из-за смерти ничем не примечательного управляющего поднимать шум никто не стал. Жун Чжао воспользовался случаем и спросил: «Учитель, могу я теперь посетить павильон Тяньинь?» Это было заранее оговорённое условие, и Мохуа не мог взять слово назад: «Раз я обещал, конечно, можешь войти. Но это нарушение обычных правил секты, так что у тебя будет только три дня». Жун Чжао склонил голову: «Благодарю, учитель». Трёх дней было вполне достаточно. Павильон Тяньинь служил секте Юаньсы священной сокровищницей: там хранились только техники и трактаты уровня небесного знака и выше, доступ туда имели только глава секты и старейшины. Жун Чжао стал первым учеником, для кого сделали исключение. Установив срок в три дня, Истинный Мастер Мохуа был уверен: каким бы выдающимся ни был его ученик, за такое короткое время невозможно прочесть и постичь хоть один из священных трактатов целиком. Он позволял войти только для того, чтобы тот мог расширить кругозор. Но цель Жун Чжао была вовсе не в этом. Едва войдя, он направился прямиком к разделу с техниками меча и без разбора принялся быстро листать свиток за свитком. Путь меча в основе своей подчинён общим законам, и разные техники обычно дополняют друг друга, только в редких случаях не имея ничего общего. Пробиться через десятый уровень великого совершенства техники Шаньци было задачей не из лёгких. Если бы в павильоне Тяньинь нашлась вспомогательная техника со сходными корнями, это могло бы дать двойной результат при половине усилий. Но надеждам Жун Чжао не суждено было сбыться. Техника Шаньци стояла особняком и не имела сходства ни с одним известным стилем; возможно, это было подлинное искусство бессмертных, неведомое смертным, из-за чего никто и не мог создать на его основе новую школу. За три дня поисков он так ничего и не нашёл, и это не могло не разочаровывать. Жун Чжао бродил между книжных стеллажей. Просмотрев все трактаты по технике меча, он перевёл взгляд в дальний угол, где хранились хроники и жизнеописания древних мастеров, куда редко кто заглядывал. Помедлив, Чжао подошёл к стеллажу и среди множества свитков о деяниях великих предков, достигших вознесения, словно по наитию вытащил книгу под названием «Хроники Бога войны». Три тысячи лет назад Бог войны в одиночку положил конец затяжной войне между Восточными и Южными землями, и слава о нём разошлась по всему Восточному континенту. Сказания о его подвигах дошли до нынешних времён, обрастая за века всё новыми вымышленными подробностями, так что отделить правду от выдумки теперь не было возможности. Прежде Жун Чжао знал о Боге войны только в общих чертах, и сегодня впервые ознакомился с подробностями его жизни. Бог войны был родом из северных земель и начинал как обычный бродячий заклинатель-одиночка. Позже он заключил брачный союз на пути совершенствования со своим младшим собратом по мечу и много лет вёл уединённую жизнь в глухих горах, где, благодаря счастливому случаю, постиг технику бессмертного клинка. Но затем его спутник погиб, и Бог войны вернулся в мир. В те годы Восточные и Южные земли изводила бесконечная война, и он странствовал между враждующими сторонами, не раз лично вмешиваясь в сражения, чтобы остановить кровопролитие и спасти простых людей. Ради спасения мира Бог войны отказался от открытой ему прямой дороги на небеса, что вела к обретению божественного статуса, бросил семена надежды в мир смертных и в конце концов погиб. Сердце Жун Чжао замерло. Описанная в свитке техника бессмертного клинка, хоть и упомянутая всего в нескольких строках, в точности совпадала с техникой Шаньци! А история о том, как Бог войны и его спутник скрывались от мира и постигали эту технику, в точности повторяла всё, что они с У Цзяньху пережили внутри той иллюзии. Проще говоря, в том мире они приняли на себя чужие облики и пережили чужое прошлое. В иллюзии он смутно помнил эти детали, но не мог связать их с именами Бога войны и его близкого человека. У Цзяньху упорно считал, что слабость и недуги Жун Чжао — следствие чужой памяти: в летописи именно тот спутник Бога войны повредил духовный корень и рано умер. И то, что он признал в У Цзяньху старшего брата и заключил с ним союз, тоже было результатом того, что иллюзия изменила его восприятие и память. Мир оказался куда более странным и непостижимым, чем он себе представлял. Но вопрос о том, кто создал ту иллюзию и с какой целью, по-прежнему оставался без ответа. Сердце Жун Чжао бурлило, охваченное волнением. Он невольно сел прямо на пол, заставляя себя успокоиться, и спустя короткое время снова раскрыл «Хроники Бога войны», устремив взгляд на последнюю строку: «дорога на небеса для обретения божественного статуса». В мире заклинателей фраза «вместе подняться по дороге на небеса» давно стала пустой шуткой, годной разве что для тостов. В древних легендах действительно говорилось о такой дороге, позволяющей стать богом без прохождения через небесное испытание, но в наше время в неё всерьёз никто не верил. И то, что подобное предание открыто значилось в официальной биографии Бога войны, выглядело по меньшей мере нелепо. А что вообще подразумевалось под «семенами надежды», и вовсе оставалось загадкой. Понять это сейчас было невозможно, и Жун Чжао, со вздохом поднявшись, вернул книгу на место. Отведённый срок истёк. Хотя он и не нашёл того, что искал, поход всё же нельзя было назвать совсем безрезультатным. Выйдя из павильона Тяньинь и зажмурившись от хлынувшего света, юноша на мгновение ощутил странную растерянность, будто снова пережил тот миг, когда вырвался из иллюзии и потерял счёт времени. Вернувшись в павильон Чуюнь, Жун Чжао велел зажечь благовония, отослал прочь слуг-демонов и сел в медитации, пытаясь хоть немного успокоить душу. Но усталость взяла своё: он бессильно склонился к краю ложа и медленно закрыл глаза. Во сне снова оказался в том дворике у обрыва. Под цветущими персиковыми деревьями обернулся, и в этот миг калитка скрипнула, впуская того человека, который мягко и тепло ему улыбнулся. Жаль, что из трёх кувшинов персиковой настойки откупорили только один; фонари для жертвоприношения Небесной Милости так и не успели смастерить, а молодые побеги у подножия стены ещё не зацвели. Это было похоже на сон, но казалось пугающе настоящим. Жун Чжао открыл глаза, но так и остался лежать на боку у края ложа. Белый духовный кот устроился неподалёку и безмолвно глядел на хозяина серыми глазами. Жун Чжао вяло прикрыл веки. Зная, что это сон, сам он редко когда мог по‑настоящему очнуться. «У Цзяньху». Впервые он сам отправил тому человеку духовное послание. «Что за ветер тебя занёс?» — в сознании раздался голос, полный искреннего удивления. «Молодой господин Юньцзэ, неужели не ослышался? Что-то случилось?» «Ничего», — в голосе Жун Чжао сквозила явная усталость, и говорил он медленно, неспешно. «Разве без причины я не могу к тебе обратиться?» «Можешь, — У Цзяньху рассмеялся, — я всегда к твоим услугам». Слушая его смех, Жун Чжао ощутил, что сонливость никуда не уходит. Будто лёгкий ветер влетел в давно опустевшую душу, постепенно наполняя её теплом. «У Цзяньху, тот Колокольчик Небесного Солнечного Кристалла и правда принадлежал вашей секте Хаолань?» «Зачем спрашиваешь?» — поддел его У Цзяньху. «Совесть проснулась, решил вернуть мне реликвию?» «Не верну, — всё так же лениво ответил Жун Чжао. — Считай, одолжил. Позже отдам». У Цзяньху вздохнул: «Раз уж вещь у тебя, отказать я всё равно не могу. Жун Чжао, чем думаешь расплатиться? Одного талисмана явно не хватит, верно?» «А чего ты хочешь?» «Тебя». У Цзяньху произнёс это прямо, и голос его прозвучал так низко, словно мужчина стоял рядом, у самого уха. Помолчав мгновение, Жун Чжао тоже рассмеялся, и в смехе его слышалось искреннее удовольствие: «У Цзяньху, аппетиты у тебя немалые. Каким бы редким ни был этот колокольчик, не стоит он того, чтобы платить за него собой». «Ну, тогда ладно, — в голосе У Цзяньху прозвучало лёгкое сожаление. — Жун Чжао, когда увидимся снова?» «Не знаю, — после смеха в голосе Жун Чжао снова появилась прежняя лень. — Когда придёт время, увидимся». «Осенью будет большой турнир, — напомнил У Цзяньху. — Встретимся там». «Хорошо. А ещё, только что...» — голос Жун Чжао стал совсем тихим, таким же, как в те бесчисленные ночи в иллюзии, когда он лежал в объятиях У Цзяньху и тихонько шептался с ним до самого рассвета: «...мне приснился сон». «Что за сон?» — голос собеседника тоже невольно смягчился. «Хороший сон». «Расскажешь, что снилось?» «Не помню, — со вздохом отозвался Жун Чжао. — Открыл глаза, и всё растаяло. Жалко». «Жун Чжао, — мягко напомнил У Цзяньху его же слова, — ты сам говорил: если знаешь, что это сон, лучше поскорее очнуться». «Разве я такое говорил?» — Жун Чжао отказался это признавать. «Память совсем плохая стала, не помню». У Цзяньху усмехнулся: «Ладно, пускай это я всё выдумал. В конце концов, видеть сны не так уж плохо. Если человеку дано каждую ночь наслаждаться прекрасными снами, это и есть величайшее блаженство в мире смертных». Жун Чжао снова закрыл глаза и, проваливаясь в дрёму, едва слышно пробормотал: «Может, ты и прав». Утехи во сне и правда величайшее блаженство.