«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

Пиршество (流水宴, liúshuǐ yàn — традиционный банкет, на котором блюда и чаши непрерывно сменяют друг друга) перед залом Великого Неба продолжалось целых семь дней, принеся искреннее веселье как хозяевам, так и гостям. Жун Чжао под предлогом недомогания удалился в уединение для восстановления сил и больше не показывался на людях. За это время Сяо Жуфэн несколько раз посылал людей навестить его, но Жун Чжао всякий раз спроваживал их под любым предлогом. Цель была достигнута, и у него не осталось ни капли терпения тратить время на скучных людей или пустые дела. После полудня Жун Чжао стоял у окна, устремив взор на далёкие горные цепи, едва различимые в туманной дымке. Спустя некоторое время он спросил у стоявшего позади слуги-демона: — Что это за место? Слуга-демон поднял голову, вгляделся вдаль и после недолгого размышления ответил: — Должно быть, это горы Байлу (白鹭山, Báilù shān — Горы Белых Цапель), что к юго-западу от Инчэна. Поговаривают, там располагаются естественные охотничьи угодья, где сокрыто бесчисленное множество небесных сокровищ, земных богатств и редких диковинных зверей. Члены царствующего клана Сяо каждый год отправляются туда на осеннюю охоту. Едва слуга закончил говорить, как стая белых цапель с криком взмыла из окутанных туманом горных вершин прямо в лазурное небо. Жун Чжао сосредоточился, чутко прислушиваясь к собственным ощущениям. Неизвестно, показалось ему это или нет, но в той стороне, на юго-западе, духовная энергия казалась необычайно плотной и насыщенной. Это действительно было редкостью. — Пойди и передай молодому главе и остальным, что послезавтра мы покинем город через те ворота и сделаем крюк, чтобы осмотреть те места. Стоило слуге-демону удалиться, как вошёл другой посыльный с докладом: глава ордена Хаолань явился без приглашения, заявляя, что должен обсудить крайне важное дело. Жун Чжао вернулся к низкому столику, сел прямо на пол, взял в руку кисть и, удерживая запястье на весу, занёс её над бумагой. Именно эту картину и застал У Цзяньху, переступив порог комнаты. Жун Чжао сидел на коленях, полностью поглощённый рисованием талисманов. Проникающий сквозь окно свет мягко очерчивал половину его лица, выделяя плавную, чёткую линию подбородка, в которой, вопреки всему, угадывалась резкость. Он оставался верен себе: мягкость и безупречность, подобные чистому нефриту, служили только внешней оболочкой, тогда как истинная его суть была острой и пронзительной, словно обнажённый клинок. — Глава У, присаживайтесь, — не поднимая глаз, сухо произнёс Жун Чжао. У Цзяньху сделал шаг вперёд и устроился напротив, скрестив ноги. Жун Чжао не выказал и малейшего намёка на гостеприимство, не предложил гостю даже чашки чая, и продолжил заниматься своим делом. У Цзяньху не обиделся и с улыбкой спросил: — Молодой господин Юньцзэ последние дни безвылазно сидит взаперти, неужели здоровье и впрямь пошатнулось? — Сносно. — А я-то грешным делом подумал, что вы решили залечь на дно, чтобы избежать лишней шумихи, — лениво протянул У Цзяньху. — Люди от Сяо Жуфэна ведь приходили уже не один раз, верно? — Верно, — не стал отрицать Жун Чжао. — Он оказался на редкость радушным и гостеприимным хозяином. Хотя слова звучали невинно, оба прекрасно понимали, что Сяо Жуфэн умудрился лишиться ценной вещи прямо под собственным носом. Людей, способных провернуть подобное, можно было пересчитать по пальцам одной руки, и этот правитель просто не мог не взять их под подозрение. Однако за отсутствием весомых улик и прямых доказательств пропажа оставалась пропажей, и почтенному правителю оставалось только молча проглотить эту обиду. Жун Чжао не имел ни малейшего желания развивать эту тему, поэтому У Цзяньху тоже не стал настаивать. Он бесцеремонно взял один из только что законченных талисманов, бегло осмотрел его и заметил: — Штрихи уверенные, мощные, написаны на одном дыхании, отличная работа. — Можете забрать его себе, — равнодушно, без капли искренности отозвался Жун Чжао. У Цзяньху рассмеялся: — Благодарю. Обычный талисман можно было выменять всего на один духовный камень, и даже за самую качественную работу цена не поднялась бы выше десяти камней. Называть подобное подарком было бы верхом скупости, но раз уж Жун Чжао решил расщедриться, У Цзяньху охотно принял подношение. — Можно ли считать это компенсацией за события той ночи? — Если вам так угодно, то пусть будет так, — безучастно бросил Жун Чжао. — И какой прок от подобной компенсации? — Чего же вы в таком случае хотите? — Уступите мне Колокольчик, — без лишних предисловий прямо заявил У Цзяньху. — Цену назначайте любую. Жун Чжао наконец оторвал взгляд от бумаги и посмотрел на собеседника. На губах У Цзяньху играла едва заметная, блуждающая улыбка, однако выражение глаз разительно отличалось от привычной небрежности. Когда он смотрел на кого-то своими тёмно-серыми зрачками, от взгляда его веяло тяжёлым, осязаемым холодом. Это не было шуткой, он пришёл сюда исключительно ради этого дела. Жун Чжао слегка нахмурился: — Так вот о каком важном деле говорил глава У? — Именно так. Сколько духовных камней вы хотите за то, чтобы отдать мне этот колокольчик? Или мы можем совершить обмен. Если вы согласитесь уступить эту вещь, то сможете выбрать любую реликвию из сокровищницы павильона Тяньбао, — У Цзяньху не стал ходить вокруг да около, открыто выложив карты на стол. — Любую реликвию? — напомнил ему Жун Чжао. — Колокольчик Небесного Солнечного Кристалла хоть и считается высококлассным духовным артефактом небесного ранга, в сокровищнице вашего ордена наверняка найдутся вещи куда более ценные. Неужели вам действительно не жаль расставаться с ними? — Всё, что привлечёт твой взор, без каких-либо исключений, — щедро пообещал У Цзяньху. Жун Чжао отложил кисть в сторону и с самым серьёзным видом задумался на мгновение, после чего задал вопрос: — Вы сейчас пытаетесь заключить со мной сделку или о чём-то просите? — А есть какая-то разница? — Если это сделка, — ледяным тоном ответил Жун Чжао, — то у меня нет ни малейшего интереса вести с вами дела. Если же вы пришли просить, У Цзяньху, то ваше поведение и искренность по-прежнему далеки от идеала. В глазах его не промелькнуло и тени веселья, в них читалось одно только абсолютное, непреклонное пренебрежение. У Цзяньху сразу всё понял: — И как же, по-вашему, я должен просить? — Зачем вам сдался этот колокольчик? — вместо ответа спросил Жун Чжао. У Цзяньху впервые за долгое время на секунду замялся, после чего глухо произнёс: — Мои извинения, но это я раскрыть не могу. — В таком случае разговор окончен, — Жун Чжао слегка покачал головой. — Я уже говорил, что подобное отношение меня не устраивает. Духовные камни для меня не имеют ценности, а редкие сокровища, подобные вашим, найдутся и в ордене Юаньсы. Если мне действительно понадобится какая-то редкая вещь, я смогу без лишней скромности попросить её у своего почтенного учителя, и мне вовсе незачем совершать обмен с вами. Колокольчик Небесного Солнечного Кристалла необходим мне самому, и я не намерен уступать его кому-либо ещё. — Неужели договориться никак нельзя? — Нельзя. — Ради тех трёх лет, что мы провели вместе в иллюзорном мире, отдай этот колокольчик мне. Если в будущем потребуется какая-то вещь, я пройду сквозь огонь и воду, поднимусь на гору из клинков, но добуду всё что угодно для тебя. На лице У Цзяньху не осталось и следа от прежней улыбки. Даже когда он просил одолжения, тон его оставался властным и непреклонным. Заметив холодную жёсткость, сквозившую в его облике, Жун Чжао окончательно убедился, что именно это выражение и являлось истинным лицом У Цзяньху. — Раз уж мы вспомнили о тех трёх годах, главе У тем более не следовало бы соперничать со мной, — Жун Чжао проявил не меньшую твёрдость. — Я не отдам колокольчик, и дальнейшие разговоры бессмысленны. Они долго сидели в гнетущем молчании, пока за окном не зашумел мелкий, монотонный дождь. Слушая этот непрекращающийся стук капель, Жун Чжао невольно вспомнил тот день, когда они покинули иллюзорное пространство. Тогда небо точно так же исходило слезами, и тот нескончаемый ливень постепенно остудил бушевавший в его груди гнев и усмирил обиду, оставив после себя одно только горькое осознание того, что всё обратилось в прах. — Если у главы У больше нет никаких дел, прошу меня извинить. У Цзяньху поднялся со своего места и, в точности как той ночью внутри формации, пристально посмотрел на него. Жун Чжао спокойно выдержал этот взгляд и на этот раз отчётливо разглядел на самом дне чужих глаз ледяное отчуждение. Он вновь взял в руку кисть: — Провожать не стану. У Цзяньху не проронил больше ни слова, развернулся и покинул комнату, и звук его шагов постепенно затих в коридоре. Когда Жун Чжао пришёл в себя, капля туши, сорвавшаяся с кончика кисти, уже успела расплыться по бумаге грязным пятном. На следующий день, ближе к вечеру. В час заката Жун Чжао переступил порог той самой чайной на Западной улице и поднялся в ту же отдельную комнату, где в первый день своего прибытия в Инчэн случайно столкнулся с У Цзяньху, разделив с ним чашу чая и кувшин вина. Он устроился на том самом месте, где в прошлый раз сидел У Цзяньху, и рассеянно посмотрел на улицу через окно. Именно отсюда тот его тогда окликнул, и вальяжные, кокетливые манеры У Цзяньху до сих пор стояли перед глазами. — Люди из ордена Хаолань покинули город сегодня в полдень, — негромко доложил слуга-демон, подливая ему свежего чая. — Стоило им уйти, как остальные южные ордены тоже начали собираться в путь. Сегодня-завтра здесь никого из них не останется. Жун Чжао сделал глоток, но вкус чая показался ему совершенно пресным. Взгляд его переместился на неприметный винный трактир на противоположной стороне улицы. Задержав на нём взор на пару мгновений, он сухо приказал: — Пошли кого-нибудь купить кувшин вина. Через четверть часа вино было доставлено, и слуга со всеми предосторожностями наполнил чарку до самых краёв. Жун Чжао взял её и одним махом осушил, однако, проглотив хмельной напиток, невольно нахмурился. Это действительно было то самое вино, за которым в прошлый раз посылал У Цзяньху, но вкус его сейчас казался куда хуже, не говоря уже о том, что оно не шло ни в какое сравнение с Персиковой росой. — Это вино разительно уступает Персиковой росе, — вскользь заметил он. Слуга-демон понятия не имел, что это за напиток такой, и на лице его отразилось крайнее недоумение: — Молодой господин, эта Персиковая роса, о которой вы изволили упомянуть... Жун Чжао внезапно почувствовал, как к нему подступает уныние и скука, поэтому просто покачал головой. Что за вино представляла собой эта Персиковая роса, теперь не имело никакого значения. Покинув пределы той иллюзии, ни он, ни У Цзяньху больше никогда не смогут приготовить точно такой же напиток. После этого он больше не прикоснулся к вину, да и чашку с чаем опустошил едва ли наполовину. Примерно через полчаса слуги привели Цюй Чжи. Стоило тому переступить порог комнаты, как его объял смертный ужас, отчего он едва мог членораздельно выговаривать слова: — Мо... молодой господин Юньцзэ. — Бессмертный посланник Цюй заставил меня изрядно подождать, — ледяным тоном отозвался Жун Чжао. Цюй Чжи низко опустил голову, силой заставляя собственный голос не дрожать: — Вы ведь сами изволили говорить ранее, что если я помогу вам провернуть то дело, то вы предадите прошлое забвению... — Когда это я обещал предать прошлое забвению? — безжалостно оборвал его Жун Чжао. — Я только соизволил заметить, что временно сохраню твою никчёмную собачью жизнь. Цюй Чжи вздрогнул всем телом, судорожно сглотнул слюну. На самом деле сегодня не Жун Чжао поджидал его, а он сам, прекрасно понимая, что молодой господин намеревается вырвать эту проблему с корнем, всеми силами искал возможности встретиться с ним лицом к лицу. Вернувшись в тот день к себе, он обнаружил, что наложенное на него тёмное заклятие оказалось невероятно жестоким: стоило ему затаить в голове хотя бы крупицу дурных мыслей, как в области даньтяня (丹田, dāntián — энергетический центр в нижней части живота, где концентрируется духовная сила заклинателя) тут же возникало отчётливое ощущение близкого взрыва. Это повергло его в такой дикий ужас, именно поэтому он больше не смел даже помышлять о предательстве. Стиснув зубы, Цюй Чжи принялся униженно умолять: — Молю молодого господина Юньцзэ проявить великодушие и сжалиться надо мной. Если вы оставите меня в живых, я и впредь смогу приносить вам огромную пользу. Если же вы решите лишить меня жизни прямо сейчас, орден неизбежно пришлёт на моё место другого человека, и далеко не факт, что следующий посланник окажется вашим доверенным лицом. Заметив, что Жун Чжао остаётся безучастным, он поспешно продолжил: — Мои помыслы нечисты, я двуличен и корыстен, я последнее ничтожество, и ваше недоверие ко мне абсолютно оправданно. Однако я кручусь в этих краях уже долгие годы, и по части связей или каналов получения информации мне попросту нет равных. К примеру, этот похотливый змеиный демон, который сейчас ходит в любимчиках у Сяо Жуфэна, когда-то был обязан мне жизнью. Выведать через него какие-то секреты Сяо Жуфэна для меня будет проще простого... Жун Чжао переспросил: — Похотливый змеиный демон? Цюй Чжи мгновенно почуял, что дело сдвинулось с мёртвой точки, и заговорил с ещё большим рвением: — Именно так. Этот змеиный демон потратил на совершенствование целую тысячу лет, прежде чем сумел принять человеческий облик. Его эссенция невероятно целебна и питательна, отчего Сяо Жуфэн души в нём не чает и регулярно практикует с ним парное совершенствование. К его голосу Сяо Жуфэн всегда прислушивается с особым вниманием. Накануне план дворца Цянъи, который вы изволили у меня потребовать, мне передал именно этот демон. То обстоятельство, что Цюй Чжи до мельчайших подробностей знал о характере отношений между Сяо Жуфэном и его фаворитом, свидетельствовало о том, что он не лгал. Жун Чжао колебался между решением оборвать эту жизнь и мыслью сохранить её для дальнейшего использования. Цюй Чжи, заметив эти колебания, поспешил выложить последний козырь: — До того как вступить в ряды нашего ордена, у меня в роду был названый брат, который впоследствии подался в орден Хаолань. Ныне он занимает должность личного слуги при этом молодом главе У. Пусть его ранг и не слишком высок, но если вам вдруг понадобятся какие-либо сведения касательно Хаолань, я, весьма вероятно, сумел бы разузнать для вас кое-что. Жун Чжао перевёл на него тяжёлый взгляд и долго не шевелился. Под этим пристальным взором у Цюй Чжи внутри всё похолодело от страха, он никак не мог разгадать намерений собеседника и уже лихорадочно соображал, что бы ещё сказать в своё оправдание, когда Жун Чжао наконец процедил: — Проваливай. И впредь веди себя осмотрительно. — Молодой господин Юньцзэ воистину безгранично великодушен. Отныне я готов расшибиться в лепёшку, но исполнить любой ваш приказ, — вне себя от радости запричитал Цюй Чжи и, рассыпавшись в ответных благодарностях, поспешно ретировался. Когда в комнате наконец воцарился покой, Жун Чжао взмахом руки отослал прочь дежурившего подле него слугу-демона и какое-то время просидел в полном одиночестве. Опустив чашку на столик, он медленно повернул правую руку ладонью вверх, расстегнул и снял защитный наруч, а затем размотал скрывавшуюся под ним золотую ленту для волос. На самой середине запястья отчётливо проступила слегка пульсирующая жаром красная нить. Жун Чжао коснулся её пальцами левой руки, выпустил из кончиков пальцев тонкую струю энергии меча и безжалостно провёл ею вдоль этой линии. На коже выступили мелкие капли свежей крови, однако осязаемое тепло не уменьшилось ни на йоту. В точности так же, как той ночью, когда он оставил след на шее У Цзяньху, всё повторилось вновь. Жун Чжао со спокойным лицом созерцал эту картину. Ресницы его дрогнули и опустились, отбрасывая на веки густую тёмную тень. Спустя долгое время он вновь обмотал запястье золотой лентой, не торопясь натянул наруч и туго затянул крепления. Ещё несколько мгновений он задумчиво поглаживал кожу поверх ткани, после чего медленно закрыл глаза, растворяясь в сиянии заходящего солнца, соткавшего на небе ковёр из пылающих облаков.