«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

У Цзяньху мягко улыбался, и в его суженных удлинённых глазах сквозило неподдельное любопытство. — И чего же ты здесь стоишь? Неужели и впрямь договаривался с кем-то о встрече? В его тоне угадывались едва ли не заигрывающие нотки. Окинув взглядом сторону, откуда пришёл мужчина, Жун Чжао безучастно обронил: — Хотел посмотреть, с кем глава У назначил свидание. — Если тебе так интересно, почему бы не спросить меня напрямую? — отозвался У Цзяньху, и в его словах доля правды мешалась с лукавством. Жун Чжао, не выдавая своих чувств, тайно передал мысленное послание слуге через божественное сознание: «Выясни, откуда только что вышел У Цзяньху и с кем он мог там видеться». — Жун Чжао, стоило нам покинуть иллюзорный мир, как ты сразу перестал баловать меня добрым словом, — с напускной обидой пожаловался У Цзяньху. — Мы ведь три года прожили как супруги, неужели обязательно доводить дело до такой крайности? Жун Чжао мрачно посмотрел на него. Спустя мгновение, под легкомысленным блеском в глазах У Цзяньху, он сделал шаг вперёд, придвинулся почти вплотную и, слегка наклонив голову, прошептал: — У Цзяньху, какого ещё доброго отношения ты от меня ждёшь? Хватит ли у тебя смелости во всеуслышание признать перед миром, что мы с тобой связанные священными узами брака как спутники на пути парного самосовершенствования? Серебряная лента развевалась на ветру, то и дело слегка задевая ресницы Жун Чжао. В ответ он услышал уверенный голос У Цзяньху: — Отчего же не осмелюсь? — А твоё место главы ордена Хаолань уже достаточно прочно под тобой сидит? У Цзяньху повернул голову. Встретившись с откровенной насмешкой в глубине его глаз, он внезапно почувствовал, как нестерпимо зазудело в сердце, порождая непреодолимое желание прижать этого человека к груди, однако силой заставил себя сдержаться. Их связь с Жун Чжао действительно была из тех вещей, о которых не следовало распространяться посторонним. Старейшины внутри собственного ордена питали чрезмерный страх перед могуществом Восточных земель и без того недолюбливали нового главу, а если к этому прибавится ещё и союз с Жун Чжао, они наверняка объединят усилия, чтобы свергнуть его с поста. — А как насчёт самого молодого господина Юньцзэ? — Никак, — Жун Чжао со спокойным видом отстранился. У Цзяньху лишь усмехнулся, предпочтя не развивать эту тему. Положение Жун Чжао выглядело ещё более двусмысленным: его почтенный учитель явно обрадуется меньше всего, узнав, что первый ученик спутался с кем-то из ордена Хаолань, а уж тем более с самим его главой. Дело тут заключалось вовсе не в смелости, вопрос стоял иначе: «желают» они этого или нет. Это в равной степени относилось как к У Цзяньху, так и к Жун Чжао. Ночной ветер пронёсся над рекой, всколыхнув тихую заводь их душ. Прохожих на мосту становилось всё больше, и едва зародившееся интимное очарование мгновенно рассеялось без следа. На далёкой городской башне в ночное небо один за другим взлетали красочные фейерверки, рассыпаясь пышными разноцветными искрами, подобно роскошным, полным неги грёзам, которые неизбежно тают в самый миг своего наивысшего триумфа. Жун Чжао безмолвно созерцал это зрелище. Разноцветные блики отражались в его обсидиановых зрачках и тонули в самой глубине глаз. Оставив позади продолжавшиеся вспышки салюта, он развернулся и первым сошёл с моста. У Цзяньху посмотрел ему вслед, вновь провожая глазами точно такой же одинокий силуэт, как и прошлым вечером. Жун Чжао не стал уходить далеко и на окраине улицы заглянул в первое попавшееся музыкальное заведение. Вскоре прибыл слуга с докладом. Оказалось, что вся западная часть побережья реки была застроена обычными жилыми домами, где обитали преимущественно простолюдины с низким уровнем совершенствования или вовсе обделённые талантом: — Однако есть исключение. Усадьба старшего принца Цянъи расположена как раз в той стороне. — Старший принц? Что он за человек? — спросил Жун Чжао. На вчерашнем приветственном банкете эта фигура, кажется, так и не появилась. Слуга пояснил: — Говорят, его родная мать была самого низкого происхождения, да и сам он не обладает ни выдающимися способностями, ни врождённым талантом. Сяо Жуфэн не жалует его, среди прочих принцев он совершенно незаметен и редко показывается на людях. — Думаешь, У Цзяньху ходил на встречу именно к нему? — Трудно утверждать наверняка, — поделился догадкой слуга. — Но пусть он и неприметен, всё же остаётся старшим сыном Сяо Жуфэна, а значит, от него может быть прок. Жун Чжао ненадолго задумался, но не стал расспрашивать дальше и взмахом руки отпустил подчинённого. Сразу после этого вошёл слуга-демон и тихим голосом сообщил, что буквально только что У Цзяньху тоже переступил порог этого заведения. Жун Чжао небрежно распахнул окно. В расположенной напротив отдельной ложе, прямо у раскрытых створок, действительно сидел У Цзяньху. Заметив направленный на него через разделяющее их пространство взгляд, мужчина приподнял кубок, приветствуя собеседника. Жун Чжао мельком взглянул на него и сразу перевёл взор вниз. Там, на главной сцене первого этажа, грациозно кружились в танце прекрасные рабыни-демоны, а вокруг царило безудержное веселье, наполненное громким смехом и разговорами. Проведя в ложе совсем немного времени, Жун Чжао уже собрался было уходить, как вдруг в сознании раздался голос: «Только пришёл и уже покидаешь меня?» Жун Чжао не собирался отвечать, но У Цзяньху добавил: — Посиди ещё немного, Жун Чжао. Что мне делать, если я действительно никак не могу позабыть всё, что связывало нас в иллюзорном мире? Жун Чжао поднял глаза. У Цзяньху неторопливо потягивал вино, непрерывно наблюдая за его ложей. — И что с того? — в тоне Жун Чжао сквозила неопределённость. — У Цзяньху, тебе прекрасно известно, что среди всех живущих на этой земле людей именно тебя я презираю сильнее всего. — М-м, — тихо рассмеялся У Цзяньху. — Взаимно. Узнав худшие и самые низменные стороны характера друг друга, они действительно не питали друг к другу симпатии, но всё это осталось в прошлом. — Мы три года прожили в любви и согласии, неужели у тебя и впрямь каменное сердце? — с едва заметным вздохом спросил У Цзяньху. Тот Жун Чжао, который ласково звал его «старшим братом», чьё сердце полнилось нежностью, а в глазах читалось обожание, остался внутри иллюзии. После короткого молчания Жун Чжао негромко бросил: — Ханжа. Он поднёс кубок к губам и сделал глоток, а устремлённый на мужчину взгляд сочетал в себе лёгкую укоризну и насмешку. У Цзяньху поймал этот взор, и в его душе с новой силой зажглось опасное влечение: — Вот как? Его глубокий, слегка хрипловатый голос сейчас до боли напоминал тот интимный шёпот, которым они обменивались в минуты былой близости. — А разве нет? — так же тихо отозвался Жун Чжао. — У Цзяньху, ты самый настоящий подлец. Особая интонация, с которой было произнесено это слово, заставила У Цзяньху вспомнить об одном давнем поединке, случившемся ещё до погружения в иллюзию. Тогда он одержал не самую честную победу, прибегнув к коварному приёму, и кончиком клинка распахнул чужой ворот. В тот момент Жун Чжао с ледяным лицом осыпал его точно такой же бранью. Не самые приятные воспоминания теперь, по прошествии времени, приобретали совершенно иной, изысканный вкус. — Ну, пусть будет так, — он без долгих колебаний признал вину, и в его голосе зазвучало искреннее веселье. Жун Чжао больше не отвечал, продолжая пить вино, и У Цзяньху следовал его примеру. Они осушали кубок за кубком, и их взгляды то и дело пересекались в безмолвном диалоге. Тем временем внизу завершился очередной танец. Раздался громкий удар в медный гонг, знаменуя начало торгов за рабов-демонов. Зрителей стало ещё больше, чем прежде, и толпа принялась бурно обсуждать выставленных на сцене невольников, оценивая их внешность и выбирая себя понравившихся. Положение демонов в этом мире испокон веков оставалось незавидным. По большей части они рождались неописуемо красивыми, но врождённые способности к самосовершенствованию у них оказывались слишком скудными. Попасть на службу в какой-нибудь крупный праведный орден в качестве слуги считалось для них великой удачей, тогда как участь этих несчастных на сцене, обречённых стать живыми игрушками в руках господ, являлась удручающей нормой. Жун Чжао скользнул по ним мимолётным взглядом, не проявив интереса. У Цзяньху тоже остался равнодушен, его взор по-прежнему был прикован исключительно к сидящему напротив юноше. Перебравший лишнего Жун Чжао выглядел томным и утомлённым. На бледной, точно чистейший нефрит, коже проступил лёгкий румянец от выпитого алкоголя. Он сидел откинувшись назад и подперев голову рукой, веки полуопущены, весь облик прямо-таки дышал небывалой расслабленностью. Если судить по канонам красоты, все собравшиеся внизу рабы не стоили и сотой доли изящества этого молодого господина Юньцзэ. У Цзяньху бережно поглаживал пальцами нефритовый кубок. Прохлада камня точь-в-точь напоминала те мгновения, когда внутри иллюзии он касался нежной щеки Жун Чжао. Вот только трепет, который испытывали его пальцы в те минуты, невозможно было воссоздать с помощью неодушевлённых вещей. Шум в зале не утихал, и Жун Чжао окончательно наскучило это зрелище. После череды сделок на сцене почти не осталось рабов, как вдруг его блуждающий взор на чём-то замер. В самом углу, опустившись на колени, находился молодой демон-волк. Длинные волосы его были растрёпаны, голова низко опущена, однако волчьи уши и хвост всё ещё давали о себе знать, свидетельствуя о том, что он только недавно сумел принять человеческий облик. В отличие от остальных рабов, которые замерли от страха или изо всех сил пытались угодить потенциальным покупателям, этот волк держался на удивление строптиво. Всё его существо источало скрытую силу, а в мимолётно поднятом взоре читалась дикая, леденящая суровость. Волк. Молодой, поразительно красивый и ещё не укрощённый хищник. Жун Чжао внимательно разглядывал его некоторое время. Уловив едва заметные колебания необычной ауры, он сосредоточил божественное сознание и окончательно убедился в своих подозрениях. Это был далеко не простой демон: в его жилах текла чистейшая кровь волчьего владыки, оттого он столь разительно отличался от остальных. Обладать наследием древнего правителя, но в итоге быть схваченным людьми, превращённым в раба, что ж... поистине прискорбная участь. В голове Жун Чжао мгновенно созрело решение выкупить этого пленника, как вдруг в сознании вновь раздался голос: «Тебя заинтересовал этот волчонок?» Жун Чжао только на краткий миг задержал на демоне взгляд, но У Цзяньху сразу же подметил это движение. Не дождавшись ответа, мужчина счёл свои догадки верными и тоже окинул раба оценивающим взглядом: — А он и впрямь недурён. Забираю. Жун Чжао нахмурился. Когда очередь дошла до этого лота, У Цзяньху первым выкрикнул цену: пять тысяч духовных камней. Жун Чжао сохранял ледяное спокойствие и велел слуге поднять ставку: восемь тысяч. У Цзяньху незамедлительно ответил: десять тысяч. Цена стремительно росла, раз за разом перешагивая новые отметки, пока наконец не перевалила за пятьдесят тысяч. Прежде самый дорогой раб ушёл с молотка всего за тридцать тысяч духовных камней. Их ожесточённый спор мгновенно привлёк внимание всей толпы, и люди принялись наперебой выяснять, что за почтенные господа сошлись в этой схватке и сорят деньгами с такой поразительной щедростью. Кое-кто из знатоков в зале тоже начал догадываться о благородном происхождении демона, однако, как бы ни была ценна кровь волчьего правителя, пятьдесят тысяч являлись баснословной суммой. У Цзяньху в очередной раз поднял ставку, объявив семьдесят тысяч. Жун Чжао напрямую обратился к нему через божественное сознание: «Что именно ты задумал?» — Вещь достаётся тому, кто предложит больше, — У Цзяньху вальяжно откинулся на спинку кресла, демонстрируя полную непринуждённость. — Если молодому господину Юньцзэ не по карману такая покупка, он волен выйти из игры. — И что же глава У в нём разглядел? — У него красивое лицо, — У Цзяньху легонько постучал пальцем по чаше и небрежно бросил: "Оставлю при себе, будет радовать глаз в минуты скуки". Жун Чжао прекрасно понимал, что мужчина делает это намеренно. Покупать раба за такие деньги было верхом безрассудства, однако он не собирался уступать из чистого упрямства, да и не верил, что У Цзяньху ввязался в торги исключительно ради того, чтобы досадить ему. Взвесив всё в уме, он отдал приказ слуге продолжить: сто тысяч духовных камней. Стоявший за спиной слуга-демон испуганно прошептал: — Молодой господин, эта цена переходит все границы разумного. — Называй. Когда ставка была озвучена, весь зал выдохнул в едином порыве изумления. Сто тысяч духовных камней этой суммы хватило бы с избытком, чтобы приобрести редчайший артефакт наивысшего качества. Жун Чжао слегка вскинул подбородок, победоносно глядя на сидящего напротив соперника. У Цзяньху опустил веки, и выражение его лица стало весьма многозначительным: — Жун Чжао, и чем же он так приглянулся тебе? — Будет радовать глаз, весьма недурное приобретение, — Жун Чжао вернул ему его же собственные слова. — Неужели? — Истинная правда. Оба замерли, не уступая друг другу ни на цунь. После затянувшегося молчания У Цзяньху снова поднял ставку: сто пятьдесят тысяч. Даже стоявший на сцене демон-волк удивлённо вскинул голову и, нахмурившись, посмотрел в сторону его ложи. Однако У Цзяньху не сводил глаз с Жун Чжао, с улыбкой ожидая его дальнейших действий. В этот момент Жун Чжао окончательно уверился в своих подозрениях. У Цзяньху был готов пойти на всё ради этого волка, возможно, он с самого начала пришёл в это заведение исключительно ради него. Пускай истинные мотивы мужчины оставались загадкой, Жун Чжао был совсем не прочь заставить его раскошелиться ещё сильнее. — Триста тысяч. У Цзяньху приподнял бровь: — Молодой господин Юньцзэ и впрямь не сорит деньгами. — Мне далеко до главы У. — Жун Чжао, — понизив голос, отозвался У Цзяньху, — а ведь ты тоже порядочный подлец. — Вещь достаётся тому, кто предложит больше, — Жун Чжао продублировал его прошлую фразу. — Если глава У не может позволить себе такую цену, он волен отступить. У Цзяньху с притворной беспомощностью вздохнул: — Ну хорошо. В конечном счёте У Цзяньху назвал финальную ставку в пятьсот тысяч духовных камней, и толпа внизу буквально зашлась в неистовстве. — Благодарю за то, что уступил, — мужчина вновь приподнял кубок, салютуя Жун Чжао. Тот проигнорировал этот жест, поднялся со своего места и направился к выходу. Однако когда он уже спускался по лестнице, У Цзяньху окликнул его: — Натворил дел и уходишь вот так просто? Жун Чжао замер. Окружённый мириадами кружащихся в воздухе лепестков и шёлковых лент, он поднял голову и посмотрел на У Цзяньху, который всё так же лениво сидел у распахнутого окна: — Что ещё глава У желает услышать от меня? Поздравления с обретением писаного красавца? — Красавицы? — А разве нет? У Цзяньху на мгновение задумался, после чего его губы разомкнулись, а взгляд стал пронзительным: — Красавец-то он красавец, вот только... — он сделал паузу, ловя чужой взор, — не сравнится с моей дорогой душой (不及卿卿, bù jí qīngqīng — букв. «не сравнится с цин-цин», нежным обращением к супругу или возлюбленному). Жун Чжао только усмехнулся в ответ и уверенным, размашистым шагом спустился по ступеням, со всей очевидностью давая понять, что разговор окончен.