Ataraxia

Визг шин. Скрежет металла. Запах бензина. Крик. Боль. Всё, что было дальше, словно затянуто белым туманом. Он видел размытые силуэты, мигалки скорой, огонь. Его куда-то несли, что-то спрашивали, говорили. Он ничего не слышал — в ушах стоял звон, голова раскалывалась. Всё тело ныло, в груди словно что-то сжималось, а каждый вдох обжигал лёгкие. Он… он… А кто — «он»? Где он вообще? Что происходит? Где мама? Мама! Она же была тут, сидела возле него. Я… я не помню. Он потряс головой, и в ней послышался «бульк», словно мозги растекались по черепной коробке. Головная боль взорвалась с новой силой. Он зажмурился, сжался в комок и прижал руки к ушам. — Пр… н… ты… сл… мня? До его плеча дотронулись. Он поднял голову. Чужой голос доносился словно из-под толщи воды. — Парень! Парень! Ты меня слышишь? Перед глазами вспыхивает пронзительный свет, отчего приходится зажмуриться. Руки вяло пытаются оттолкнуть источник раздражения. — Всё будет хорошо… Глаза затянула мгла…

***

Первое, что он почувствовал, — запах медикаментов. Неприятный, противный запах больницы раздражал слизистую носа, вызывая желание избавиться от него. Феликс поморщился. Откуда в его комнате этот запах? Веки, словно налитые свинцом, с трудом приподнялись. В глаза тут же резанул белый свет — болезненно яркий. Феликс зажмурился и попытался поднять ладонь, чтобы прикрыть лицо, но… руки не было. Паника накрыла мгновенно. Феликс в ужасе распахнул глаза: он не чувствовал своей руки. Совсем. Он попытался приподняться, но движение отозвалось острой болью в груди. Воздух застрял и вырвался хриплым кашлем. Голова закружилась. Он потряс ею и с трудом повернул направо — рука была на месте. Забинтованная? Феликс нахмурился. Где он находится? Что вчера было? Что с ним случилось? Он огляделся. Палата была почти стерильно белой. Единственная узкая кровать, на которой он лежал; широкое окно напротив, пропускающее солнечные лучи. Рядом — небольшая тумба. У изголовья стояла металлическая стойка с капельницей, от которой тянулась прозрачная трубка к его руке. Он в больнице. Внезапная головная боль накрыла Феликса, словно кто-то стучал молотком по его черепной коробке, одновременно ковыряясь ложечкой в мозгах. Он застонал. На глаза навернулись слёзы, которые бесконтрольным потоком полились по щекам. В горле застрял крик, и Феликс вцепился зубами в левую, незабинтованную руку, стараясь сдержать его в себе. Перед глазами всплыли воспоминания. За окном проносились стволы величественных деревьев, которые огромной природной стеной окружали трассу, защищая сердце леса и его секреты от посторонних. На улице давно стемнело, лишь изредка сквозь кроны хвойных макушек проскальзывали лунные лучи, придавая лесу мистическую таинственность. Феликс всегда любил наблюдать за этим лесом, любил в нём гулять, убегая в чащу без спроса и разглядывая шершавые стволы. Ему нравилось то спокойствие и умиротворение, которое дарила ему природа. И сейчас Феликс сильнее всего желал скрыться в закромах леса, спрятаться на лужайке, лечь на свежую траву, покрытую росой, и рассматривать звёзды, мечтая когда-нибудь побывать там, среди бесконечного космоса. Из мечтаний его вырвал недовольный хмык. Феликс покосился в сторону. Мама одной рукой держала руль, а второй что-то печатала в телефоне. Закончив, она отложила его в сторону и уставилась на дорогу из-под полуприкрытых век. Феликс тяжело вздохнул. Он кожей ощущал подступающее напряжение, которое вскоре можно будет резать ножом. С трудом сглотнув образовавшийся в горле ком и наконец набравшись смелости, он произнёс: — Мам, я… — Феликс, дорогой, мы с тобой уже сто раз это обсуждали, — с лёгким раздражением прервала его мама. — Но ты ведь даже не дослушала! — возмущённо воскликнул он, впившись в неё взглядом своих разномастных глаз. — Если бы я дала тебе договорить, мы бы опять поссорились! — Ты никогда меня не слушаешь! Мам, сколько можно тебе повторять, что мне это неинтересно? — жалобно протянул Феликс. — Ёнбок-а, солнце, ты же знаешь, что я хочу для тебя только самого лучшего. Ты — единственное, что у меня есть, и если я потеряю тебя, то… — её голос надломился, послышался тихий всхлип. — Прости, прости, я тебя так люблю... — Мам, если ты меня любишь, пожалуйста, можно я не буду этим заниматься? — на глаза навернулись слёзы, и Феликс украдкой постарался их стереть. — Солнце, прости, но ты же знаешь, что я не могу. Ты… ты ведь такой красивый, я не могу просто так оставить всё это. Я так мечтала об этом, но оказалась недостаточно идеальной, а потом появился ты и… и… — мама повернула голову в его сторону и уставилась на него своими пронзительными голубыми глазами. — Ты — моя лучшая версия, в тебе есть то, чего не было во мне, и… — Мама! Я прекрасно тебя понимаю, но это — не я. Я не хочу быть как ты, мне не нужно это! Я… я хочу жить, в конце концов! — Феликс непроизвольно повысил голос и вырвал руку из захвата матери. — Я ненавижу это! Она замерла. Её губы задрожали, взгляд потемнел, а на лбу прорезались морщины. — Ты… ты… — МАМА! Руль резко дернуло вправо, машину занесло, и она слетела с трассы, пару раз перевернувшись и врезавшись боком в ствол дерева. Всё затихло. Феликс слышал шипение двигателя, чувствовал запах бензина и нарастающую боль во всём теле. Но всё это казалось незначительным. Он смотрел только на маму. С её виска стекала бордовая кровь, пачкая светлые волосы. В уголке губ застыла капля, а пустые, безжизненные голубые глаза были направлены на него. Её правая рука лежала на коленях Феликса, неестественно выгнувшись. — Мам?.. — тихий хрип Феликса показался оглушительным в повисшей мертвой тишине. — Мамуль? Омма? Не обращая внимания на боль, пронзающую всё тело, он потянулся к лицу матери. Ремень безопасности мешал, и Феликс, с трудом освободившись, потряс её за плечо. Она молчала. — Мама… — Феликс потряс её еще раз. — Мамуль… пожалуйста, не уходи. Слёзы потекли по его лицу, попадая в мелкие ранки и нещадно пощипывая их. — Омма, пожалуйста… — Он провел рукой по её щеке, стирая кровь. — Мам… Подбородок задрожал. Перед глазами стоял призрак прошлого: он сидел возле мамы и краем белого свитера вытирал её лицо, повторяя про себя как мантру просьбу очнуться. Она так и не очнулась. Слёзы с новой силой побежали по щекам, и Феликс, уже не скрываясь, надрывно зарыдал. Он взглянул на свою левую руку, и перед глазами встала жуткая картина: ладонь всё еще испачкана кровью матери. Его мамы, которая любила его до беспамятства. Которая готовила на завтрак любимые блины. Которая всегда пахла сиренью и домом. Его любимой оммы, которую он убил… Не выдержав разрывающей изнутри боли, Феликс закричал.