Благими намерениями

Глава одиннадцатая

Раненые ранят,

или

Отчаяние опоздавшего

Лондон, предпоследний день 2026 года, сразу после событий, изложенных в девятой главе Вчера Чарльзу Роуленду потребовалось не более пары часов в запале, чтобы подчистую изничтожить всё, что они с Эдвином накопили за неполные четыре десятка лет. Он даже не заметил; так легко это было – крушить. Сейчас, без малого сутки спустя, всё ещё вооружённый веником и совком, он с запоздалой оторопью ("Как же так вышло?..") взирал на дело рук своих – офис был мёртв и пуст, и эта мертвенная пустота не имела никакого отношения к пост-бытию и фактическому умиранию – просто больше не осталось почти ничего, что делало комнату под крышей старого лондонского здания их с Эдом домом. Местами лишённый лака паркет; поредевший, порядком выцветший ковёр, скрывающий заполненную защитными рунами пентаграмму; широкий письменный стол под окном, подле – высокое зеркало в резной оправе. Напротив – дверь, по рифлёному стеклу которой рукою Эдвина – ровно, будто под трафарет, красной краской давным-давно выведено: "Payne&Rowland. Dead Boy Detectives". Некогда белая майка Чарльза посерела от пыли и насквозь пропиталась то ли озёрной водой родом из 1989-го, то ли призрачным пóтом. Он не отшвырнул – нет! – он аккуратно поставил орудия борьбы с осколками прошлого в чуланчик – пустующий, сиротливо освещённый нервно подрагивающей на тонком шнуре голой лампочкой, одинокой свидетельницей его разрушительного приступа гнева. Чарльз Роуленд тихонько притворил за собой узкую дверцу и обессиленно осел на ковёр – в самый центр невидимой пентаграммы. Он мучительно болел. Пока он методично выгребал обломки, ошмётки, обрывки и черепки, его разум пребывал в оцепенении. Но сейчас – в этой холодной, словно далёкий космос, обвиняюще-молчаливой пустоте мысли проснулись и крысами, мечущимися по почти уже затонувшему кораблю, зашуршали умертвиями изодранных страниц. "Мальчик – Пейн – в тебя влюблён, а ты – влюблён в него..." – не ведая пощады, повторяла память Чарльза Роуленда голосом Ночной Медсестры. "I love you. I'm in love with you", – попробовал Чарльз признание на вкус, с очередным словом, словно каждое из них было привязанной к шее железной гирькой, всё ниже склоняя голову. Золотая цепочка, точно наложенная неизвестно кем епитимья, обжигала давно мёртвую шею. Признание и осознание горчили на губах, будто застарелый сигаретный дым или отчаяние опоздавшего.

***

...При жизни Чарльз Роуленд не курил. Иногда баловался, не без этого... Ведь он же – при жизни – был душой компании. Любой компании. Где-то году эдак в двухтысячном они с Эдвином расследовали "Дело безумного курильщика" – так оно вошло в анналы агентства, архив которого более не существовал. Чарльз помнил: перед тем, как голубой свет озарил бальную залу давно заброшенного особняка, их клиент зажёг последнюю сигарету. Эдвин прищурился и втянул носом воздух, точно охотничий пёс, – сначала Чарльзу показалось, это от отвращения, из осуждения... Только потом, после, когда они расслабленно развалились, насколько позволял узкий топчан, на пыльных подушках в компании томика Агаты Кристи, Эдвин признался: он давно позабыл запах сигаретного дыма... А Чарльз Роуленд – спустя столько лет в профессии! – никудышным детективом оказался, даже его крикетная бита понаблюдательней будет! Только сейчас он внезапно распознал в лучшем друге давно (и против воли) завязавшего курильщика – ещё один факт, ещё одна черта личности Эдвина Пейна, которую Чарльз, знавший его, казалось, вдоль и поперёк, не замечал, – все эти мелкие жесты, попытка в минуту волнения занять чем-то руки, даже то, как Эдвин по-особенному чиркал спичкой, чтобы зажечь свечу... 'Do you miss kissing?' 'No, mhm...' Конечно, нет, какие поцелуи, какая лирика!.. Если по чему Эдвин Пейн, неизменно собранный и напряжённый мальчик из 1916-го, проведший семьдесят три года в Аду, мог скучать, так это по сигаретке.

***

Эдвин Пейн принадлежал эпохе, когда кокаин и героин входили в состав лекарственных препаратов, а в школе некурящий старшеклассник шокировал учителей и родителей много больше, чем в его, Чарльза Роуленда, годы – курящий. Чарльз крепко зажмурился, призывая на помощь воображение: пыльная бальная зала из дела почти тридцатилетней давности вдруг засияла: роскошь хрустальных люстр и позолоченных подсвечников; дамы, облачённыe в шёлковые платья на тонких бретелях; крупные бриллианты подрагивают на острых ключицах, ловя гранями свет, и умопомрачительно-томно поблескивают – почти матово, притом нескромно, как и слегка замороженные хрустальные бокалы на высоких тонких ножках – шампанское; жемчужные пузырьки бегóм вверх, от дна к поверхности. И он, Эдвин – одинокая фигура в дальнем углу, в тени и под мнимой защитой громоздкого, убранного тёмным камнем камина. Он не танцует – томные девы в изысканных вечерних нарядах ему неинтересны. Он сосредоточенно курит, методично ударяя кончик сигареты о край глубокой пепельницы, – идеально прямая спина и лицо, выражающее лишь лёгкую скуку вкупе с вежливым равнодушием; длинные, чуть нервные пальцы и уголок манжеты, едва прикрывающий тонкое аристократическое запястье, пересечённое вздутой бордовой полосой. Чарльз Роуленд резко распахнул глаза: "Нет!" Нет – Аду! Эдвин – его не должна была коснуться тленная длань Преисподней! Эдвин – его... что? Лучший друг, самый близкий человек, самый дорогой, самый важный... Смысл его посмертия... Так, что ли, получается? Чарльз закрыл лицо руками. Он любит. Любит... Эдвина. И как теперь с этим новообретённым знанием быть? Как с этим быть, когда уже, кажется, слишком поздно?..

***

Чарльз Роуленд поднялся с пола, материализовал на себе поло, ветровку и парку и подступил к зеркалу. Порт-Таунсенд – туда, кажется, отправилась Крис? Хорошо, таков путь. Он тоже пойдёт туда – к Эду, за Эдом, как год назад в Преисподнюю, но на этот раз ему хватит смелости сказать: "Я в тебя влюблён". ...Ведь, если задуматься, именно он, Чарльз Роуленд, вверг Эдвина в нынешний ад. Действовать, действовать! Всё исправить! Если только можно!..

***

Токио, сразу после событий, изложенных в предыдущей – десятой – главе – Моя госпожа... – Ободранный кот подобострастно склонился перед Наместницей. – Злобная Ойва ушла. – Куда ушла? – мягко поинтересовалась Томасина. – Я не знаю, госпожа. – Старый кот потупился. – Села в такси и уехала. Взяла с собой только цветную сумку... Возможно, другие кошки в городе... – Я помню, что ты не умеешь читать, генерал, но нарисуй мне по памяти номер машины, – приказала Томасина, пристально вглядываясь в кошачью морду. Облезлый кот поводил лапкой по асфальту, и, повинусясь щелчку пальцев Наместницы, его каракули превратились в горящие нездешним огнём арабские цифры. – Спасибо, генерал. – Томасина благодарно улыбнулась. – Я найду Ойву. Наместница двумя пальчиками вытянула из глубокого кармана белоснежного пальто айфон и открыла одно из самых популярных приложений, которым пользуются местные таксисты: что ж... Если потребуется, она схлестнётся с медиумом. Лишь бы сучка не надумала никуда лететь! Особенно в США. Чем дальше заходила эта история, тем сильнее Наместница беспокоилась – ей даже захотелось позвонить Томасу, но она взяла себя в руки и смирила приступ малодушия. Это её вотчина. Токио – её город. И она справится сама.

***

Лондон, после событий, изложенных в десятой главе Эдвин вернулся в агентство, вернулся домой: там было пусто, темно и холодно. Даже давно заброшенный семейный склеп Пейнов показался бы уютнее, если бы Эдвин, конечно, вознамерился нанести туда повторный – после 1989-го – визит. Стоя на пороге обезличенной и опустевшей – ковёр, стол, зеркало – комнаты, Эдвин хмурился... и вспоминал. Чисто технически, это был не первый их офис. Покинув Школу святого Иллариона, они с Чарльзом сначала обосновались в насквозь прогнившем домике на дереве. Вскоре, однако, стало понятно, что если они, как детективы, рассчитывают в дальнейшем хотя бы на долю респектабельности, нужно переезжать – пусть даже на замызганный, пыльный и затянутый занавесями паутины чердак под крышей бывшего доходного дома в Сохо. Тогда их прельстил, в первую очередь, адрес: 222В – эдакая почти аллюзия на романы о Шерклоке Холмсе. ...И день за днём, месяц за месяцем они обживали – насколько мёртвые на такое способны – свой чердак. У них начали появляться личные вещи... Более того – они позволили себе коллекционирование. Книги, настольные игры, магические артефакты и просто забавные штуковины разных эпох, привлекавшие внимание навсегда шестнадцатилетних, любопытных мальчишек. Патефон, виктрола, кассетный магнитофон и кассетный же видеопроигрыватель, плеер Walkman – Эдвин быстро заметил, как Чарльза интересуют всевозможные хитрые вещицы и как талантливо он умеет их чинить... В свою очередь, Эдвин, без малого сорок лет назад решивший посвятить себя магии, накладывал на их игрушки сначала простенькие, а потом всё более и более замысловатые заклинания. ...Это был их дом. Безопасное место, выстраданная тихая гавань, защищённая вязью древних рун, скрытыми под половицами катренами греческих и латинских заклятий и пентаграммами, старательно нарисованными их смешанной эктоплазмой на внутренней стороне обоев. Эдвин пристально вглядывался в стену, до сих пор хранящую отпечаток спинки колченогого топчана, и в памяти, будто на неуклюжих кадрах кинохроники начала прошлого века, видел, как однажды – сколько ж лет назад это было... – рассёк железным клинком себе руку и, дождавшись, когда между сложенными лодочкой пальцами скопится достаточно тёмной жидкости, отдалённо напоминающей кровь, приготовился рисовать защитный символ из книги, которую они получили от старого некроманта в оплату за спасение его малолетней правнучки от вервольфа. ...Чарльз тогда кинулся к нему, схватил с пола дымящийся, перепачканный чёрным нож и смело полоснул по ладони. Он накрыл руку Эдвина своей и сказал примерно следующее: – Не позволю тебе, дружище... одному. Мы вместе. Здесь и где бы то ни было. Навсегда. И защита будет стоять на нашей общей магии. О... как же Эдвин Пейн любил Чарльза Роуленда! Настанет ли когда-нибудь день, когда он вдруг откроет глаза и не поймает более тень дорогого давно мёртвому сердцу образа на внутренней стороне век? Настанет ли день, когда Эдвин, выдохнув ненужный воздух, уверенно скажет: "Я больше не люблю его"?..

***

– Кхм... Пейн, горюшко ты моё неупокоенное... Зачем опять притащился? Я что тебе вчера говорила?! Валил бы ты отсюда подальше... в свою Америку. Ночная Медсестра материализовалась посреди пустого склепа, в который волею его любимого превратился их дом, и строго посмотрела на Эдвина. – Мне нужно было срочно увидется с Чарльзом, – проговорил тот тихо, озираясь по сторонам, словно ожидая, что лучший друг и причина всех его печалей вот-вот выступит из стены. – Мазохист, – констатировала начальница. – Никак нет, босс. – Эдвин заставил себя подобраться. – В деле Нико и Ризы Сасаки появилась новая информация. Я подозреваю, что у нас есть мотив... – Ни слова больше! Ночная Медсестра вперила цепкий взгляд в лицо Эдвину и застегнула в воздухе между ними невидимый зип-лок.

***

Чарльз Роуленд бесцельно бродил по Порт-Таунсенду, не представляя, куда направиться, куда податься... Каждый переулок хранил воспоминание. Вот тут они с Эдом поругались, потому что он был до отвратительного язвителен и бесяче-груб с Крис... А вот примерно здесь валялось залитое дождевой водой треснувшее зеркало – Эдвин нырнул в него и вскоре, сдувая пепел с обожжённых железной решеткой пальцев, вернулся с башмачками Бекки Аспен... Вон там, чуть подальше – торговый центр с аркадой, полной старых игровых автоматов, мало кому из местных интересных. Чарльз водил Крис туда на свидание, выиграл для неё плюшевую собачку... Она так радовалась!.. Но он помнил, как далеко был мыслями тогда... Эдвин ушёл в библиотеку с Монти, бережно поддерживая мерзкого притвору-воронёнка под локоть. Тогда Чарльз не смел себе признаться... Но то было тогда – не теперь: он ревновал. Он мучительно ревновал лучшего друга... Был ли он ужé тогда влюблён в Эдвина? Чарльз Роуленд не мог ответить себе на этот вопрос, но сейчас... Сейчас всё его существо, словно маятник, клонилось к положительному ответу. Он знал, и это было ужасно, чудовищно... Непередаваемая, неописуемая, ни одним английским словом неопределимая боль. Боль и тоска. Отчаяние опоздавшего.

***

Ноги сами вынесли его к порту. Чарльз Роуленд застыл перед воротами консервного завода. Он даже не сразу заметил тощего кота... – Стоять-бояться, мертвяк, – выплюнул плешивый помоечник с явным отвращением. – Мне нужно поговорить с твоим королём, – нервно одёргивая лямку рюкзака на плече, с вызовом ответил Чарльз, так же, как и его усатый визави, пренебрегнув приветствиями и прочими политесами. Чарльзу было невдомёк, что двумя месяцами ранее предводитель свиты Кошачьего Короля встретил Эдвина примерно теми же словами.

***

Чарльз Роуленд не хотел, не хотел думать о том, к кому именно в Порт-Таунсенде ушёл его лучший друг. Но он подозревал. Не к Дженни же Грин... И уж точно не к Трагик Мику. Белая лилия, защищённая мутноватым стеклом треснувшей вазы, несмотря на отсутствие воды, не увядала уже более года – изысканная (и сильная) магия... Чарльз давеча снёс ту несчастную вазу первым ударом крикетной биты. И лилию он потом изрубил на куски.

***

Высоко задрав голову, плюгавый кот протяжно мяукнул, как будто посылая неведомый сигнал в небеса. – Пошли, мертвяк. И без фоусов, – пренебрежительно бросил он Чарльзу. – Глазёнки я б тебе, гаду, повыцарапал... – Кот призадумался. – Да Лорд Консорт, малохольный наш, поди, опечалится... Неохота мне на это смотреть... Повернувшись к Чарльзу тощим задом, полосатый помоечник споро засеменил прочь от пристани. Тот в недоумении зашагал следом. Чарльз не понял и половины из сказанного, в особенности – просторечное и несколько устаревшее "поди" поставило его в тупик.

***

Томас Эндлесс – босой, белая футболка и светло-серые домашние брюки – встретил Чарльза Роуленда на крыльце, словно давно его ждал. – Проходи, – отчётливо, с покорной решимостью проговорил Кошачий Король, будто приглашая вампира в свой дом, и указал на приоткрытую дверь. – Спасибо, Тефтеля. Продолжай охранять периметр, – обратился он ужé к коту; тот нервно, не по-кошачьи, а скорее по-лошадиному прянул ушами и подобно призраку растворился в живой изгороди.

***

Томас Эндлесс и Чарльз Роуленд застыли, разделённые кухонным островком. – Эдвина здесь нет, – озвучил Томас очевидное. Он без стеснения, внимательно рассматривал Чарльза, изучал выражение его лица и осанку, решительно не постигая: да, мальчик красивый, но что... что в нём такого?! Что без малого четыре десятка лет назад свело прекрасного принца с ума и не отпускает? – Где он? – спросил Чарльз Роуленд ровно. – В Токио, полагаю. Расследует дело Нико Сасаки, которым занимался в свободное от... других дел время, – ответствовал Кошачий Король с едва сдерживаемой холодностью. Ему хотелось сказать мно-ого больше... – Ты ведь в курсе?.. О... он почти ненавидел сейчас этого мальчика! Но ради Эдвина... он не станет пока выпускать когти. Чарльз нерешительно мотнул головой. – Ясно. Тогда слушай. И перебивать не смей. Томас поманил Чарльза рукой, взглядом указывая на глобус, примостившийся на краю отделанной серым камнем стойки.

***

Положив ладони на столешницу, Чарльз Роуленд внутренне завывал: больно, больно, больно – как же ему было больно! Эдвин не рассказал ему, ни единым словом не обмолвился! Эдвин вычеркнул его из штата агентства много раньше, чем сам Чарльз, движимый неправедным гневом, прогнал его! Эдвин... спустя столько лет — решил ему, Чарльзу, не довериться! – ...Вот такая, в общем-то, история, – закончил свой рассказ Томас, которому переживания Чарльза Роуленда были неведомы. – Все новые вводные у Эдвина. Дождись его возвращения, и он расскажет, я уверен. Кошачий Король мельком глянул на зеркало в человеческий рост, чуть менее двух месяцев назад предусмотрительно установленное им в углу гостиной.

***

...Чарльз Роуленд молчал, по своему внутреннему ощущению, вечность. Как детектив и коллега (в прошлом?) Эдвина, он должен был задать несколько весьма конкретных вопросов о деле... Но вместо этого он спросил совсем другое: – Почему ты? Почему он пошёл к тебе?.. Томас не спешил отвечать. Он подошёл к кухонному шкафчику, взял с полки простой стеклянный стакан и щедро плеснул туда виски из початой бутылки. Сосредоточенно изучая янтарно-карамельную жидкость, он задумчиво хмурился. – Почему – ты?.. – повторил Чарльз на полтона резче, однако пока без истинной запальчивости. – Возможно, потому, что он мне доверяет?.. Потому что – кроме меня – у него никого нет?.. – вполголоса, почти неуверенно проговорил Томас, словно пытаясь ответить – не в первый раз – на этот вопрос скорее себе, чем наглому мальчишке-призраку. – Как он может доверять тебе?! – Чарльз терял остатки самообладания. – После того, как ты с ним поступил?! Ты же запер его в этом проклятом городишке! – Чем я совершенно не горжусь. Это была ошибка, продиктованная моим эгоизмом. Но... снявши голову, по волосам не плачут. – Кошачий Король поставил стакан на каменную стойку, так и не сделав глотка. – Я влюбился в Эдвина. Влюбился с первого взгляда. Он поднял глаза на Чарльза, и тот против воли прочитал беззащитную искренность за преградой вертикальных трещин кошачьих зрачков. – Я люблю Эдвина, – сказал Томас просто, будто то было замечание о погоде. – А он меня – нет. Ничего не напоминает? Никаких – даже самых отдалённых – ассоциаций, Чарльз? – Он криво ухмыльнулся, отделив обращение паузой, точно жирной запятой. Сам того не ведая, Томас Эндлесс попал в яблочко, пробил навылет. Как игра вслепую, морской бой на тетрадных клеточках: В3 – ранен, В4 – убит, идёт ко дну, потоплен. Вот только Томас не играл; после событий прошлого года он зарёкся, внезапно утратив вкус и способность к азарту. Каждое его слово было точно раскалённая стрела с железным наконечником – предельная честность самоубийцы. Чарльз Роуленд ощутил, как что-то ударило его в солнечное сплетение, и лишь недюжинным усилием воли заставил себя выстоять, не согнуться пополам от боли. ...Неужели Эдвин... Неужели он постоянно испытывал то же? – Я готов отдать за него все оставшиеся жизни. Не жду взаимности. Не рассчитываю на неё. – Голос Кошачьего Короля был ровен и тих. – Я буду держать его за руку у края бездны и не дам ему сорваться вниз. И пусть для него я не более чем жалкий якорь. Я готов довольствоваться и этой ролью. И я... благодарен судьбе и... Судьбе за то, что Эдвин возвращается к этой пристани, к этому пирсу... Томас говорил вовсе не о Порт-Таунсенде, и Чарльз это понимал.

***

...Он понимал Кошачьего Короля. Год назад Чарльз Роуленд "мягко слил", как выразилась бы Кристалл Пэлас Сёрнейм-фон-Ховеркрафт, его бывшая девушка, своего лучшего друга Эдвина Пейна. Дружба – понятие или стоящий за ним лингвистический концепт, как выразился бы уже́ сам Эдвин, – была тогда ему ясна. Он просто слишком долго не мог принять, что порой эта самая дружба, эволюционируя, превращается в романтическую привязанность, в любовь, каким заумным греческим словом её ни обзови!.. Он, Чарльз Роуленд, любил Эдвина Пейна. И он – как бы всё его существо тому ни противилось – не мог заставить себя по-настоящему возненавидеть того, другого... который тоже полюбил. ...Ведь Эдвин – он заслуживал любви. Как можно было в него не влюбиться?! Тайная внутренняя ярость, сопровождавшая Чарльза на всём его прижизненном и пост-бытийном пути, внезапно прогорела, как будто вмиг нечему стало питать жар этих углей. Он чувствовал: его душа начинает неумолимо подёргиваться пеплом. На мгновение Чарльзу даже захотелось вновь раздуть этот огонь, испытать ненависть к Кошачьему Королю, как год назад, чтобы крикетная бита снова легла в руку... Но он не смог. Что-то внутри вырегорело без остатка.

***

Томас наконец отпил из бокала: – Я бы предложил тебе... – Но призраки не пьют, – закончил за него Чарльз, ошеломлённый произошедшей в душе́ метаморфозой. ...Дорого бы он сейчас дал, чтобы молча чокнуться с Томасом и... пригубить обжигающего нутро виски во славу их общей... больной, грустной и обескровленной любви.

***

– Том?.. – раздался голос Эдвина откуда-то сверху. Чарльз непроизвольно вздрогнул, возводя глаза к потолку. Вероятно, на втором этаже у Кошачьего Короля было полно зеркал. – Том!.. Ты дома? На лестнице послышались лёгкие шаги – Чарльз поспешно ретировался, отступая к двери, тщась малодушно поблекнуть, истаять, спрятаться за косяком, слиться с лаком на тёмном дереве.

***

Эдвин слетел вниз по ступеням. Томас Эндлесс встретил его у подножия лестницы. – Том... Эдвин, стоя на предпоследней ступеньке, обнял Кошачьего Короля, склонил голову и пробормотал ему в шею: – Агентства больше нет... Там одна... пустота... Холодный космос. Лишь руны на полу... Бесполезные, никому не нужные руны... Чарльз Роуленд прикрыл глаза, едва способный совладать с глубочайшей внутренней болью, как и с отчаянием опоздавшего. Это он. Это он сотворил это... Внутри, словно от сквозняка или чужого дыхания, лепестки пепла вспорхнули над остывающими углями... и, влекомые гравитацией, над которой и призраки порой не властны, медленно осели. Если б то была железная стружка... Даже тогда Чарльзу было бы не так больно.

***

Как и всегда в мире, порядок вещей восстановили Бесконечные. Бесконечный полукровка в случае Эдвина... и Чарльза. – К тебе пришли, котёнок. – Томас на долгий миг прижался щекой к щеке Эдвина и едва ощутимо коснулся его скулы губами, почти предвидя, что этот поцелуй может стать... станет для них последним. Он, возможно, хотел, оставляя главное недоговорённым, выдать что-нибудь в равной степени пошлое, пророческое и сентиментальное – вроде: "Я безумно, больше жизни люблю тебя, прекрасный принц..." – но немереным, поистине бесконечным усилием воли удержался от банальностей. – Кто?.. Кто ко мне пришёл?.. – прошептал Эдвин, слегка отстраняясь, и заозирался по сторонам. ...Его взгляд почти мгновенно отыскал Чарльза, притаившегося у двери. Эдвин Пейн и Чарльз Роуленд неотрывно смотрели друг на друга, и ни один не осмеливался заговорить первым.