Благими намерениями

Глава девятая

Долг или малодушие?

Часть I

Идиот

Лондон – небо над Атлантическим океаном, конец декабря 2026-года, после событий, изложенных в пятой и восьмой главах Кристалл Пэлас-Сёрнейм-фон-Ховеркрафт покинула руины детективного агентства "Пейн&Роуленд" тихо, без фанфар и хлопанья дверями. Да и с чего бы ей вести себя иначе? Она скупо бросила: "Я домой, Чарльз. Собирать чемодан", – и была такова. Несмотря на охватившую его апатию, Чарльз не мог не заметить: Крис не кинулась опрометью к лестнице, наоборот – аккуратно огибая кучи мусора, глиняных черепков и непонятных обломков, ещё недавно бывших памятными вещицами, она спокойно и целеустремлённо пошла к выходу. И даже задержалась на пороге, будто желая что-то ему сказать. Однако не сказала. И руки её больше не дрожали. Кристалл не поцеловала его на прощание, не обняла, хуже того – она к нему вовсе не прикоснулась. Его (бывшая?) девушка ушла, и Чарльз Роуленд остался один в своём разорённом доме. Один на один со своим разорённым домом. На сердце – или что там у призраков вместо – было пусто, темно и холодно. Чарльзу чудилось, что он проваливается в дебри кошмара, вот только мёртвым вход в царство Сна из семьи Бесконечных заказан.

***

Чарльз Роуленд мучительно болел. Кристалл ушла, а ему мгновенно стало всё равно; его не волновало, как она доберётся до Кэмдена, не нужна ли ей помощь, что, наконец, скажет Ночная Медсестра, узнав о прогуле их штатного медиума, – а старушка "Чарли", конечно же, узнает... Что, наконец, скажет Ночная Медсестра, увидев, во что он превратил офис? "Зачем мне всё это без тебя? Зачем мне агентство, зачем посмертие без тебя?" – мысленно вопрошал Чарльз, обращаясь вовсе не к Кристалл – к Эдвину. На руинах своего... их дома он мог думать лишь о нём – о своём лучшем друге, которого несколько часов (или вечность?) назад изгнал прочь из этих стен, словно Эдвин был каким-нибудь заблудшим полтергейстом. ...А Эдвин так легко подчинился. Почему – так легко? Сейчас Чарльз не мог себе ответить, что тогда им руководило: откуда – из каких неназываемых тайников души – вдруг поднялась волна мрачной ярости?.. Тогда ему казалось, что он прав, а Эдвин – кругом виноват. Думать... нет, даже позволить себе крамольную мысль, что у Эдвина кто-то есть, что Эдвин с кем-то счастлив и живёт где-то другую – лучшую – жизнь, пусть это слово слишком роскошно для призраков, было нестерпимо – намного больнее, чем быть побитым камнями... И тут Чарльз понял: его лучший друг поступил с ним ровно так же, как те – прижизненные. Необязательно бить сильно, главное – точно знать, куда. И Эдвин нашёл (возможно, сам того не желая) болевую точку. ...Ведь когда Чарльз умер, Эдвин не спешил взять его с собой; несмотря на всё тепло, которым поделился с ним, – израненным, замерзающим, страдающим, – изначально Эдвин готов был уйти. Ещё 1989-ом, в самом начале их совместного пути, Чарльз чувствовал, что навязывается: его новый знакомый нашёл дюжину нелепых отговорок ("Тебе придётся вечно бегать от Смерти, я не умею ладить с людьми, на мне клеймо Ада..." и тому подобное). Чарльз подозревал: Эдвин хотел остаться один. А сейчас это подозрение переродилось в нечто иное: Эдвин просто его, Чарльза, больше не хочет. Не хочет делиться с ним личным, не подпускает ближе пиджака... Откуда, кстати, этот проклятый пиджак, так соблазнительно, словно вторая кожа, обнимающий его спину и плечи? Не думать! Не думать о том! С той ночи на чердаке в школе святого Иллариона прошли годы... десятилетия. У них было агентство, было разделённое на двоих посмертие, были общие стремления, общая цель... И когда Эдвин признался Чарльзу в любви, тот сначала не понял: что изменилось-то? На протяжении последних лет они не раз обменивались банальным "Я тебя люблю" – Чарльз считал то своей победой: Эдвина – раз тот его любит – невозможно потерять, Эдвин с ним – в буквальном смысле – навсегда. Но это его: "...Больше, чем друга, боюсь", – повергло Чарльза в шок. Благодаря Эдвину он немало знал об античных философах, впервые определивших любовь, как и о самих именах любви: эрос, агапэ, сторге, людос, прагма и мания. Чарльз любил Эдвина, более того – он его обожал, боготворил, но он не ведал, какое именно имя Эдвин дал своей любви. И – самое главное – он не мог постичь, в которое из греческих слов, как в амфору, заключить те чувства, что испытывает к лучшему другу, как объяснить эту любовь себе самомý... Чарльз Роуленд знал одно: он полюбил Эдвина сразу, мгновенно, как побитый щенок готов полюбить тёплую, ласковую руку, обещающую не боль, а заботу. За тридцать семь лет для него ничего не изменилось. А для Эдвина? По всему выходило, что наоборот. Его любовь не была данностью, она родилась из их совместного пост-бытия и со временем эволюционировала, сменила имя, сущность и облик... И порой Чарльзу казалось, что это всё между ними поломало.

***

На протяжении трёх с половиной десятилетий многие – живые и мёртвые – подразумевали, что Чарльз и Эдвин вместе. В том сáмом – интимно-романтическом – смысле. Если Эдвин обычно искренне недоумевал, о чём, собственно, речь (или он так мастерски притворялся?), то Чарльз никогда не спешил кого бы то ни было разубеждать. Коли люди (или сверхъестественные существа) желают считать, что он принадлежит Эдвину, а Эдвин – ему, так даже лучше: не станут всякие обходительные зельевары и иже с ними лишний раз тянуть свои грязные ручонки к его лучшему другу. Даже Крис... Даже она – при всей её проницательности! – изначально определила их как "плотненько подсевших на кислоту женатиков". Кристалл стала первой, кого Чарльзу захотелось переубедить. Она влекла его – такая юная, такая красивая и такая... живая. И она его видела. Крис порой бывала до обидного прямолинейна, даже груба – этим она напоминала Эдвина. Возможно, оттого что они были неявно, но всё-таки похожи, тот сразу же воспринял её в штыки. Поначалу он как будто искал повода, чтобы уколоть её побольнее, задеть, даже унизить, неизменно готовый сцепиться с ней на ровном месте. Чарльзу это претило. В Порт-Таунсенде их противостояние достигло пика, и Чарльз... Чарльз вдруг устал дёргаться между ними, как кусок железа между молотом и наковальней. Ему чертовски нравилась Кристалл – в ней было всё, что он обожал в девушках. И он боготворил Эдвина – своего лучшего друга, самого близкого своего человека. Противостояние Крис и Эда будило в Чарльзе воспоминания, которые он хотел бы навсегда вычеркнуть из памяти, воспоминания о детстве – о матери и отце. Тогда он не мог принять чью-либо сторону: как и всякий ребёнок, он любил обоих родителей, как бы те с ним ни обходились. Но в том-то и беда, что ребёнком Чарльз Роуленд быть давно перестал, и он избрал другую тактику – ведь он так хотел сохранить Кристалл в их с Эдвином посмертии. Более того – он хотел Кристалл для себя. Он просто хотел её. ...И он подозревал, что рано или поздно Эдвин поймёт, примет и смирится. Таков уж был Эд, каким Чарльз его до нынешнего утра знал.

***

Конечно же, Эдвин понял, принял и смирился. Со временем они с Крис почти подружились, в Лондоне у них появились общие темы, в которых Чарльз ничего не понимал, даже общие плейлисты. И это тоже Чарльз считал это своей (не)маленькой победой. Вот только признание Эдвина... Оно дамокловым мечом на тоненькой верёвочке болталось под потолком агентства – аккурат над их дружбой. Это признание (и неспособность Чарльза не то что ответить на него взаимностью, а хотя бы внятно ответить) всё запутало, добавило непрошеный подтекст там, где его не должно было быть. Сегодня верёвочка наконец оборвалась. Или так ему показалось. Но как быть с обоюдоострым лезвием, со свистом вспоровшим эфир и пробившим в полý их дома портал прямо к самым тёмным тайникам души Чарльза? Он слышал, он чувствовал, как рвётся что-то между ним и Эдвином и как одновременно надрывается нечто у него внутри.

***

Погружённый в себя, Чарльз не обратил внимания на тихий щелчок. Ночная Медсестра материализовалась посреди разорённого агентства во всполохах оранжевого пламени, как и приличествует бесконечной потусторонней сущности. – Что здесь произошло, Роуленд? – обозревая поле брани, спросила она раздражённо. – А?.. – не сразу отозвался Чарльз. – А я... А Эд... – Он решительно не находил слов, чтобы описать события этого утра. – Пóлноте, не утруждайся, – смилостивилась начальница. – Мисс Сёрнейм-фон-сам-Люцифер-не-разберёт-что меня уже просветила. Если тебе любопытно (хотя я вижу, что не слишком), это она меня вызвала – под предлогом, что тебе нельзя оставаться одному. Что ж, она – в кои-то веки – адекватно оценила ситуацию. Чарльзу хватило воли подняться с пола, но вот ответить – на это он сил, увы, не нашёл. – Не хотелось бы напоминать о твоём сошествии во Ад, Роуленд, – начала Ночная Медсестра, медленно продвигаясь к письменному столу, – но ты сам показал мне свои воспоминания, верно? Чарльз отрывисто кивнул и по привычке нервно смахнул упавшую на лоб чёлку. – Тогда позволь осведомиться: за что ты так с Пейном и с собой? – "Чарли" потрогала останки кресла, прицокнула языком и невербальным заклинанием отправила их на ближайшую свалку. – Не понимаю, о чём вы. – Чарльз наконец совладал с голосом. – Серьёзно? – Ночная Медсестра отступила от стола, встала, прислонившись поясницей к высокому подоконнику, и скрестила руки на груди. – Тогда давай проясним ситуацию. Я далека от сентиментальности, Роуленд, подобное мне не по карману. Но когда ты умолял, – она тоном подчеркнула глагол, будто разбирала предложение по составу, – чтобы я открыла тебе портал в Преисподнюю, ты показал мне историю своей любви. Историю вашей с Пейном любви. У меня нет иного слова, чтобы описать то, что я тогда увидела. Ты решил повторить подвиг Орфея, и – в отличие от Эндлесса – тебе удалось вытащить любимого из царства Аида. Мы тебе всем Отделом рукоплескали. Сама Смерть прослезилась! Но дальше? Ты сразу же отшвырнул Пейна от себя, отодвинул на расстояние вытянутой руки. Зачем? За что? Что такого ужасного он успел учинить в Аду, что ты от него отрёкся? – Я никогда не отрекался от Эдвина, – выдавил Чарльз с трудом. "Что она городит?! Чистый бред!" – Ложь! – рявкнула Ночная Медсестра, недобро щурясь. – Почему, если ты от него не отрекался, твой самый близкий человек повторно похоронил себя – на этот раз в работе? Почему в выходные, которые именно он выторговал у Отдела, я неизменно находила его – в унылом одиночестве! – вот здесь? – Она указала на пустую столешницу. Чарльз последовал взглядом за её движением, как будто рассчитывая, что волею Ночной Медсестры на столе материализуется сидящий по-турецки Эдвин. Или ещё что-нибудь столь же сюрреалистическое. – Итак, Чарльз Роуленд, я повторяю вопрос: что такого непростительного совершил Эдвин Пейн, что ты выбросил его из своей послежизни? И не смей мне лгать! Ночная Медсестра провела пальцами по воздуху на уровне глаз, как будто запечатывала зип-лок или застёгивала невидимую молнию. Чарльз сглотнул, хотя горло у призраков не сохнет. – Эдвин признался мне в любви, – выговорил он против воли, неспособный противиться магии бесконечной потусторонней сущности. – А ты – что? – Голос Ночной Медсестры был ровен и лишён даже намёка на эмоцию. – Я сказал, что не могу ответить ему взаимностью, но у нас есть вечность, чтобы во всём разобраться, – под давлением чужой силы Чарльз, как робот, выдавал точные формулировки, не касаясь душой слов, которые произносил. – И-ди-от! – вскричала Ночная Медсестра, воздевая руки к потолку. – Ты отличный сыщик, Роуленд, но какой же ты в жизни (ладно, в пост-бытии!) кромешный идиот! Единственное, что изначально помешало тебе принять посмертие, упокоиться под крылом Бесконечной – так это любовь! Любовь к Пейну! Любовь с первого взгляда! Ты отказался от вечного покоя ради сомнительного удовольствия в его компании гонять нежить по лондонским подворотням! Я всё видела в твоих воспоминаниях! Скажи, что теперь, когда ни Смерть, ни Ад не довлеют над вами, тебе мешает?! Что мешает тебе признать эту любовь – в себе?! Ты разбил сердце Пейну, разбил сердце себе и – до кучи – разбил сердце этой несчастной Сёрнейм-фон-чёрт-знает-что! А мне теперь расхлёбывать эти овсяные сопли! – Вы здесь ни при чём. – Чарльз неосознанно сжал кулаки. – Очень даже при чём! – парировала Ночная Медсестра. – Не далее как этим утром не ты ли вышиб Пейна – полноправного соучредителя, на минуту! – с работы?! Нынче самое высокое... Бесконечное... руководство... – она возвела очи горе и протяжно вздохнула, – требует, чтобы Отдел открыл филиал агентства в США, потому что Пейн имел (не)счастье смыться именно туда! Год назад мне навязали одну призрачную конторку! Теперь – твоими стараниями – у меня их будет две! Я на это не подписывалась, Роуленд! – Простите, что доставили вам неудобства, – ответствовал Чарльз в манере Эдвина – ядовито и без толики сожаления. – Да чтоб тебя!.. – Ночная Медсестра метнулась вперёд и нависла над Чарльзом. – До тебя, что, так и не дошло? – А что именно до меня должно было дойти? – переспросил тот резко. – Да Хоранзон вас всех задери! – тихо выругалась Ночная Медсестра. – Мальчик – Пейн – в тебя влюблён; ты – влюблён в него, но при этом водишь за нос живую девчонку, которая вообще случайно затесалась в ваше и-ди-от-ско-е посмертное уравнение! Ваше детективное агентство разваливается на глазах, ты страдаешь, Пейн страдает, девчонка с непроизносимой фамилией страдает, а всё почему? Потому что ты, Чарльз Роуленд, трус! Что непонятного?! Приберись здесь! Займись полезным делом, если дурная голова покоя не даёт!.. Гневно фыркнув, Ночная Медсестра материализовала веник с совком и рывком пихнула их в руки Чарльзу. – Пока будешь выметать осколки прошлого, подумай над моими словами, – строго наказала она. – Если что, я рядом. Зови. И ду-у-умай. Анализируй, детектив. Всё в твоих руках. И нет, "всё" – это не веник, нечего на него так пялиться, дурень! С этими словами Ночная Медсестра – с высоко поднятой головой, по-видимому, весьма довольная собой – уплыла в коридор.

***

Чарльз потерянно и отрешённо созерцал убогие орудия уборки, которые начальница щедро вложила в его привыкшие к крикетной бите ладони. Он постоял так немного, но затем, ведомый то ли магией Ночной Медсестры, то ли раскаянием, принялся – поначалу неуверенно, робко – сметать глиняные черепки к центру ковра. Чарльзу вспомнился вечер в лавке Дженни Грин. Это было уже после Эстер, после гибели Нико... Едва оправившись от ран, Эдвин поспешил на помощь Дженни – это так в его духе! Они тогда вдвоём – со швабрами наперевес – сражались с последствиями нашествия мстительной ведьмы. Чарльз ссыпáл мусор в чёрный пластиковый мешок, и что-то – какая-то неожиданная потребность в откровенности обуяла его: – Послушай, дружище, – сказал он. – Мы с Кристалл вроде как решили взять паузу... Ну, пока она разбирается со своими воспоминаниями, с прошлым... Эдвин замер и пристально всмотрелся в лицо Чарльза, силясь считать его выражение. В зелёных глазах промелькнуло нечто... неописуемое. Эта вспышка была коротка, и она слишком быстро погасла, чтобы Чарльз успел разобраться и понять, чему именно стал свидетелем... – Я думаю, тебе стóит сказать Кристалл, что ты к ней чувствуешь, – проговорил Эдвин вдруг. Он снова взял швабру и принялся методично сметать бетонную крошку и осколки стекла в кучку. Взгляда на лучшего друга Эдвин более не поднимал.

***

Стоит ли говорить, что Чарльз Роуленд внял совету? Именно с подачи Эдвина, получается, год назад начались их с Кристалл отношения, которые сейчас – нет, не грозили закончиться! – закончились, по всей видимости.

Часть II

В небесах

Преступление – это мотив плюс возможность. "У тебя есть возможность. У тебя миллион возможностей, все возможности на свете в твоём распоряжении, ты же медиум. Ты можешь всякому приказать... Приказать что угодно!" – размышлял Эдвин, стоя подле зеркала. – "Но каков твой мотив? Почему Риза? Почему Нико?.." В Токио пробило полночь. В Лондоне будет четыре пополудни предыдущего дня... И Эдвин Пейн не знал, не знал, в какое зеркало следует выйти... Где он сейчас застанет Кристалл? Если бы... если бы Чарльз не прогнал его, он просто вернулся бы... в агентство. Эдвин, как ныряльщик перед прыжком с вышки, задержал ненужное призракам дыхание, готовясь шагнуть в зеркало: он попробует Кэмден. Возможно, это малодушие, отсрочка... Если Кристалл дома не окажется, ему придётся наведаться в офис, но он ни за что не пойдёт туда – в свой дом, из которого был изгнан, – в первую голову.

***

Квартира в Кэмдене встретила Эдвина мёртвой тишиной. – Кристалл? – на всякий случай позвал он из коридора, уже понимая, что здесь никого нет. Тогда... Короткий зеркальный переход до Сохо – оттуда до агентства рукой подать.

***

– Привет-привет! Кто тут у нас, что тут у нас? О... Эдвин! – воскликнула Мюриэль, пресветлый ангел и хозяйка букинистического магазина в Сохо, радостно хлопая в ладоши. – Давно не виделись! – Добрый день, всеблагая. – Выступая из рамы, Эдвин чопорно поклонился. – Простите, что воспользовался вашим зеркалом без предупреждения. – Ну что ты, Шерлок, я всегда тебе рада! – Тряхнув кудряшками, Мюриэль приложила руку к груди. – Ты придёшь на собрание книжного клуба? В субботу обсуждаем "Тринадцатую сказку" Дианы Сеттерфилд. Такой роман! О-о-о! Эти сёстры, их драма... Я чуть все глаза выплакала!.. – Я постараюсь, всеблагая, – солгал Эдвин; не до книжных клубов ему нынче было. – Приходи, обязательно приходи! – зачастила Мюриэль. – Даже если не дочитал! Тут один мальчик-вампир ко мне повадился... Та-акой умненький, хорошенький, ты просто не представляешь! Твой ровесник, кстати... Мне не терпится вас познакомить! – Я буду очень стараться прийти, всеблагая, если работа не задержит, – ответствовал Эдвин расплывчато. Врёт пресветлому ангелу напропалую, вон до чего докатился. Хорошо, что мёртвые сраму не имут. – Нет покоя силам Добра! – Мюриэль ласково покивала ему. – Именно так, всеблагая. Спасибо, что в очередной раз пропустили меня через ваши чертоги. – Эдвин снова поклонился и направился к выходу из лавки. – Да не за что, Шерлок, чертоги, тоже мне, пылюка одна сплошная! Ты подумай всё-таки насчёт книжного клуба, беседа обещает быть презанимательной: сёстры – это непросто. Безумные сёстры – особенно... – Мюриэль улыбнулась с каким-то потусторонним знанием. Эдвин в третий раз склонился в вежливом полупоклоне и, не позволяя себе задерживаться подле книжных полок, выскользнул в стену букинистической лавки. Ближайшее собрание книжного клуба он точно пропустит – у него нераскрытое дело: он ищет медиума и снежный шарик. Да и Диану Сеттерфилд он даже не открывал. Книжку в яркой обложке малышка Микки утащила...

***

Эдвин Пейн шёл по оживлённым улицам Лондона, аккуратно огибая прохожих. Он сам не заметил, как очутился напротив здания, на чердаке которого располагалось их агентство. Сколько он простоял, созерцая видимую лишь тем, кто связан с миром сверхъестественного, кованую калитку, украшенную витиеватой надписью: "Мёртвые мальчики-детективы", – Эдвин не ведал. Ему отчего-то боязно было поднять глаза на широкое окно на самом последнем этаже, под крышей... В Лондоне было девять утра, когда, повинуясь приказу Чарльза, Эдвин ушёл. Сейчас, как подсказывали уличные часы, едва пробило полшестого, а для него словно годы минули. После семидесяти трёх лет в Аду отношения со времененм у Эдвина были крайне непростые, поэтому – если, конечно, работа не требовала обратного – он не следил за бéгом стрелок и вечными метаморфозами циферблатов. Эдвин Пейн принял как данность, что время для него остановилось примерно в 22:45 тридцать первого октября 1916-го года. Конечно, он был в курсе, какой нынче год и какое число – 29.12.2026, если бы кто-то рискнул сейчас проверить его адекватность незамысловатым вопросом. "Вы ещё спросите, сколько пальцев я вижу!"

***

– И что ж ты застыл, Пейн, будто диккенсовский оборванец под окном работного дома? – Ночная Медсестра, как всегда, была само благодушие. – Добрый день, босс, – ответил Эдвин и, скрывая удивление, покосился на начальницу. Не ожидал он, что "Чарли" знакома с творчеством Чарльза Диккенса. Они стояли почти плечом к плечу на противоположной от агентства стороне улицы, принципиально не смотря друг на друга в открытую. – Если вдруг ты размышляешь, подниматься тебе или нет, то я бы не рекомендовала, – заметила Ночная Медсестра как бы невзначай. – На самом деле, я здесь, чтобы поговорить с Кристалл. Не могли бы вы попросить её выйти? – Что за спешка, Пейн? Опять эта твоя самодеятельность? – начальница Эдвина брезгливо наморщила нос и прищурилась. – Полагаю, я обязан ввести вас в курс дела, босс. – Тот устало прикрыл глаза. – Но информации довольно много, а времени – в обрез. Не откажетесь ли вы пролистать мои записи и просмотреть мои воспоминания? По дороге сюда я всё упорядочил... Ночная Медсестра, по-настоящему изумлённая, вдруг резко повернулась к Эдвину: – Ты сам предлагаешь? Ты?! Ты точно в порядке, мистер "Не лезьте ко мне в голову" Пейн? – Время, босс, – повторил Эдвин тихо. – Я лишь предлагаю то, что нахожу в данной ситуации рациональным. Возмущённо фыркнув, Ночная Медсестра пробормотала: "Козявка какая... рациональная", – но тут же кончиками пальцев (Эдвин против воли отметил длинные, подпиленные овалом ногти и яркий маникюр) затянула в воздухе невидимый зип-лок.

***

– Готова признать, Пейн, ты, скорее всего, не ошибаешься. – Начальница покровительственно сжала предплечье Эдвина. – Я согласна: это, похоже, вконец ошалевший от безнаказанности медиум. Артефакт необходимо изъять, дело Ризы и Нико Сасаки расследовать, как полагается, а обнаглевшую девку – прижать и сдать в соседний Отдел, которым ведает... Не важно, в общем, кто там нынче босс, это – технические детали, после разберёмся. Вот только что мне совершенно не нравится, так это то, как ты всё это время отмалчивался, партизан! Сам сварил зелье, сам рванул в Токио. Ты можешь доверять мне, Пейн! – Ночная Медсестра наконец заглянула Эдвину в глаза. – Как бы я к своему назначению ни относилась, но мы уж год как в одной лодке. Стóит и тебе это запомнить. Отдел бы оказал тебе любую помощь... – Что, вашими молитвами зелье слежения настоялось бы быстрее? – поинтересовался Эдвин язвительно. – Нет, – призналась "Чарли", поджимая губы. – Но каплю крови и Сама не пожалела бы, вот уж поверь. И не пришлось бы тебе связываться с Кошачьим Королём. – Простите за прямоту, босс, но мои отношения с Томасом – это сугубо моё дело, – прервал её Эдвин. – Не мне тебя судить, Пейн, я не Фемида, – парировала Ночная Медсестра. – Я уже высказала Роуленду... Не буду повторять, я своей... вспышкой не горжусь, но вы, вечно шестнадцатилетние, воротите сам Ад не знает что! Кстати, поздравляю с повышением. США – теперь твоя вотчина, детектив. – Что вы хотите этим сказать? – Хочу сказать, Пейн, что, пока ты мотался по Япониям, твой любовник подёргал за нужные ниточки, и Бесконечные дали тебе карт-бланш. Наслаждайся. Эдвин не стал ничего отвечать, но ему ещё острее захотелось поговорить с Томасом по душáм. – Позовите Кристалл, пожалуйста, – попросил он вновь. – Нет здесь её, – бросила Ночная Медсестра. – Мисс Сёрнейм-фон-покусай-её-Милостивые, должна давно быть в Хитроу. Если ещё не вылетела в Порт-Таунсенд. Намеревалась, цитирую: "валяться у Эдвина в ногах и вымаливать прощение". – Что?! – вскричал Эдвин. – Что слышал, – выплюнула начальница. – Дальше сами как-нибудь разберётесь, без моего посредничества. – Мне срочно нужно в аэропорт! Я ввёл вас в курс дела, босс. Постараюсь перехватить Кристалл! – Пренебрегнув политесами, Эдвин кинуся к ближайшей витрине. Начальница что-то говорила про "валяться в ногах", но он вовсе о том не думал. Эдвин Пейн из мёртвого шестнадцатилетнего мальчика снова превратился в бездушную функцию. Ему нужно успеть, пока Кристалл ещё не улетела, иначе они потеряют время! Слишком много драгоценного времени, которое он разучился замечать, не забывая, однако, насколько оно бывает дорого.

***

Эдвин Пейн ненавидел аэропорты: слишком шумно, суетно, людно, слишком – до сих пор! – непривычно, а потому – трудно работать. Он надолго застыл перед табло вылетов, не смея угадать, который из нескольких десятков рейсов выбрала Кристалл. Она ведь могла полететь и с пересадкой где-нибудь в Европе... – Меня та-ак бесят цены на билеты! Всего полтора часа лёту, а они дерут четыреста королевских!.. – разорялась девушка неподалёку. Эдвин, против воли вслушиваясь в чужой монолог, встрепенулся и замер, ловя вёрткую догадку за хвост. Деньги! Откуда у Кристалл деньги?! Насколько ему было ведомо – отчасти со слов Чарльза, отчасти – из редких оговорок коллеги, – Кристалл едва сводила концы с концами. В прошлом месяце они опустошили старую свинку-копилку, долгие годы пылившуюся на полке, чтобы насобирать ей на проездной. И он ещё втайне радовался, что вскоре у них нарисовалось дело, где клиент рассчитался "живыми" деньгами, – Кристалл оплатила аренду квартиры. Эдвин Пейн совершенно не разбирался в современных банковских продуктах, но что-то ему подсказывало: ни один банк не откроет Кристалл – официально безработной – кредит. Что остаётся? Родители?.. Эдвин был в общих чертах осведомлён об "Отцах и детях", точнее – о прочтении коллизии из классической русской литературы на современный британский лад в отдельно взятом семействе Сёрнейм-фон-Ховеркрафтов. Родители Кристалл – миллионеры, меценаты и коллекционеры произведений искусства – вполне могли помочь дочери материально. Но стала бы она их просить? И тут Эдвину наконец пришли на память слова Ночной Медсестры: "валяться в ногах и вымаливать прощение". Тут-то он и понял... Кристалл не просто так спешила вылететь именно в Порт-Таунсенд! Она, скорее всего, "прочитала" офис, или Чарльз рассказал ей что-то, а об остальном она догадалась сама... На секунду Эдвину стало нехорошо, хотя подобное, казалось бы, призракам не по чину. Его разум нёсся вперёд, раскидывая умозаключения по невидимым полочкам: сложные хитросплетения логики, фактов, при- и пост-жизненных знаний и опыта. – У них должен быть частный самолёт, – проговорил Эдвин вслух. – Если у моего отца в 1913-м был личный автомобиль... То сегодня это можно приравнять... Почти то же самое! Ему нужна башня управления, где сидят авиадиспетчеры!

***

Эдвину потребовалось более четверти часа, чтобы отыскать башню, нужный компьютер... И – самое главное – искомый борт. Он опоздал. На его глазах джет Сёрнейм-фон-Ховеркрафтов, расписанный ни много ни мало Бэнкси, выруливал на взлётную полосу. Стоя за плечом авиадиспетчера и пристально вглядываясь в чужой рабочий монитор, Эдвин выхватил блокнот, перьевую ручку и углубился в подсчёты. Прыгнуть напрямик в иллюмиратор взлетающего самолёта? Такого ему за без малого сорок лет детективной практики делать не приходилось. Это было почти как трюк из остросюжетных фильмов, которые так любит Чарльз!.. Не думать о нём, не думать! Считать! Скорость разгона, поправка на ветер, общее направление – слава кому-нибудь, все нужные данные перед ним – на экране! Вот они, координаты... Буквально через секунду они изменятся! Уточнить последнюю цифру про запас – и вперёд! Эдвин подобрался и, набрав побольше ненужного воздуха в давно мёртвые лёгкие, опрометью кинулся в зеркальную стену, отдеяющую авиадиспетчеров от коридора. Что, в общем-то, с ним может случиться? Мёртвому не умирать.

***

На борту родительского самолёта "старая" Кристалл обязательно напилась бы. Она начала бы с "Кристалла" и закончила бы "Финляндией"; с шиком поблевав в туалете, довела бы никакими приколами, казалось, не пробиваемую бортпроводницу до нервного тика, чем потом втайне гордилась бы. Нынешняя же Кристалл достала из сумки библиотечный томик Дианы Сеттерфилд (Эдвин как-то вскользь обмолвился, и ей стало любопытно), пристегнулась в просторном кожаном кресле, как если бы летела на чартере экономклассом, и, вежливо поблагодарив стюардессу за внимание и заботу, скромно попросила бутылку воды. Самолёт неумолимо разгонялся, готовясь оторваться от земли. Кристалл положила книгу на столик и прикрыла глаза.

***

С протяжным "О-о-у-у-ф" Эдвин не слишком изысканно или грациозно приземлился посреди салона. Он быстро спрятал записную книжку в карман пиджака и поднялся. – Кристалл? – позвал он нерешительно. – Эдвин?! – резко отстегнув ремень безопасности, Кристалл вскочила и метнулась к нему. – Получилось... Я тебя нашёл... – Эдвин стоял в проходе между двумя парами роскошных кресел, едва веря своей удаче. – Эдвин... – почти простонала Кристалл. Далее произошло нечто, чего Эдвин никак не мог ожидать; его коллега повалилась на пол, словно на высоте ноги резко перестали её держать, и, сложив ладони, точно кающася католичка перед алтарём, истово забормотала: – Прости меня! Эдвин, умоляю, прости! Клянусь, я ничего не знала! Я бы никогда... тебя так... с тобой так не поступила бы! На глазах Кристалл выступили слёзы. – Прости... прости, я не ведала, что творю, – повторяла она как заведённая. – Я не хотела причинять тебе боль... – Кристалл, прошу, сядь, пожалуйста, – взмолился Эдвин в свой черёд. – Из-за занавески смотрит стюардесса. Ты шокируешь женщину. Сядь. Вот... – Он незаметно подал ей платок. – Вытри слёзы и выслушай меня. Это важно. Кристалл повиновалась. Эдвин опустился в кресло напротив. – Нам не нужно в США, – без преамбул начал он, с изумлением косясь на "Тринадцатую сказку". Эта книга сегодня преследует его, не иначе! – Нам нужно в Токио. Это дело агентства, но какое-то время я вёл его один. То, о чём я хочу тебя попросить, касается Нико и её матери. Я никогда ни о чём не просил тебя, Кристалл, но сейчас готов умолять о трёх вещах сразу: успокой (ради всего святого!) расстроенную стюардессу, "прочитай" меня и разверни этот самолёт... Кристалл перестала всхлипывать. На имени Нико она дёрнулась, словно от пощёчины, и до побелевших костяшек вцепилась в бежевый подлокотник кресла, однако – к чести её следует заметить – не задала Эдвину не единого вопроса. Неловко промокнув глаза, она решительно встала со своего места и направилась к занавеске, отделяющей бортпроводников от салона. – Простите, миз... Джонсон. – Кристалл быстро прочитала фамилию на блестящей овальной плашке, закреплённой на тёмно-синем пиджаке стюардессы. – Я вас, наверное, напугала своим вытьём... Я просто очень боюсь летать... Она спиной ощущала прожигающий джинсовку взгляд Эдвина. – Простите меня, не обижайтесь и не бойтесь. – Глаза Кристалл заволоклись молочно-белой пеленой, когда она, как будто преисполненная сожалений о своём крайне странном поведении, с чётко выверенной долей робости коснулась руки стюардессы. – В салон заходить нет необходимости. Если мне что-то понадобится, я сама вас найду. Отдыхайте. Пусть это будет лёгкий полёт. Вы только сначала попросите пилота посадить нас, где разрешат. Ситуация изменилась, в США нам уже не нужно. Сядем, дозаправимся, договоримся насчёт коридора и полетим в Токио. Ладно, миз Джонсон? В Токио. Это очень важно! Вы меня поняли? – Конечно, мисс Сёрнейм-фон-Ховеркрафт, – ответствовала стюардесса, внезапно просветлев лицом. – Я сейчас же извещу капитана. Милая миз Джонсон пошла к кабине пилотов. Кристалл развернулась к Эдвину: – Ты всё слышал, – шепнула она, проходя мимо. Тот лишь кивнул в ответ.

***

Кристалл дрожащими пальцами свинтила пластиковую крышку и сделала добрый глоток минералки. Её покрасневшие, опухшие глаза вновь были полны слёз. – Мне очень жаль, если ты увидела... нечто, чем при иных обстоятельствах я не осмелился бы с тобой делиться, но на щепетильность и мелочное отстаивание личных границ сейчас нет времени. Медиума – кем бы она ни была – необходимо остановить... – Эдвин смотрел на Кристалл напряжённо, с опаской, словно в руках она держала не бутылку воды, а гранату. – Вот... Это то, что я показал Ночной Медсестре. – Он раскрыл записную книжку на нужном развороте и протянул Кристалл. Та нетвёрдой рукой взяла её и в ответ сказала нечто поразительное: – Покажи браслет. И я хотела бы познакомиться с Микки... Эдвин послушно закатал рукав пиджака. – Думаю, у тебя будет возможность. Микки – прелестный ребёнок. Трагик Мик души не чает в новообретённой дочери. Кристалл осторожно опустила записную книжку на столик поверх томика Дианы Сеттерфилд, так ни строчки и не прочитав, наклонилась вперёд и взяла руку Эдвина. Её ладонь была холодная и слегка влажная, но Эдвин этого, конечно же, не почувствовал. Он, не мигая, следил, как Кристалл водит кончиком указательного пальца по его запястью, и ему стало неловко: за последние часы он потратил слишком много душевных сил и магии, что не могло не сказаться на его облике. – Что это за отметины, Эдвин? – Кристалл подняла на него испуганный взгляд. – Ничего страшного. Посмертные следы, не более того, – поспешил заверить её он. – Они проступают, если я устаю. Я не могу это контролировать. Один из законов пост-бытия. Не обращай внимания. – Это... Это когда тебя?.. Кристалл хотелось спросить, но она явно боялась, а Эдвин не стал запираться: его коллега и так уже увидела достаточно... Одной правдой больше, одной меньше, как говорится. – Это всего лишь следы от верёвок родом из 1916-го. Я немного восстановлю силы – и они исчезнут. – О... Эдвин... – Кристалл закусила губу, стараясь опять не расплакаться; её лицо исказила гримаса страдания. – Всё в порядке, – выговорил тот ровно, недюжинным усилием воли заставляя себя не отнимать руки. Кристалл вдруг вскочила и рванулась к нему. – Поднимись. Эдвин покорно встал. Он привык к стилю общения Кристалл, к тому же манеры, которые линейкой вбили в него ещё при жизни, не позволили ему противиться просьбе леди. Кристалл крепко обняла Эдвина, пряча лицо между лацканом его пиджака и белоснежной тканью рубашки. – То, через что тебе пришлось пройти... Это ужасно, – пробормотала она ему куда-то под ключицу. – И весь этот год ты был один. Прости меня... – в который раз повторила она. – Я полагаю, ты успела "прочитать" что-то в агентстве, – скорее уточнил, чем спросил Эдвин, озвучивая догадку. – Всё. И даже зеркало, – призналась Кристалл срывающимся голосом. ...И тогда Эдвин обнял её в ответ, склоняя голову и прижимаясь подбородком к кудрявой макушке. – Прости, прости, прости... – вновь принялась всхлипывать Кристалл. – Перестань, пожалуйста. – В тоне Эдвина звучала едва скрываемая горечь. – Мне нечего прощать, ты ни в чём не виновата. Ты не могла знать! Откуда?! – Он чуть отстранился, стремясь заглянуть Кристалл в глаза. – Пойми, я не хотел, чтобы ты знала. Я не хотел, чтобы кто бы то ни было знал. Мои чувства – это только моё бремя. – Это такой бардак! – Кристалл уже не сдерживала эмоций. – Такой бардак! – Это жизнь. Или послежизнь в моём случае, – заметил Эдвин философски. – Но соглашусь: она бардачна в любой ипостаси. – В кои-то веки ты со мной согласен... – Продолжая обнимать Эдвина одной рукой, другой Кристалл дотронулась до его щеки, не позволяя отвести взгляд. – Не лукавь. Я часто с тобой соглашаюсь. – Эдвин попытался улыбнуться: получилось не слишком убедительно. – Чарльз любит тебя, – сглотнув комок в горле, выговорила Кристалл наконец. – Любит так, как меня никогда не любил и не полюбит. Когда ты ушёл, он в агентстве всё в клочья разнёс! От офиса одни руины остались! Потому что ты ушёл! – Мы не будем говорить о Чарльзе. Никогда. – Эдвин нахмурился. Слова Кристалл его подкосили, но он не мог позволить себе слабость. Все сантименты – потом... – Ты и я – мы о нём говорить не будем. Но ты не должна себя ни в чём винить. Я скажу это один раз, Кристалл. Один раз, чтобы все точки встали над причитающимися им "i". Год назад Чарльз ясно дал понять, что не может ответить мне взаимностью, и я принял его ответ. На этом всё. – Ты меня не ненавидишь? – спросила Кристалл потерянно. – Когда дело касается тебя, я испытываю сложную гамму эмоций. – На этот раз искренняя улыбка Эдвину почти удалась. – Иногда, буду честен, ты меня страшно раздражаешь. Но ненависти нет. Даже близко нет. Я тобой дорожу. Кристалл неловко, по-девчоночьи чмокнула Эдвина в щёку. – Ты тоже мне дорог, – проговорила она серьёзно. – И я боюсь потерять тебя. Как друга. – Мне казалось, мы отлично ладим. – Эдвин чуть приподнял бровь. – Уверен, мы будем ладить и впредь. Его так и подмывало добавить: "Если ты не станешь лишний раз лезть ко мне в душу", – но, как и в октябре, Эдвин вовремя прикусил язык.

***

Стюардесса сообщила, что единственный аэропорт на пути следования, готовый их принять, – Нарсарсуак в Гренландии. Эдвин и Кристалл устроились в соседних креслах, волшебной кнопочкой под подлокотником превращённых в подобие дивана, и коротали оставшиеся часы полёта за обсуждением "Дела о пропавшем снежном шарике". Укрывшись пледом, Кристалл обессиленно опустила голову Эдвину на плечо и смежила веки. ...Они строили гипотезы, обменивались идеями, но постоянно упирались в то, что без чёткого мотива не могут понять действий медиума. – Надо проверить окружение Ризы, – внезапно проговорила Кристалл, встрепенувшись. – Возможно, она чего-то не помнит. – Или недоговаривает... – протянул Эдвин, не переставая переносить результаты их импровизированного мозгового штурма на свежий – песочно-бежевый – лист своей драгоценной записной книжки. – Но сначала ты должна с ней увидеться. Пока мы здесь... в небе – мы бессильны. У нас есть ещё пара часов так называемого безвременья. Я бы рекомендовал тебе поспать. – Да, наверное... – Кристалл надсадно вздохнула. – А в Гренландии?.. – В Гренландии я найду зеркало. Погляжу на глобус в Порт-Таунсенде. Оттуда – сразу же в Токио. Буду ждать тебя там. – В самолёте полно зеркал... – предложила Кристалл. Эдвин заложил записную книжку ручкой и неосознанно потёр багровую полосу на запястье. – Сейчас мне не хватит сил. – Ему неприятно было признаваться в слабости, но перспектива на неопределённое время затеряться в зеркальном коридоре улыбалась ему ещё меньше. – Можешь считать, что я охраняю твой сон. Кристалл хмыкнула и слабо улыбнулась. Когда она уснула, Эдвин разрешил себе поблекнуть. Он тоже чертовски устал. И он всей душой болел. Без малого сорок лет пост-бытия, их агентство, их дом... Такими трудами выстраданная безопасная гавань... Если верить Кристалл (а Эдвин не находил причин ей не верить), Чарльз там всё уничтожил. Эдвин Пейн не сожалел о гибели драгоценных магических артефактов; даже редких гримуаров, всей их библиотеки ему было не жаль... Он мог думать лишь об одном: что заставило Чарльза?.. И если бы он так легко не ушёл... Изменило бы то что-нибудь?