Вдвоем в полумраке

Тишина. Тишина была привычна и от того ужасна. Не столь угнетала , но для Шадоу Милка этот покой казался слишком плотным, похожим на прозрачную, застывшую смолу. Солнечные лучи лениво пробивались сквозь высокие витражи, расчерчивая паркет золотистыми полосами. В воздухе пахло старой бумагой, сухими травами и неизменной ванилью. Они сидели в уединённом углу у одного из стрельчатых окон . Зверь сидел в глубоком кресле, подперев голову рукой. Ванила сидел рядом , положив голову ему на плечо. Из-за ближайшего книжного стеллажа бесшумно вышла молодая служанка с охапкой свежих пергаментов. Увидев их, она на мгновение замерла, явно не ожидая застать здесь короля в компании своей пассии . Но её замешательство длилось лишь секунду. Она почтительно склонила голову, прижав бумаги к груди. - Прошу прощения, Ваше Величесто и... Господин Зверь Обмана . Доброго вам вечера. Я не помешаю? Я быстро , мне только по полочкам всё разложить... Ванила мягко улыбнулся ей: - Всё в порядке. Мы просто отдыхаем, ты нам совсем не мешаешь - его голос звучал тихо и умиротворяюще. Спокойно . Милк медленно повернул голову, провожая служанку взглядом, и едва заметно, утомлённо закатил глаза. И как Ванила после столь долго дня сохраняет это свое дружелюбие для зверя до сих пор загадка. Служанка быстро и тихо прошла мимо, стараясь шуршать бумагами как можно тише, и скрылась в глубине библиотеки. Ванила перевёл взгляд на возлюбленного. Он заметил, как Милк проводил девушку глазами, как его пальцы на мгновение сжались на подлокотнике. Зверь выглядел так, словно ему не хватало воздуха в этих величественных, но всё же замкнутых стенах. - Устал? - негромко спросил Ванила, наклоняясь чуть ближе . Милк тихо фыркнул, не желая разговаривать . Ванила провел указательным пальцем по его плечу: - Давай уйдём отсюда - предложил он, и его глаза блеснули мягким золотистым светом - Прогуляемся. В королевском саду сейчас тихо, солнце почти зашло. Там никого нет, только деревья и прохладный воздух. Что скажешь? Милк посмотрел на его протянутую ладонь, затем на лицо Ванилы - спокойное, преданное, готовое защитить его от любого дискомфорта. Милк почувствовал, как внутри него медленно отступает глухое раздражение, уступая место какому-то странному, щемящему чувству благодарности. Он поднял руку и нервно, судорожно почесал бледную кожу на шее у самого воротника , тихо вздохнул, плечи наконец расслабились : - Пошли. Твои вонючие цветы всё-таки лучше, чем этот склеп из старой бумаги. Ванила снова улыбнулся,крепко сжимая пальцы Милка в своей тёплой ладони. ... Лампа у тумбочки бросала ровный круг света , а все то , что было за ее пределами растворялось в темноте. На кровати с одной стороны развалился зверь , в ожидании, когда Пьюр закончит переодеваться и вернётся к нему . Про себя Милк подметил : выступающие ребра Ванилы перестали быть столь заметными . Неужели король прибавил в весе , под строгим , почти диктаторским надзором зверя ? Из головы не выходил недавний диалог. Зверь , не особо думая бросил: - Ты доверяешь своему народу? Вопрос прозвучал резко, как будто слово "доверие" было заострено и кинулось прямо в центр комнаты. Ванила на мгновение застыл. В сознании Пьюра вопрос даже не имел смысла : - А как иначе? - спросил он после паузы - Любой народ должен любить своего короля . Взгляд зверя , который так часто был только насмешкой, на долю секунды потемнел. Действительно , вопрос идиотский. Ещё более по идиотски было задавать его Ваниле. Древний это почувствовал . Вопрос точно был связан с вечерним визитом служанки в библиотеку: - Хочешь поговорить?- наконец повернулся к нему древний. Милк молчал. Сначала было слышно только, как горчит воздух, когда человек пытается проглотить слова, которые не хочется выпускать. Он смотрел куда‑то вдаль, словно вновь глядел на поле боя, где не было ни славы, ни праведных линий - лишь темнота и нужда. Сердце билось где то в горле , а напряжение повисло в воздухе . Говорить? Или не говорить? Ведь в прошлый раз он выбрал говорить - и стало легче. Пьюр терпеливо ждал.Он понимал: сейчас нужен не напор, не указание , а терпение. Он сидел, твердо опираясь на постель, и позволял тишине роздаться между ними. Он видел, что Милк ищет себя в словах, как кузнец ищет искру в железном куске: - Если хочешь , то можешь рассказать - продолжил Ванила - но только если хочешь. Я хочу понять тебя, а не судить. Зверь глубоко вдохнул. Казалось, за все эти годы он научился говорить о многом , но о себе - о том, что было до всех титулов и криков - нет. Он повернул голову к окну, подтягивая колени к груди и утыкаясь в них подбородком. Его длинные синие пряди упали вперед, полностью скрывая лицо от взгляда Ванилы. Когда он заговорил, его голос изменился. В нем не осталось ни капли той ленивой, издевательской интонации, которую он так усердно практиковал каждый день перед зеркалом. Голос был сухим, плоским и каким-то бесцветным, словно Милк читал скучный отчет о чужой, давно забытой жизни: - Какая глупость. Ты действительно думаешь, что если ты - Источник Знаний, то они смотрят на тебя как на бога? Нет, Нилли. Они смотрят на тебя как на колодец. Из которого можно бесконечно черпать воду, не задумываясь о том, откуда она там берется. И им плевать, если этот колодец однажды высохнет. Они просто начнут злиться, что ведро бьется о сухое дно. Ванила молчал. Он чувствовал, как внутри него всё сжимается от нехорошего предчувствия. Он придвинулся чуть ближе, но не стал снова протягивать руку, понимая, что сейчас любое лишнее движение может заставить зверя замолчать навсегда. - Я вел их - продолжал Милк, уставившись в темное стекло окна, за которым качались верхушки садовых деревьев - Я отвечал на их вопросы. Я копался в их грязных, мелочных тайнах, взвешивал их ложь и их правду. Каждый день. Сотни лет. Моя голова была забита их страхами, их завистью, их ничтожными желаниями. И в какой-то момент… этот Источник просто начал ломаться. Я устал, Нилли . Смертельно устал. Я просто хотел, чтобы они ушли. Чтобы они оставили меня в покое хотя бы на один чертов день. Хотел тишины. Милк сделал тяжелый, судорожный вдох , погружаясь в бездну воспоминаний , словно в ледяное озеро без дна: - И тогда я начал врать - на губах Милка появилась бледная, горькая ухмылка, которую Ванила не видел, но отчетливо почувствовал по изменению его тона - Сначала по мелочи. Давал им те ответы, которые они хотели услышать, лишь бы они поскорее убирались из моего замка. Потом - больше. Я создавал для них красивые, удобные иллюзии. Я лгал им прямо в лицо, глядя своими честными, всеведущими глазами. И они верили. Они радовались моей мудрости, пока… пока вся эта конструкция не рухнула. Ванила подался вперед, его сердце бешено заколотилось о ребра: - Что случилось? Они... они узнали? Милк медленно повернул голову. Из-под белой челки на Ванилу посмотрели абсолютно пустые, темные глаза. В них не было слез, но в них было столько древней, выжженной боли, что Ваниле на секунду стало трудно дышать: - Правда всегда выходит наружу, Нилли. Особенно когда ты сам - Источник Истины - сухо ответил зверь - Они поняли, что их великий оракул водит их за нос. Поняли, что те решения, которые они принимали, основываясь на моих словах, были построены на лжи. И знаешь, что произошло дальше? Наше великое, просвещенное общество… весь этот "мой народ" , который еще вчера пел мне хвалебные гимны и целовал ступени моего храма, в один день превратился в дикое, голодное стадо. Он замолчал на секунду, его дыхание стало более частым, прерывистым. Пальцы на коленях побелели от напряжения: - Они не стали слушать оправданий - прошептал зверь , голос сорвался на хрип - Им не нужен был уставший бог. Им нужен был виновный. Они ворвались в святилище. Разбили мои труды , сожгли мои архивы… А меня… меня они просто выволокли на площадь перед храмом. За волосы . Думал - с меня скальп снимут быстрее , чем дотащат. Ванила почувствовал, как к горлу подступает холодный, удушливый ком. Он непроизвольно прижал ладонь к груди, там, где под кожей билось его собственное, испуганное сердце. - Меня тащили… тащили по камням площади к эшафоту, который они успели построить прямо под окнами моего разрушенного святилища. Они построили гильотину. Из моих же священных деревьев. Милк внезапно замолчал. Его челюсть плотно сжалась, а губы посинели. Он уставился в одну точку на полу, зрачки расширились, заполняя почти всю радужку. Ванила испуганно подался вперед, протягивая руку, чтобы коснуться его плеча, позвать, вернуть его из этого ужасного воспоминания - Шадоу - прошептал он - Все это в прошлом. Всё закончилось. Но Милк его не слышал. Он полностью застыл. Его тело оцепенело, дыхание перехватило, а грудная клетка замерла, не делая ни вдоха, ни выдоха. Он словно заново переживал ту самую секунду - холодное лезвие над шеей, дикий, улюлюкающий рев толпы, которая еще вчера молилась на него, и то тотальное, сокрушительное предательство тех, ради кого он жил. Он замер, не в силах больше произнести ни единого слова, запертый внутри собственного невыносимого, выжженного прошлого. Золотистый свет свечи в покоях Ванильного замка окончательно померк в глазах Милка, уступая место другому - резкому, слепящему, беспощадному солнцу его собственного прошлого. Воздух вокруг него мгновенно изменился. Он больше не чувствовал запаха лаванды и сухих трав; теперь его легкие забивала удушливая гарь, пыль разбитого мрамора и тяжелый, солоноватый запах испарины сотен разгневанных тел. ... Великое Святилище Знаний , когда-то бывшее тихой обителью мудрости, содрогалось от ударов. Тяжелые створки из белого дерева, украшенные золотой резьбой, прогибались под тяжестью тарана. Снаружи стоял гул. Это не был рев диких зверей - это был гул человеческой толпы, которая еще вчера стояла на коленях перед этими самыми дверями, умоляя своего Источника о совете, о капле истины, о благословении на жизнь. Милк - тогда еще величественный, сияющий Источник Знаний - стоял посреди своего полуразрушенного архива. На нем были длинные, черные одежды, расшитые золотистыми нитями. Его волосы, тогда еще аккуратно уложенные, падали на плечи мягкими волнами. В руках был посох с соулджемом. Но знания больше не имели значения. Чертежи, астролябии, древние свитки - всё это летело на пол, растаптываемое его собственными слугами, которые первыми предали своего господина, открыв боковые проходы для разъяренной черни. - Лжец! - крик разорвал воздух вместе с треском ломающегося дерева. Тяжелые двери святилища наконец рухнули, подняв облако вековой пыли. В пролом хлынула толпа. Это были его люди. Ученые, торговцы, простые горожане, чьих детей он лечил своими знаниями, чьи споры он разрешал веками. Теперь их лица были искажены слепой, звериной яростью. В их руках были факелы, тяжелые косы, камни и цепи. - Он врал нам! - кричал впереди стоящий старик, которого Милк когда-то спас от голодной смерти, дав точный расчет урожая - Всё, что он говорил - ложь! Он кормил нас сказками, чтобы мы не мешали ему спать в его золотой башне! Спать? Какая глупость . Как будто Источник хоть когда-то спал больше пяти часов. Какое грубое невежество. - Знания ! Они все фальшивые! Он сам выдумывал наши судьбы! - вторил ему молодой писец, бывший ученик Источника, с наслаждением швыряя под ноги тяжелый стеклянный сосуд . Стекло разлетелось со звоном, осколки едва не полоснули по лодыжкам, но добродеятель даже не шевельнулся. Источник Знаний стоял неподвижно, его лицо было мертвенно-бледным. Он не пытался защищаться. Его магия - чистая магия истины - не была создана для убийства его собственных "детей". Он лишь смотрел на них своими "всевидящими" глазами, в которых застыла смертельная, выжигающая душу усталость. Он действительно врал им. Но он врал потому, что его голова раскалывалась от их бесконечной, мелочной боли. Он просто хотел тишины. Хотел хоть немного покоя. Но толпа - не люди. Толпа не прощала усталости своим богам - А ну иди сюда, фальшивка! - огромный, грубый кузнец с закопченным лицом протиснулся сквозь толпу. Он не стал размениваться на церемонии. Он занес тяжелую, мозолистую руку и со всей силы ухватил Источника за его длинные, ухоженные волосы прямо у самого затылка. Резкий, страшный рывок назад заставил добродеятеля вскрикнуть от неожиданной боли. Его голова неестественно запрокинулась, шея хрустнула. Кузнец дернул сильнее, увлекая его за собой и заставляя Источника упасть на колени прямо на острые осколки разбитых стеклянных приборов. - Вставай! Вставай, лжец! - ревела толпа, обступая его со всех сторон. Кто-то плюнул ему в лицо, кто-то пнул тяжелым сапогом под ребра, заставляя согнуться пополам. Кузнец не отпускал его волосы. Он намотал длинные голубо-синие пряди на свой кулак и поволок Источника к выходу из святилища. Голова горела так, словно с него заживо сдирали кожу. Каждый шаг по неровным каменным плитам отдавался в мозгу невыносимой, пульсирующей вспышкой. Его одежды мгновенно испачкались в пыли и копоти, они рвались о выступы мраморных колонн, обнажая бледную, покрытую первыми ссадинами кожу. - Пустите… - хрипел Источник, пытаясь ухватиться руками за запястье кузнеца, чтобы хоть немного ослабить натяжение волос - Пожалуйста… я… я объясню… Но его голос тонул в этом безумном, торжествующем реве сотен глоток. Его не хотели слушать. Им нужен был его позор. Его падение. Они выволокли его на широкую парадную лестницу. Солнце ударило по глазам, ослепляя, заставляя жмуриться и плакать. На огромной площади перед храмом собрался весь город. Сотни людей. И все они смотрели на своего Источника, которого волокли по ступеням за волосы, как упрямое животное на убой. - Посмотрите на нашего "бога"! - кричал кузнец, периодически дергая Источника за волосы вверх, чтобы показать толпе его окровавленное, испуганное лицо - Разве может бог быть таким жалким?! Толпа взрывалась улюлюканьем и свистом. В добродеятеля полетели камни, комья грязи и гнилые овощи. Один из тяжелых камней попал ему прямо в висок, рассекая кожу. Темная кровь потекла по щеке, заливая глаз, но кузнец продолжал тащить его дальше, вниз по ступеням, прямо к центру площади. Там, где когда-то стоял прекрасный фонтан Истины, теперь высилось чудовищное деревянное сооружение. Гильотина. Ее построили наспех, всего за несколько часов, но она была прочной. Тяжелое, косое лезвие из холодного железа тускло поблескивало на солнце, подвешенное на толстых канатах у самого верха массивных столбов. Под лезвием темнела деревянная плаха со специальным вырезом для шеи. Источник похолодел. Паника, настоящая, первобытная паника затопила его разум, вытесняя всю его вековую мудрость. Он забился в хватке кузнеца, пытаясь вырваться, его ногти скребли по каменным плитам площади, оставляя на них кровавые следы: - Нет! Нет! Отпустите меня! - кричал он, и его голос сорвался на безумный, отчаянный хрип - Я верну вам истину ! Я всё исправлю! Но толпа лишь смеялась над его страхом. Его мольбы приносили им почти физическое удовольствие. Они увидели, что тот, кто веками казался им высшим существом, сейчас боится смерти так же сильно, как и самый последний нищий в их трущобах. Кузнец взтащил его по деревянным ступеням эшафота. Запах свежей сосновой стружки и сырого дерева ударил Милку в нос, смешиваясь с запахом собственной крови. Его грубо швырнули на колени перед плахой. - Твое время вышло, Источник Знаний - проговорил судья в черной мантии, стоявший рядом - Твоя ложь отравила наш разум. Твоя истина оказалась гнилью. За преступления против своего народа ты приговариваешься к смерти. - Я хотел как лучше! - кричал Источник , его лицо было испачкано в грязи и крови, слезы градом катились из глаз, размывая копоть на щеках. Он судорожно цеплялся пальцами за край деревянного эшафота, пока его голову силой укладывали на холодное, пахнущее сосной углубление плахи - Вы просили слишком многого! Вы задушили меня своими вопросами! Вы не понимаете! Вы слишком тупы, что бы понять! Кузнец навалился на его спину, прижимая его тело к доскам, а тяжелый деревянный воротник гильотины с глухим стуком опустился сверху, намертво зажимая его шею. Источник оказался заперт. Он не мог пошевелиться. Всё, что он видел перед собой - это деревянный помост, усыпанный опилками, и грязные сапоги палача всего в нескольких дюймах от его лица. А сверху, прямо над его затылком, висело тяжелое, холодное железо. - Эй палач! - раздался громкий, торжествующий голос судьи - Руби канаты! Пусть истина восторжествует! Толпа взревела в едином, безумном экстазе. Палач медленно подошел к рычагу, натягивающему канат. Источник зажмурился. Он перестал кричать. Всё его существо сжалось в одну единственную, ледяную точку ожидания удара. Он слышал, как скрипит дерево под тяжестью палача, слышал, как свистит ветер в верхушках столбов, и ждал… ждал, когда этот кошмар наконец-то закончится. ... Площадь опустела быстро. Дождь, начавшийся сразу после заката, хлынул сплошной холодной стеной, мгновенно смывая праздничное возбуждение толпы. Люди, еще час назад улюлюкавшие и швырявшие камни в поверженного Источника Знаний, теперь спешили укрыться в своих сухих, теплых домах. Никому не хотелось мокнуть под осенним ливнем рядом с эшафотом, на котором остывало тело их бывшего божества. Лезвие гильотины, тяжелое и темное от крови, застыло в нижнем пазу. У подножия деревянного помоста, прямо в дорожной грязи, наполовину засыпанная мокрыми опилками, лежала голова Источника. Его лицо, испачканное копотью и кровью из рассеченного виска, было повернуто набок. Длинные волосы намокли и облепили щеки, напоминая грязные водоросли. Но самое страшное было в том, что его глаза были открыты. Зрачки медленно двигались. Источник всё видел. Он видел размытые очертания пустой площади, видел струи воды, стекающие по ступеням эшафота, видел, как серое небо окончательно чернеет, затягиваясь ночным мраком. Его разум не угас. Смерть, которая должна была принести долгожданную тишину и избавление от бесконечного гула чужих мыслей, не пришла. Почему так? Неужели даже после смерти ему не будет покоя? В его отсеченной голове по-прежнему роились остатки знаний - бесполезные формулы, траектории звезд, рецепты лекарств и… бесконечная, оглушительная пустота. Почему ? - эта мысль билась в его сознании, медленная, вязкая, как остывающая кровь. Почему он все ещё мыслит ? Почему темнота не забирает его? Но магия ведьм, создавших его как вечный, совершенный инструмент познания, держала его сознание мертвой хваткой. У него не было права умереть. Даже когда его шея была перерублена пополам. Наверху, на деревянном помосте, лежало его тело. Темные одежды, расшитые золотом теперь полностью пропитались тяжелой, темной влагой. Они облепили худую грудь, которая больше не поднималась от вдохов. Руки безвольно раскинулись в стороны, пальцы слегка подогнулись. Рядом с ним начала собираться стая ворон . Они каркали , чистили пёрышки , ожидая , когда тот окончательно перестанет шевелится и они смогут как следует полакомиться. Прошло несколько часов. Дождь усилился, превращая площадь в сплошное грязное месиво. Холод проникал под кожу, но Источник больше не чувствовал физической боли - только этот неестественный, разделенный надвое кошмар. Он чувствовал грязь на своей щеке и одновременно чувствовал жесткое дерево плахи, на котором покоилось его тело. Вдруг в темноте ночи раздался тихий, влажный шорох. Пальцы на правой руке тела, лежащего на эшафоте, судорожно дернулись. Один раз. Другой. Затем запястье медленно, со скрипом согнулось. Тело, лишенное разума, ведомое лишь заложенной в него древней магией ведьм, начало шевелиться. Движения были неестественными, ломаными, словно у деревянной марионетки, которой кукловод натягивает нити невпопад. Тело медленно приподнялось на локтях. С его плеч стекали струи дождевой воды, смешанной с кровью. Оно не могло видеть, у него не было глаз, но оно знало, где находится его недостающая часть. Оно повернулось к краю помоста. Милк смотрел на это снизу, из грязи. Он видел, как его собственное обезглавленное тело медленно, неуклюже сползает с эшафота. Ноги неуверенно нащупали ступени, скользя по мокрому дереву. Одно неверное движение - и тело покатилось вниз, тяжело рухнув в грязь прямо у подножия помоста. Оно не поднялось сразу. Оно лежало в луже несколько минут, словно собирая остатки сил, а затем медленно поползло на коленях, опираясь на дрожащие руки. Пальцы слепо шарили по мокрой траве и опилкам, разгребая грязь в поисках головы. "Нет… не надо… - мысленно кричал он, глядя, как его собственные бледные руки приближаются к нему - Оставьте меня так. Пусть меня съедят птицы. Пусть я сгнию. Я не хочу возвращаться. " Но тело не слушало. Холодные, испачканные в глине пальцы коснулись его щеки. Он почувствовал этот жест - как будто чужая, мертвая рука ласкает его лицо. Пальцы скользнули выше, нащупали мокрые волосы. Тело медленно подняло его голову из грязи. Мир вокруг него качнулся, переворачиваясь. Он увидел площадь с высоты человеческого роста, увидел свое собственное плечо, покрытое грязными разводами, свою собственную разрубленную шею . Уродливое, совершенно уродливое, кровавое зрелище , напоминающее скорее гадкий свиной обрубок , чем что-то божественное. Руки тела подняли голову выше, удерживая ее перед собой на уровне груди, словно какой-то жуткий трофей. Затем тело опустилось на колени. Дрожащие руки медленно, с пугающей точностью поднесли голову к обрубку шеи. Раздался тихий, влажный хруст. Кожа, мышцы, перерубленные сосуды и нервные окончания соприкоснулись. В ту же секунду сине-фиолетовая магия , спавшая в его крови, вспыхнула изнутри, заставляя всё его существо содрогнуться от невыносимого, жгучего жара. Плоть срасталась мгновенно. Волокно за волокном, сосуд за сосудом смыкались, склеиваясь магической силой. Источник резко открыл глаза и судорожно, со свистом втянул в мертвые легкие холодный ночной воздух. Его грудная клетка резко поднялась. Из горла вырвался хриплый, удушливый кашель - он отплевывался от грязи и дождевой воды, которая забила ему рот. Он упал вперед, упираясь ладонями в мокрую землю. Его шея горела так, словно ее обмотали раскаленной проволокой с шипами , но пальцы, скользнувшие по бледной коже, не нашли ничего. Ни шва. Ни рубца. Только идеально гладкая, холодная поверхность. Он был цел. Он снова был жив. Плевать какая именно сила не дала ему умереть , совершенно плевать . Он сидел на коленях посреди пустой, темной площади под проливным дождем. Вокруг него валялись сожженные свитки и разбитые стекла. И в этой абсолютной, мертвой тишине, нарушаемой лишь стуком капель по крышам, он отчетливо понял, что его прежняя жизнь закончена. Людям не нужна была его истина. Им нужна была сладкая, успокаивающая ложь. ... Дрожь в теле Милка постепенно утихала. Он сидел на кровати, тяжело опираясь руками о матрас, и его взгляд медленно возвращался в реальность покоев Ванильного замка. Ванила по-прежнему сидел рядом .Его руки дрожали на плечах Милка, он слышал этот рассказ, чувствовал эту древнюю, выжженную боль, и его собственное сердце разрывалось от невозможности исправить то, что произошло сотни лет назад: - Птенчик.. - тихо, сдавленно произнес Ванила, прижимаясь лбом к его колену - Мне так жаль… Мне так жаль, что тебе пришлось… что ты прошел через это один. Милк медленно опустил взгляд на его золотистую макушку. На его губах снова появилась едва заметная, но теперь совсем не злая ухмылка: - Не нужно жалости, Нилли - тихо сказал он - Тот Источник умер в грязи. А я… я здесь. С тобой. И твоя правда мне по-прежнему не нужна. Но твоё тепло… - он замолчал на секунду, притягивая короля чуть ближе - Твоё тепло мне, кажется, всё-таки необходимо. Ванила сидел неподвижно, его пальцы всё еще слабо касались шеи Милка, словно пытаясь убедиться, что под теплой кожей бьется живой пульс, а не пустота. В его ушах всё еще стоял жуткий, влажный хруст срастающейся плоти из рассказа Милка, а перед глазами плыли образы безлюдной, залитой холодным дождем площади. Ужас, чистый и леденящий, медленно расползался по его груди. Но это был ужас не перед Зверем Обмана. Это был страх перед той бездонной, слепой жестокостью, на которую оказались способны самые обычные, правильные люди. Внезапно в голове Ванилы, как кусочки разбитого зеркала, начали складываться воедино все те странности в поведении Милка, которые раньше казались ему лишь проявлением его несносного, капризного характера. Он вспомнил, как зверь кривил губы в брезгливой ухмылке, когда они проходили мимо слуг, низко склонявших головы в поклоне. Вспомнил, с каким ледяным, почти овеществленным презрением тот смотрел на горожан, приветствовавших своего короля на рыночной площади. Ванила раньше думал, что это просто высокомерие Зверя, который считает обычных людей низшими существами. Но теперь… теперь он понял: - Шадоу - шепотом, сорвавшимся на хрип, произнес Ванила. Он убрал руку с его шеи, но не отстранился, заглядывая в глаза Милка с какой-то новой, болезненной остротой - Твоё презрение к моим подданным... Из-за этого ты так на них смотришь? Милк медленно отвел взгляд, его плечо едва заметно дернулось . Он хмыкнул, но в этом звуке не было привычной издевки - только глухая, застарелая горечь. - А как мне на них смотреть, Нилли? - тихо спросил Милк, уставившись на свои длинные пальцы - Ты думаешь, твои благородные горожане сделаны из другого теста? Думаешь, эти милые горничные, которые так почтительно расправляют тебе простыни, или твои верные стражники - особенные? Нет. Они любят тебя, пока ты даешь им тепло. Пока твой соулджем освещает их маленькие, уютные домики. Но стоит твоему свету хоть раз дрогнуть… Стоит тебе совершить одну ошибку, которая разрушит их удобную жизнь - и они построят для тебя точно такую же плаху прямо перед этим замком. Из твоих драгоценных ванильных деревьев. И те же самые руки, что сегодня бросают тебе под ноги цветы, будут натягивать канат гильотины. Ванила судорожно вздохнул. Он хотел возразить, хотел защитить свой народ, сказать, что они добрые, что они другие - но слова застревали в горле. Он не мог спорить с тем, кто прошел через этот ад физически. Он не мог сказать "ты не прав" существу, которое держало в руках собственную отрубленную голову под проливным дождем. - Мне иногда страшно за тебя - вдруг признался Милк, и его голос прозвучал так тихо и беззащитно, что у Пьюра перехватило дыхание. Ванила больше не мог этого выносить. Вся эта тяжесть, вся эта многовековая боль, скопившаяся между ними, казалась сейчас слишком огромной для одной маленькой комнаты. Он подался вперед и крепко, отчаянно обнял Милка, утыкаясь носом в его плечо. Он прижал его к себе так сильно, словно пытался своим телом защитить Зверя от всех палачей прошлого и будущего. - Я никому не позволю сделать это с собой или тобой - шептал Ванила - Я не позволю никому… никто больше не причинит тебе вреда, я обещаю. Милк замер на секунду. Его тело по привычке напряглось, готовое оттолкнуть, высмеять эту внезапную нежность, защититься от нее привычным цинизмом. Но тепло Ванилы, его искреннее, рвущееся наружу отчаяние и этот родной запах ромашки и ванили оказались сильнее его барьеров. Зверь медленно, со вздохом опустил голову на плечо короля. Его длинные руки уверенно и крепко обхватили Ванилу за спину, притягивая его ближе, утыкаясь носом в его золотистые волосы. Они сидели, тесно сплетясь телами, и в этом объятии не было места для их прежней войны. - Знаешь… - тихо, почти беззвучно пробормотал зверь прямо Ваниле в шею. Его дыхание было теплым и ровным - Твои древние друзья по-прежнему считают меня чудовищем. И они правы. Во мне много тьмы, Нилли. Но когда я здесь, в этих покоях… когда ты так держишь меня… мне кажется, что я могу забыть про ту площадь. Рад, что ты рядом. Действительно рад. Ванила слабо улыбнулся сквозь слезы, чувствуя, как его сердце наполняется такой огромной, щемящей нежностью, что ему стало трудно дышать. Он чуть отстранился, но не разорвал объятий. Его ладони ласково легли на щеки Милка, заставляя Зверя посмотреть на него. Ванила потянулся вперед и очень нежно, бережно чмокнул Милка в бледный лоб, прямо между аккуратными бровями. Его губы задержались на его коже на несколько секунд. - Я люблю тебя - прошептал Ванила, и его голос был тихим, но удивительно твердым, лишенным прежних сомнений - Люблю тебя, птенчик. Каким бы ты ни был. Со всей твоей тьмой, с твоей болью и твоим обманом. Для меня ты - это ты. И я никогда тебя не оставлю. Милк тихо, почти смущенно хмыкнул, прикрывая глаза.