Вдвоем в полумраке

Солнечный свет Ванильного королевства, пробивающийся сквозь высокие стрельчатые окна, казался Шадоу Милку не благословением, а изощренной пыткой. В этом мире всё было слишком - слишком светлым, слишком чистым, слишком спокойным. Золотистая пыль, танцующая в лучах полуденного солнца, раздражала его воспаленные глаза, превращаясь в рой жалящих насекомых.Никогда Милк не думал , что ему придется познать все прелести последствий черепно-мозговой травмы на самом себе . Он лежал на спине, глубоко вдавленный в неприлично мягкие перины, и чувствовал себя так, словно его заживо замуровали в сахарную вату. Сломанные ребра, хоть и стянутые магией Пьюр Ванилы, всё еще протестовали против расширения легких, отзываясь резкой, сухой болью, похожей на хруст битого фарфора. Но физическая боль была лишь фоном для той сокрушительной, липкой немощи, которая парализовала его волю. Голова гудела, словно внутри черепа кто-то монотонно бил в медный колокол, и малейший поворот шеи вызывал вспышки белых искр перед глазами. А ещё он стал до ужаса раздраженным , его бесило буквально все , особенно Пьюр с его бесконечной заботой , Пьюр , который теперь ни на шаг от него не отхрдил. Но самым страшным врагом была тошнота. Она не приходила и не уходила - она жила внутри него, вязкая, желчная, пульсирующая в такт его израненному сознанию. Это было самое глубокое унижение для существа, которое когда-то повелевало иллюзиями и истиной. Он, Шадоу Милк, Зверь Обмана, теперь превратился в биологический механизм, вышедший из строя. В те моменты, когда спазмы становились невыносимыми, когда его тело сворачивалось в судороге, Милк чувствовал, как рушится его последняя защита - его гордость. Он ощущал на своих плечах теплые, уверенные руки Ванилы ,чувствовал, как тонкие пальцы лекаря бережно собирают его длинные, спутанные синие волосы, удерживая их, чтобы они не пачкались. В эти секунды Милк ненавидел Ванилу так сильно, как только может ненавидеть утопающий своего спасителя. Он ненавидел эту святую тишину, это терпеливое дыхание над ухом, этот запах ванили , который теперь , кажется навсегда будет ассоциироваться у него с привкусом желчи во рту. В его голове крутился вихрь из ядовитых мыслей. Он вспоминал те дни - теперь казалось что все было в другой жизни - когда он был хозяином положения , когда он приходил к Ваниле как любовник, как опасный хищник, как тот, кто диктует условия. В те ночи он мог брать, мог требовать, мог властвовать над телом и разумом лекаря. У него была власть. У него была сила . А что осталось теперь? Теперь он был похож на испуганного, облезлого котенка, которого за шкирку вытащили из темной, привычной коробки и вырвав предварительно все когти швырнули в центр огромного, ослепительно-яркого зала. Его прежняя жизнь, его тьма, его одиночество... Там было больно, там было пусто, но там он знал , как вывернуть себя наизнанку так , что бы никто не сумел сделать ещё больнее . Там он был велик , беспощаден и страшен . А здесь, под лучами этого беспощадного солнца, он был просто... Жалким , слабым и зависимым. Полностью зависимым , во всех смыслах этого отвратильного слова. Когтистыми руками Милка душила ярость на самого себя. Зачем он это сделал? Зачем он подставился под тот удар? Это было мгновение безумия, сбой в логике, который стоил ему всего . Всего! Он едва смирился с мыслью о том , что древний стал частью его жизни , что Пьюру можно доверять, но ведь , он думал, что их сближение будет постепенным процессом, что он сможет сохранить свою маску, свою дистанцию, свою власть, пока не привыкнет к новой роли . Ах , какая прелестная наивность! Жаловаться на судьбу и шипеть на Ванилу он не имел права , ведь он сам ускорил события , сам бросил себя на алтарь этой жертвенности и теперь сам лежал на нем, напуганный, выпотрошенный и обнаженный . Он чувствовал себя так, будто Ванила держит его за шкирку над пропастью света. Каждое доброе слово, каждая минута, что древний был рядом - всё это ощущалось как удары хлыстом по его обнаженному самолюбию. Он злился. Он огрызался, когда Ванила пытался его накормить, он шипел проклятия, когда тот спрашивал о его самочувствии. Эта агрессия была его единственным способом заявить, что он еще жив, что он еще не сдался окончательно. Милк лежал в полузабытьи, прислушиваясь к мягким шагам Ванилы по комнате. Этот звук стал для него и спасением, и проклятием. Он понимал, что без этого человека он бы уже растворился в небытии, но именно это осознание и было самым болезненным. Он - существо тысячелетий - теперь нуждался в ком-то, кто поможет ему просто дойти до края кровати. Страх уязвимости сковывал его сильнее, чем бинты на ребрах. Теперь он не боялся стать уязвимым, теперь ему было страшно им быть . Он боялся, что Ванила видит его истинное лицо- не маску Зверя, а ту зияющую пустоту и потребность в тепле, которую Милк скрывал даже от самого себя. Он боялся, что если он перестанет кусаться и шипеть, если он позволит себе расслабиться в этой заботе, то он навсегда потеряет ту часть себя, которая делала его им. Ему было страшно, что эта новая жизнь - без интриг, без обмана, без вечной борьбы за доминирование - окажется слишком сложной для него. Он не знал, как быть "хорошим". Он не знал, как принимать любовь без подвоха. И сейчас, лежа обессиленным в покоях человека, которого он когда-то мечтал сломать, Милк понимал, что сломали в итоге его. Но не мечом и не магией, а этим невыносимым, бесконечным терпением и нежностью. Он закрывал глаза, пытаясь хоть в мыслях вернуться в свои тени, но тепло ладони Ванилы, на мгновение коснувшейся его лба, неизменно возвращало его назад. В этот светлый, пугающий мир, где он больше не был богом, но где он впервые, вопреки всей своей ненависти и боли, начал чувствовать себя по-настоящему живым. И от этого чувства ему хотелось выть громче, чем от любой боли в ребрах. ... Раздражающие лучи закатного солнца пробивались сквозь шторы и ложились на покрывало пятнами. Ванила сидел на краю кровати, держа в руках простую фарфоровую тарелочку с супом - самого лёгкого отвара, который он приготовил для Милка : - Птенчик , надо поесть. Зверь недовольно нахмурился: - Завтрак в постель? Ты такой романтичный , Нилли. Унеси это. Но конечно же Пьюр не послушал При виде еды зверь морщился так, будто в каждой ложке был яд, и почти всегда находил повод оттолкнуть поданную ложку. Каждый вынужденный глоток давался ему с борьбой , каждый раз после него в груди наверх лезла желчь . - Еще одну -тихо говорил Ванила, поднося ложку ко рту Милка с бесконечным терпением - Ты не обязан есть много , просто нужно что бы желудок не пустовал . Шадоу презрительно вскинул брови: - Ах , и от кого же я слышу эту мудрую мысль ? Забыл , как сам одним только чаем целыми днями и питался? Не хочу - проворчал Милк, закрывая глаза и сжимая зубы - Это отвратительно. Просто оставь меня в покое. - Не оставлю - ответил Ванила, совершенно спокойно. В его голосе не было упрёка, только мягкая настойчивость - Пожалуйста, Шадоу . Милку было трудно поверить в это простое обещание. Он снова сопротивлялся, морщил нос и пытался оттолкнуть смуглую руку, но Ванила не давал. Ложка за ложкой суп уходил, и с каждым глотком Милк немного ослабевал в своей обороне. В ответ он снова бросал колючие слова, про себя проклинал мир, ситуацию, себя - и в то же время где‑то глубоко его голос дрожал от усталости, от признания собственной немощности. Он не привык, чтобы рядом постоянно был кто‑то, кто не считался и не пытался взять у него что‑то за это. Это невозможно было просто принять. - Гадость, я больше не могу - прошипел Милк . С горем пополам Ваниле наконец удалось скормить ему почти всю порцию. Когда чаша опустела, Пьюр облегченно выдохнул и в этот момент в дверь тихо постучали. Ванила нахмурился - он ведь просил не беспокоить их. На пороге стоял слуга, который с поклоном передал конверт с зелёной печатью , которая пахла лилиями. Ванила вскрыл письмо. Его взгляд быстро пробежал по строчкам, написанным изящным почерком Вайт Лили. Милк, внимательно следивший за каждым его движением, мгновенно напрягся. Его паранойя, обостренная болезнью, тут же любезно подсказала ему худший сценарий: - Что там? Ванила вздохнул, кладя письмо на стол: - Лили пишет, что… они хотят поговорить. Сначала со мной, а потом и с тобой. Им нужны ответы. О битве, о зверях… о том на какой ты теперь стороне. Глаза Милка вспыхнули недобрым, лихорадочным огнем. - Ах , ну конечно! - выплюнул он, и его голос сорвался на злой, надтреснутый смех - Иди к ним, к своим светлым, правильным героям! Расскажи им, как ты возишься с монстром! Покайся и скажи что все что между нами было - ошибка , и что ты все осознал и возвращаешься к ним! Они ведь ждут тебя, правда? - Шадоу , успокойся… - Ванила попытался коснуться, но зверь попятился назад. - Не притворяйся! - продолжал агрессировать Милк, и на его бледных щеках выступил нездоровый румянец - Я же вижу, как тебе хочется уйти! Тебе стыдно за меня перед ними, за то что я - не часть твоего чистого мира.Ты сейчас выйдешь за дверь, и они окончательно убедят тебя, что я - лишь ошибка в твоей жизни. Иди! Ванила подался вперед и мягко, но настойчиво положил другую ладонь на голову Милка, запуская пальцы в его спутанные синие волосы. Этот жест был настолько домашним и мирным, что крик Милка захлебнулся на полуслове , тут же зверь обхватил запястье древнего , сжимая его. - Птенчик , пожалуйста , послушай - тихо, но очень отчетливо произнес Ванила, глядя прямо в расширенные зрачки Милка -Я никуда не пойду. - Лжец… - прошипел снова зверь, хотя его хватка на запястье Ванилы ослабла и Пьюр возобновил движения. - Я не оставлю тебя одного в таком состоянии - продолжал Ванила, поглаживая его по голове, успокаивая взбудораженные нервы - Ни ради героев, ни чего угодно. Они могут подождать , до того момента, пока ты не поправишься. Ты - мой приоритет. И я обещаю , я не буду заставлять тебя говорить с ними, если ты сам этого не захочешь. Я не позволю им допрашивать тебя или судить. Я не хочу предавать твое доверие. Милк смотрел на него, и его агрессия таяла, как снег под весенним солнцем. Вся та желчь, весь тот страх быть брошенным, которые он копил в себе тысячи лет, разбились о простое и твердое обещание лекаря. Он вдруг почувствовал, насколько он на самом деле истощен - не только физически, но и душевно. А ещё он до жути отвратителен. Пьюр так заботится, Пьюр не бросает . А зверь ведёт себя как последняя, плаксивая, неблагодарная истеричка. Холодные голубые пальцы соскользнули с руки Ванилы. Гнев сменился всепоглощающей, свинцовой усталостью. Милк медленно откинулся назад, сворачиваясь калачиком на боку, подтягивая колени к ноющей от боли груди. Почему Пьюр все ещё его терпит? Этот вопрос не давал покоя с самого начала их отношений. Ванила продолжал гладить его по голове, перебирая мягкие пряди. Он чувствовал, как дрожь постепенно покидает тело зверя , сменяется на абсолютную неподвижность, вызванную усталостью . - Спи - шепнул Ванила тихо - Я отвечу Лили позже. Сейчас у меня есть дела поважнее. Милк не ответил. Его дыхание стало ровным, тяжелым. Он засыпал, так и не поверив, что этот светлый человек - не иллюзия и не ловушка, а его единственный настоящий дом, который не закроет перед ним двери, как бы сильно Милк ни пытался их выломать. Это просто не укладывалось в голове. Милка окутывала сонливость , он отпустил последний остаток сопротивления и позволил Ваниле быть рядом. Тёплая ладонь продолжала гладить его голову, а тот, кто так недавно ещё шипел и рычал, обессиленно пал . ... Для зверя ночь в Ванильном Королевстве всегда была пугающе тихой. Здесь не было привычного Шадоу Милку завывания ветров у Шпиля или хаотичного шепота теней. Только мерное, спокойное дыхание Пьюр Ванилы рядом и отдаленный стрекот насекомых за окном. Милк открыл глаза, и реальность мгновенно обрушилась на него тяжелым сводом. Каждый вдох отдавался резкой, колющей болью в ребрах - напоминание о том, как кости хрустнули под сокрушительным ударом, который предназначался не ему. Голова пульсировала тупой, вязкой болью, словно внутри черепа кто-то монотонно бил в медный гонг. Он медленно, преодолевая тошноту и слабость, сел на кровати, стараясь не потревожить спящего рядом лекаря. В полумраке комнаты Ванила казался почти прозрачным, неземным. Его золотистые волосы рассыпались по подушке, а лицо выражало такое глубокое умиротворение, какого Милк не знал за все эоны своего существования. И глядя на это спокойствие, Милк почувствовал, как внутри него закипает горькая, ядовитая волна сожаления. Ему хотелось повернуть время вспять. До той самой секунды, когда он, движимый каким-то безумным, неосознанным порывом, бросился наперерез Дарк Энчантресс. Зачем? Чтобы сейчас лежать здесь, в этой светлой, пахнущей чистотой тюрьме, и чувствовать, как собственное тело предает его? Он вспоминал тот вечер, когда они сидя под деревом вдруг замерли друг напротив друга и произнесли те самые слова. Милк стиснул зубы, и эта гримаса боли едва не заставила его вскрикнуть. Если бы он тогда соврал... Если бы он рассмеялся Ваниле в лицо, назвав его чувства очередной иллюзией. Если бы они вообще никогда не встречались в том злосчастном Шпиле. Сейчас бы он не был этим жалким, обессиленным существом...Он ненавидел эту зависимость. Он, Бывший Источник Знаний, превратился в обузу. Ему было невыносимо осознавать, что Ванила видит его таким. Это было хуже любой пытки. Ванила когда-то говорил ему, своим мягким, раздражающе добрым голосом, что "неудачный опыт - это тоже опыт, который делает нас мудрее". Милк готов был расхохотаться этой глупости прямо сейчас . Какая мудрость может быть в страдании? За свою бесконечную жизнь он видел только боль. Боль одиночества, боль предательства, боль разрушения. Он устал быть мудрым через страдания. Ему казалось, что после перехода на сторону света жизнь должна была стать... другой. Легче. Но вместо этого он получил лишь новую форму агонии. Его мысли метались из стороны в сторону - кто он теперь? Для других зверей - он предатель, предмет насмешек, тот, кто променял величие на крохи жалкого тепла. Для Древних Героев - он по-прежнему монстр, подозрительная тень, которую они терпят лишь из уважения к своему королю. Ведьмы - те, кто когда-то создали его - если такие вообще были - наверняка отвернулись бы от него с брезгливостью. Весь мир ненавидел его. Он был чужим везде. И среди этой тотальной, оглушительной ненависти был только один человек, который смотрел на него иначе. Милк перевел взгляд на спящего Ванилу. Почему? Почему этот лекарь, которого он столько раз пытался сломать, унизить, подчинить своей воле, сейчас спит так спокойно рядом с ним? Почему он не прогнал его, когда Милк в приступе боли срывался на него, выкрикивая самые гнусные оскорбления? Почему он продолжает лечить его раны с такой нежностью, словно Милк - самое дорогое сокровище в его жизни, а не израненный обломок тьмы? Эта бескорыстная любовь Ванилы пугала Милка сильнее, чем смерть. Она требовала чего-то, к чему Милк не был готов - искренности. Она требовала, чтобы он перестал быть зажатым, вечно обороняющимся , который кусает руку, подающую ему помощь. Он понимал, что находится на грани. Если он продолжит вести себя как раньше, если страх перед близостью будет заставлять его снова и снова отталкивать Ванилу, тот рано или поздно сдастся. Даже у святости древнего должен быть предел. И мысль о том, что Пьюр может просто однажды не прийти, не коснуться его лба , не посмотреть с этой тихой надеждой - эта мысль была невыносимее, чем раздробленные ребра. Почему же Пьюр всё еще здесь? Почему этот святой человек, этот символ чистоты и порядка, до сих пор не вышвырнул его, словно гнилую ветошь? Милк знал себя слишком хорошо. Он был ужасным партнером. Всю их историю он только и делал, что причинял Ваниле боль - физическую, психологическую, духовную. Он издевался над его идеалами, он превращал их близость в театр абсурда и насилия, он кричал на него в моменты слабости. Милк был токсичным ядом, который Ванила добровольно впускал в свои вены. И эта мысль породила самую страшную догадку, от которой внутренности Милка скрутило спазмом. Жалость. Это не могла быть любовь, нет, это слово не могло относиться к такому, как он. Ванила просто был болен своим милосердием. У него просто был проклятый синдром спасателя. Он видел в Милке не личность, а сломанный механизм, который нужно починить, чтобы потешить собственное благородство. Милк был для него просто сложным проектом, самой трудной задачей в жизни великого лекаря. А что потом? - билась мысль в раскаленном мозгу - потом , когда раны заживут , когда он станет доверять. Ему представилось, как Ванила, увидев в нем здорового, предсказуемого партнера, мгновенно потеряет интерес. Как свет в его глазах погаснет, и он найдет себе новую сломленную душу , нового врага, которого нужно будет спасать. Эта перспектива была страшнее смерти. Быть выброшенным за ненадобностью, когда ты наконец-то отдал всё, что у тебя было - свою броню и свою гордость. Отчаяние накрыло его с головой, как черная океанская волна. Ему хотелось завыть, вцепиться когтями в каменные стены и содрать кожу с пальцев, лишь бы заглушить этот внутренний крик. Он схватился за голову, впиваясь пальцами в виски. Головная боль, и так терзавшая его с момента битвы, вспыхнула с новой силой. Казалось, мозг плавится, превращаясь в раскаленный свинец, который вытекает через глаза. За что? За какие грехи его создали именно таким? Почему он не мог быть просто тенью, просто функцией? Зачем ему дали эту способность чувствовать, если она приносит только мучения? Почему его жизнь - это бесконечная череда страданий, переходящих из одной формы в другую? Раньше у него была его гордость, его величие , его холодный расчет. Теперь у него не осталось ничего. Он был голым на ветру, без магии, без защиты, без чести. Как ему жить дальше? Как смотреть в глаза тем, кто его ненавидит? Как вернуть то величие, которое он променял на… на что? На это тепло, которое в любой момент может обернуться холодом предательства? Боль в голове стала абсолютно невыносимой. Милк стиснул зубы и зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли кровавые пятна. Его дыхание стало рваным, свистящим, плечи сотрясала мелкая дрожь. Он чувствовал себя тонущим в бездонном колодце, где нет ни дна, ни верха, только бесконечное падение в пустоту. Он был уверен, что еще мгновение - и его рассудок окончательно померкнет. И вдруг… всё прекратилось. Мир, который секунду назад разлетался на куски, внезапно замер. Острая, пульсирующая боль в голове не просто утихла - она исчезла без следа , смытая волной прохладного, золотистого покоя. Милк медленно, боясь, что это очередная иллюзия, открыл глаза. Ванила сидел перед ним . Он не спал - его взгляд, глубокий и бесконечно преданный , был прикован к лицу зверя. Его ладони, излучающие мягкое, теплое сияние целебной магии, плотно прижимались к вискам Милка, унимая огонь, который только что выжигал его изнутри. В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Магия Ванилы продолжала течь, успокаивая не только тело, но и тот первобытный ужас, который бился в душе Милка. Но физическое исцеление не могло заполнить ту бездну, которая разверзлась внутри. Милк смотрел на Ванилу, и его лицо было маской абсолютного опустошения. В нем больше не было ни злости, ни сарказма, ни даже того жгучего отчаяния. Он выглядел как человек, который проиграл всё, что имел, и теперь просто смотрит на пепелище. В его глазах отражался свет магии Ванилы, но этот свет не находил отклика в его душе. Он сидел неподвижно, позволяя лекарю держать свою голову, чувствуя, как уходит боль, но вместе с ней уходило и всё остальное. Осталась только звенящая, пустая тишина и осознание того, что он полностью, до последнего вздоха, находится во власти этого человека. У него не осталось сил даже на то, чтобы бояться. Он был пуст. Он был сломлен. И в этом тихом, освещенном магией мгновении, он был как никогда далек от того великого Зверя, которым когда-то себя воображал. Золотистое сияние магии Пьюр Ванилы медленно гасло, оставляя после себя лишь мягкое тепло и тишину, которая теперь казалась не пустой, а наполненной чем-то тяжелым. Ванила не убирал рук. Он замер, вглядываясь в лицо Милка, и в этом полумраке, когда магический свет еще дрожал на кончиках его пальцев, он увидел то, чего Милк боялся больше всего. Блеск слез. Они не бежали ручьями, они застыли в уголках глаз Милка, отражая тени комнаты, а затем медленно, одна за другой, прочертили влажные дорожки по его бледным щекам. - Птенчик... - голос Ванилы был едва слышным шепотом, пропитанным такой искренней тревогой, что она ранила сильнее любого клинка - Что случилось? Настолько сильно болит? Милк молчал. Его горло словно сдавила невидимая петля. Он хотел бы ответить чем-то едким, язвительным, вернуть себе ту маску превосходства, которая веками служила ему защитой. Он хотел бы сказать, что это просто побочный эффект исцеления, что его глаза слезятся от слишком яркого света. Но губы не слушались. Он просто сидел, глядя сквозь Ванилу, и чувствовал, как последняя крупица его гордости вытекает вместе с этими слезами. Ему было тошно от самого себя. "Жалкий - билось в голове. Посмотри на себя. Великий Зверь Обмана , бывший Источник Знаний, сидит и плачет на руках у того, кого клялся уничтожить". Кто вообще давал ему право плакать?! И что было еще невыносимее - Пьюр все это видел. Он видел эту наготу души, эту позорную слабость. Ванила, не дождавшись ответа, медленно протянул руку. Его пальцы, всё еще хранящие тепло магии, коснулись щеки Милка. Он начал осторожно, почти невесомо вытирать слезы, словно боялся, что от более грубого прикосновения Милк рассыплется в прах. Это было последней каплей. От этой нежности внутри Милка что-то окончательно надломилось. Ураган чувств, который он сдерживал всё это время, вырвался наружу. Он начал плакать еще сильнее - теперь уже не сдерживаясь, со всхлипами, которые разрывали его грудную клетку. Одна часть его сознания, всё еще отравленная веками лжи, кричала о том что древнего нужно оттолкнуть и сбежать отсюда куда подальше , подальше от него , подальше от ведьм , от зверей, туда , где он снова сможет быть гордым . Но была и другая часть. Та, что устала от вечного холода. Та, что пожертвовала всем ради этого человека. Чего же он хотел на самом деле? Милк вдруг понял, что у него больше нет сил на борьбу. Он не хотел возвращать свое величие ценой одиночества. Он не хотел быть великим, если это означало, что Ванила никогда больше не коснется его щеки так, как сейчас. Всё, чего ему хотелось - до одури, до боли в костях - это быть ближе. Забыть о том, кто он такой, и просто спрятаться в этом светлом тепле. С резким, судорожным вдохом Милк подался вперед , обхватывая его руками так крепко, словно лекарь был единственным плотом в бушующем океане. Он уткнулся лицом в плечо Ванилы, сминая его ночные одежды, и содрогался в рыданиях, пытаясь выровнять дыхание, которое стало рваным и хаотичным. Ванила охнул от неожиданности, но тут же обнял его в ответ, прижимая к себе, поглаживая по спине, создавая вокруг них кокон из тишины. Милк сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Он должен был что нибудь сказать. Он должен был обозначить границу, даже в этом состоянии полного краха: - Не смей... - прошептал он сквозь зубы, голос дрожал и срывался - Не смей разбивать мне сердце, Пьюр Ванила... Он замолчал, не в силах закончить мысль. Угроза прозвучала как самая отчаянная мольба. Ванила не ответил словами. Он лишь крепче прижал Милка к себе, зарываясь лицом в его растрепанные волосы. Его руки на спине были тёплыми, надежными - они не дрожали. В этом молчании был ответ. Ванила не обещал вечности - он просто был здесь, в этом моменте, принимая на себя весь груз страхов Милка, всю его горечь и всё его недоверие. Зверь затих. Его слезы постепенно высыхали, оставляя на коже чувство стянутости, но ураган внутри начал утихать, сменяясь тяжелой, свинцовой усталостью. Он продолжал судорожно сжимать Ванилу, боясь разжать руки, боясь, что если он отстранится, то снова увидит в глазах лекаря ту самую жалость, которой так опасался. Но пока… пока были только эти руки, это тепло и мерное биение сердца Ванилы под его ухом. Он всё еще не знал, что будет завтра, и как он вернет свою гордость, но сейчас, в объятиях Ванилы, это казалось не таким уж важным. ... Утро ворвалось в покои мягким, бесцеремонным золотом. Солнечные лучи пробивались сквозь тяжелые шторы, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. В Ванильном Королевстве рассвет всегда был таким - торжествующим и чистым, полной противоположностью тому липкому, серому мареву, которое зверь привык называть утром в своих владениях. Милк почувствовал, что проснулся, еще до того, как открыл глаза. Первым делом к нему вернулись ощущения тела: тупая тяжесть в ребрах, легкое головокружение и… тепло. Он был не один. Он был в кольце чужих рук, надежно прижатый к мягкому телу. Под ухом мерно и спокойно стучало сердце Пьюр Ванилы. Память о вчерашней ночи обрушилась на него мгновенно, словно ледяной ушат воды. Всхлипы. Мокрые от слез щеки. Его собственный голос, сорвавшийся на жалкую мольбу не разбивать сердце. Милк зажмурился еще сильнее, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота от жгучего, ядовитого стыда. Ему хотелось испариться, провалиться сквозь землю, стереть этот эпизод из ткани времени. " Забудь это " - молился он про себя, впиваясь ногтями в ладони под одеялом - "пусть он решит, что это был бред, лихорадка, что угодно. Пусть он просто молчит. " Ванила почувствовал, что Милк уже не спит. Дыхание Зверя изменилось, тело стало напряженным, словно натянутая струна. - Доброе утро - голос Ванилы был тихим, лишенным всякой назидательности или жалости. Просто мягкий вопрос в утренней тишине - Как ты? Милк не ответил. Он не мог заставить себя разлепить веки. Если он откроет глаза и увидит в лице Ванилы хотя бы тень вчерашнего сочувствия, он этого не вынесет. Он просто снова закрыл глаза, имитируя если не сон, то полное нежелание контактировать с реальностью. Ванила вздохнул - тихо, почти незаметно. Он не до конца понимал, что происходит в голове у Милка. Он не знал эту гордость, которая сейчас корчится в муках, пытаясь переварить вчерашнюю искренность. - Если у тебя что-то болит , пожалуйста, не молчи. Говори мне. Я исцелю тебя. Милк почувствовал, как челюсти сводит от напряжения. - Мне важно, чтобы ты чувствовал себя хорошо - добавил Ванила, и в его голосе прозвучала такая простая, непоколебимая правда, что Милку захотелось закричать. Почему он это делает? Зачем ? Милк продолжал молчать, но внутри него всё дрожало. Он не верил. Он отчаянно хотел поверить, но не мог. Доверие было для него роскошью, которую он не мог себе позволить. Что, если это всё - грандиозный обман самого Лекаря? Что, если это изощренный способ привязать его к себе, чтобы потом уничтожить одним отказом? Ему хотелось оттолкнуть Ванилу, вскочить, наговорить гадостей, вернуть себе привычную дистанцию. Но в то же время он понимал: если он сейчас уйдет из этих объятий, он просто рухнет на пол. У него не было сил даже на гнев , и дело вовсе не в последствиях удара темной магии. Ванила не торопил его. Он просто лежал рядом, продолжая этот негласный контакт, предлагая свое присутствие как единственное лекарство. Он не требовал признаний, не требовал благодарности. А Милк так и не открыл глаза. Он остался лежать в этом странном, мучительном коконе из тепла и недоверия. Вчерашний ураган сменился тяжелым туманом. Он не знал, как жить дальше, как смотреть Ваниле в лицо, как быть хорошим и хоть чего-то стоящим когда внутри - только выжженная пустыня и страх. Но одно он знал точно: несмотря на весь свой стыд, несмотря на всё желание сбежать - он не хотел, чтобы эти руки переставали его гладить.