Вдвоем в полумраке

Ванила лежал неподвижно, боясь вздохнуть слишком громко, чтобы не спугнуть ту хрупкую тишину, которая окутывала их сейчас . Рядом, почти касаясь его плечом, лежал Шадоу . Он не спал , и древний это видел . Те три дня, что они провели в разлуке, не были просто временем. Они стали для Ванилы медленным, мучительным погружением в бездну одиночества, которую раньше он умел игнорировать. Но эти три дня разрушили всё. Каждая секунда без Милка ощущалась как физическая боль, как медленный яд, лишающий воздуха. Ванила ловил себя на том, что ищет синие искры в тенях коридоров своего замка, что прислушивается к тому я чего на деле не было. Его сердце, привыкшее биться ради целого мира, внезапно сузилось до размеров одного-единственного существа, которое этот мир презирало. Древний понимал: пути назад больше нет. Тот мост, по которому можно было вернуться к спокойному, одинокому величию короля-лекаря, сгорел дотла . И пламя этого пожара бушевало в его груди, обжигая легкие при каждом вдохе . Это была любовь - сокрушительная, пугающая, доходящая до безумия и слез. Такая любовь, которая не просит разрешения и не считается с последствиями. Ваниле было страшно. До тошноты, до дрожи в руках. Он знал, кто такой Милк. Признаться ему в любви - значило добровольно вырвать своем сердце из груди и вложить его , обнаженное, истекающее кровью, безумно бьющееся в руки того, кто привык играть с чувствами, как с марионетками. Это значило стать абсолютно уязвимым, отдать последнюю защиту. Милк мог рассмеяться ему в лицо. Мог исчезнуть навсегда. Мог использовать это признание как самое острое оружие в их вечном противостоянии. Но тишина в комнате становилась невыносимой под тяжестью этой тайны. Ванила чувствовал, что если он не скажет это сейчас, если не выпустит эту правду на волю, она просто разорвет его изнутри. Он больше не мог притворяться "просто любовником". Он не хотел просто делить постель и редкие часы забвения. Он мечтал о вечности. О том, чтобы просыпаться так каждое утро, чтобы иметь право касаться этих синих волос не как случайный гость, а как тот, кто имеет на это законное право по зову сердца. В его сознании проносились картины возможного будущего: от самых светлых и невозможных, до самых черных и болезненных. Но ни одна из них, даже самая страшная, не была так ужасна, как перспектива продолжать молчать. Ванила смотрел, как солнечный луч медленно ползет по одеялу, приближаясь к лицу зверя. Он любил его. Любил его коварство, его безумный смех, его неожиданную, почти болезненную нежность, которую Милк проявлял вчера, сжимая рыдающего Пьюра в своих руках. Ванила любил в нем даже ту тьму, которую сам продолжал искоренять. Это было предательство всего, во что он верил, и одновременно - единственная истина, ради которой стоило дышать. Страх сковывал его тело, но решимость уже пустила корни глубоко в душе. Ванила зажмурился, сглатывая комок в горле. Он расскажет. Сегодня. Он позволит этим словам сорваться с губ, какими бы разрушительными они ни были. Ради того, чтобы хотя бы на миг между ними не осталось ни одной иллюзии, ни одной лжи. Мир мог рухнуть. Но в это застывшее утро, в этой залитой светом спальне, Пьюр Ванила принял свое самое главное решение. Он выберет не долг, а любовь. И этот выбор был одновременно его величайшим падением и его самым высоким взлетом. Он ждал, когда Милк повернется , готовый встретить любой финал, лишь бы больше не нести эту сладкую и мучительную ношу в одиночку. Внезапно зверь зашевелился . Милк едва взглянул на Ванилу, его глаза были пустыми, лишенными всякого тепла. Он лишь бросил короткое, почти безразличное "До вечера", и растворился в облаке синего дыма, оставляя Ванилу одного. ... Зверь не мог допустить этого. Не мог. Не смел. Страх быть уязвимым - тот самый страх, который Милк лелеял и оберегал веками, прячась за маской шута, теперь поднялся во весь рост, огромный и безжалостный. Он был сильнее всего - сильнее тепла Ванилы, сильнее вчерашних слез, сильнее проклятой, незваной нежности, которая так нагло пустила корни в его прогнившем сердце. "Это нужно закончить. Сегодня. Иначе я просто погибну - эта мысль была единственным спасением." Милк поднялся и начал бродить по комнате. Его длинные пальцы с силой сжимали воздух, словно он пытался схватить и уничтожить саму идею этой тупой связи. Он проклинал Ванилу на чем свет стоит. Проклинал его нежную улыбку, его золотые волосы, его бесконечную, наивную доброту. Проклинал его за то, что тот осмелился пробить его барьеры, за то, что показал ему, каково это - не быть одному. Он не мог контролировать себя. Его сердце ныло, ныло до физической боли, сопротивляясь этой чудовищной, но необходимой операции по спасению жалких остатков его гордости. Раздражает. Зверь расстегнул рубашку , острые ногти скользнули по груди, ближе к сердцу , оставляя тонкие красные полосы на бледной коже. Еще сильнее. Глубже. Он царапал себя, словно пытаясь вырвать, вырезать, выбить к чертям этот проклятый орган , который осмелился сопротивлятся его воле . Каждая царапина была попыткой вернуть себе контроль, попыткой заглушить чужой голос в своей голове, заглушить желание чужого тепла. Боль была знакома, в отличие от этой новой, пугающей эмоции. Глаза начало щипать. Милк с силой зажмурился, не позволяя слезам пролиться. Звери не плачут. Источник Знаний не плачет. Он чувствовал, как отчаяние медленно поглощает его. С одной стороны, он жаждал, чтобы вечер наступил как можно скорее. Чтобы он мог придти к Ваниле, произнести это заветное : "Всё кончено, Мы больше не будем видеться ,Это было ошибкой " - и навсегда освободиться. Чтобы снова стать прежним: холодным, циничным, неуязвимым. Чтобы эта боль прекратилась. Но одновременно с этим другая, темная часть его души молила о том, чтобы вечер никогда не наступал. Чтобы стрелки часов застыли, чтобы солнце навечно зависло в зените. Чтобы он мог еще хоть немного побыть в этом иллюзорном, проклятом раю, где его держал Ванила. Чтобы еще немного почувствовать ту самую, незваную нежность, которая сейчас так жестоко рвала его на части.Мысли метались в голове, как пойманные птицы. Что с ним происходит?! Но его тело не слушалось. Руки всё еще сжимались на груди, пытаясь вырвать сердце. Он видел перед собой лицо Ванилы - улыбающееся, доверчивое, полное того света, который он поклялся уничтожить. Милк упал на колени, его тело сотрясала дрожь. Он был разорван на части: между долгом и желанием, между страхом и любовью, между своей старой сущностью и тем, во что его превратил этот проклятый лекарь. Вечер неумолимо приближался, и каждое его мгновение было для Милка агонией. Он должен был подготовиться к последнему акту, к самой жестокой из всех своих иллюзий - иллюзии безразличия. И он знал, что, разорвав эту связь, он разорвет и последнюю ниточку, что связывала его с чем-то живым. Но страх быть сломленным оказался сильнее страха быть одиноким. Он просто не мог допустить, чтобы кто-то, кроме него самого, держал его сердце в своих руках. ... В то же самое время, когда тени в замке Милка сгущались от его ярости и страха, покои Пьюр Ванилы были залиты безжалостным, ослепительным солнечным светом. Этот свет казался Ваниле насмешкой: как мир может оставаться таким ясным и безмятежным, когда внутри него самого рушатся все основы? Пьюр мерил комнату шагами, его светлые одежды казались непосильной ношей. Он то и дело подходил к окну, провожая взглядом солнце, которое, как ему казалось, застыло в зените навсегда. В его голове, подобно шторму, бушевали мысли, от которых перехватывало дыхание. Страх, липкий и холодный, окутывал его сердце. Ванила, привыкший дарить утешение и исцеление тысячам, не мог найти лекарства для самого себя. Каждое воспоминание о трех днях разлуки отзывалось в груди тупой, ноющей болью. Эти дни стали для него откровением: он понял, что его жизнь без этого невозможного, жестокого и прекрасного существа превратилась в пустую оболочку. Что, если Милк рассмеется? Что, если для него всё это было лишь затянувшейся шуткой, очередным актом в его бесконечном спектакле хаоса? Ванила зажмурился, прижимая ладони к вискам. Мысль о потере зверя была невыносима. Потерять его навсегда, так и не сорвав маску, так и не узнав, что скрывается за этими вечными иллюзиями... это было бы хуже смерти. Ванила терзал себя вопросами, на которые не было ответов. А если... если Милк тоже чувствует нечто подобное? Если его внезапные вспышки нежности, его тихий шепот в темноте - это не ловушка, а робкая попытка дотянуться до света? Эта призрачная надежда пугала сильнее, чем вероятность отказа. Если Милк любит его, то их мир обречен на столкновение, которое не оставит камня на камне от их прежних жизней. Герой и Зверь, Свет и Тень - их союз был преступлением против самой природы. " О, ведьмы , прошу , дайте мне сил... или лишите меня разума" - молил он, глядя на то, как тени от колонн начинают медленно удлиняться. Он представлял себе грядущий вечер. Видел, как Милк посмотрит на него. И в этот момент Ванила должен будет произнести слова, которые изменят всё. Он чувствовал себя человеком, стоящим на краю бездны: один неверный шаг - и он сорвется в пустоту. Но оставаться на краю было еще мучительнее. Перед глазами был образ зверя - не того монстра, которого боялся весь мир, а того, кто вчера ночью позволил Ваниле плакать у себя на плече. В той ночной тишине Ванила почувствовал что-то настоящее, что-то такое, что нельзя было подделать даже самому искусному мастеру иллюзий. Именно это "что-то" и давало ему смелость, и одновременно лишало воли. Ванила вглядывался в заходящее солнце с первобытным ужасом. Вечер приближался, как неумолимая казнь. Он хотел, чтобы время остановилось, чтобы он мог вечно жить в этом мучительном ожидании, лишь бы не услышать "нет." И в то же время он жаждал, чтобы вечер настал сию же секунду, потому что неопределенность выжигала его изнутри быстрее любого огня. Он думал о том, как мало он на самом деле знает о Милке. О том, какая боль должна была сотворить такое безумие. Жажда понять его, защитить его от самого себя, разделить с ним эту тьму - всё это смешивалось в душе Ванилы с чистой, эгоистичной потребностью быть любимым в ответ. Комната начала погружаться в сумерки. Золотой свет сменился глубоким синим. Ванила замер у окна, его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он чувствовал, что этот вечер станет концом мира - их маленького, тайного мира. Либо они вместе построят что-то новое на его руинах, либо он останется стоять среди обломков в полном одиночестве, навсегда потеряв ту искру жизни, которую нашел в объятиях зверя. Отчаяние и решимость сплелись в один тугой узел. Ванила глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Он был готов. Он должен был быть готов. Чего бы это ни стоило, он скажет правду. Даже если эта правда станет последним, что он произнесет перед тем, как его мир окончательно погрузится во тьму. ... Ночь дышала прохладой, но воздух на балконе Шадоу Милка казался густым и тяжелым, словно перед великой бурей. Пьюр Ванила стоял в дверях, его сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, этот звук разносится по всему замку. В кулаках он сжимал ткань своей мантии, пытаясь унять дрожь. Сегодня.Больше не было сил прятать это чувство, оно выжигало его изнутри, превращая каждый вдох в муку. Милк стоял у перил, его спина была прямой и напряженной. Он не обернулся, но его голос прозвучал прежде, чем Ванила успел сделать первый шаг. - Посмотрите кто пришел - сухо бросил Милк. В его интонации не было привычной издевки. Только холодная, каменная решимость. Он наконец-то договорился с собой. Сегодня. Это безумие должно было закончиться сегодня. Он не позволит какому-то лекарю с добрыми глазами превратить себя в жалкое, зависимое подобие зверя. Ванила подошел ближе, встав в паре шагов от него. Лунный свет серебрил его волосы, и в этом сиянии он выглядел почти призрачно. - Шадоу... мне нужно кое-что сказать тебе. Это очень важно - голос Ванилы дрогнул, но он заставил себя смотреть прямо в затылок шута. Милк медленно повернулся. Его лицо было бледным, черты - резкими, словно высеченными из обсидиана. Синие глаза смотрели холодно, почти враждебно: - Какое совпадение, Нилли -прохрипел он - У меня тоже есть для тебя новости. Ванила сделал еще шаг, сокращая дистанцию. Он чувствовал, что если не скажет это сейчас, то не скажет никогда. Страх сковывал внутренности, шепча, что он совершает фатальную ошибку, но сердце требовало правды. Милк открыл рот. Он уже приготовил слова - острые, как бритвы, призванные разрезать их связь раз и навсегда. "Всё кончено. Убирайся. Ты мне больше не нужен". - Я люблю тебя - выпалил Ванила. Боже. Вот так сразу?! Слова повисли в воздухе, звенящей тишиной разбивая ночной покой. Милк застыл. Воздух в его легких словно превратился в свинец. Время замедлилось, пространство вокруг начало искажаться. Он смотрел на Ванилу и не верил своим ушам. Этого не могло быть. Это была самая страшная иллюзия, которую он когда-либо видел. - Что... ты сказал? - прошептал Милк. Его голос сорвался. В его глазах отразился неподдельный, первобытный ужас. Ванила не отступил. Напротив, он подошел вплотную и смело взял дрожащие, ледяные руки Милка в свои. Он чувствовал, как Милка бьет мелкая дрожь: - Я люблю тебя - повторил Ванила, и теперь его голос звучал чисто и уверенно, наполненный всей той нежностью, что он копил месяцами - Я больше не хочу притворяться, что это просто близость. Я хочу быть с тобой. Я люблю тебя со всеми твоими тенями, со всей твоей болью и твоим прошлым. Я обещаю тебе... обещаю, что ты больше никогда не будешь одинок. Тебе не нужно больше нести всё это в себе. Для Милка эти слова были подобны ударам хлыста Никогда не будешь одинок Это было то, чего он жаждал больше всего в своей вечной, пустой жизни, и одновременно то, чего он боялся до потери рассудка. Потому что это значило сдаться. Это значило стать уязвимым. Это значило отдать свое сердце в руки того, кто может раздавить его одним движением. Внутри Милка всё кричало Да! Скажи ему да! Прижми его к себе и никогда не отпускай! Его сердце сжалось в мучительной судороге, готовое вот-вот взорваться от этой невыносимой, прекрасной правды. Но страх- укоренившийся страх зависимости - оказался сильнее: - Нет... - выдохнул Милк. Его лицо стало мертвенно-бледным, почти прозрачным в лунном свете - Нет, нет, нет! Он резко, с силой вырвал свои руки из хватки Ванилы, словно тот обжег его каленым железом. Милк начал медленно отступать назад, пока его спина не уперлась в холодные каменные перила балкона. Он тяжело дышал, его глаза расширились от настоящего, дикого ужаса. - Шадоу?.. - лицо Ванилы изменилось. Улыбка погасла, сменившись выражением глубокой тревоги. Он видел, что Милк не просто напуган, он в панике - Что с тобой?.. - Уходи... - прошептал зверь. Его голос дрожал так сильно, что слова были едва различимы - Уходи отсюда сейчас же! Он попытался взлететь, призвать магию теней, чтобы просто исчезнуть, раствориться, сбежать от этого невыносимого света, который предлагал ему Ванила. Но магия не слушалась. Внутренний хаос, вызванный признанием, заблокировал все его силы. Он был заперт. Заперт на этом балконе с человеком, который только что признался ему в любви. Милк начал обходить Ванилу по дуге, его ноги шатались, словно он был пьян. Он не отрывал взгляда от лекаря, боясь, что если отведет глаза, то окончательно потеряет контроль и бросится в его объятия: - Ты что , глухой?! Убирайся прочь! - уже громче выкрикнул Милк, его голос сорвался на хриплый вскрик. - Не смей... не смей говорить мне это! Ты не понимаешь... ты ничего не понимаешь! Проваливай из моего шпиля Немедленно! Ванила стоял неподвижно, его протянутая рука медленно опустилась. Он смотрел на Милка - на это воплощение отчаяния и ужаса - и чувствовал, как его собственное сердце разрывается на части . Он хотел подойти, успокоить, обнять, но видел, что каждое его движение только усиливает панику Милка. Боже , что делать?! - Шадоу , пожалуйста , послушай... - тихо произнес Ванила, но тут же его перебили: - Я сказал прочь! - Милк почти зарычал, пятясь к дверям спальни. Его тело сотрясалось от крупной дрожи - Убирайся, пока я... пока я не уничтожил тебя! Слышишь? Уходи! Он продолжал пятиться, его взгляд был застывшим, полным страха и невыразимого страдания. Он отвергал не только Ванилу - он отвергал саму возможность быть любимым, потому что это было для него равносильно смерти. Ночной ветер на балконе завывал, закручивая полы их одежд, словно пытаясь разнять их, но Ванила, движимый отчаянным порывом, рванулся вперед. Его пальцы, тонкие и дрожащие, мертвой хваткой вцепились в запястье Шадоу. Он не мог позволить ему вот так просто уйти, не мог позволить этой стене льда окончательно замуровать их обоих. - Отпусти! - прошипел Милк, дергаясь всем телом, но Ванила только крепче сжал руку - Отвали от меня! - Нет! - воскликнул Ванила, и в его голосе прорезались нотки отчаяния ,которые редко кому доводилось слышать - Шадоу , посмотри на меня! Что мне нужно сделать? Скажи мне, умоляю! Что я должен сделать, чтобы ты перестал меня ненавидеть? Чтобы ты перестал видеть во мне врага каждый раз, когда я пытаюсь быть рядом? Милк замер, вырывая руку. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание было рваным. Он медленно повернул голову, и на его губах расплылась самая мерзкая, самая ядовитая из всех его ухмылок. Это была маска, за которой он прятал свой скулящий от ужаса разум. - О-о-о - протянул Милк издевательски, склонив голову набок - Так вот оно что. Наш Великий лекарь ищет рецепт? Хочешь исцелить меня, Нилли? Зачем тебе это? Скажи честно, хотя бы раз в жизни. Ты ведь просто хочешь пополнить свою коллекцию спасенных душ? Он сделал шаг вперед, почти вплотную к Ваниле, так что их носы почти соприкоснулись. В глазах Милка плясали злые, холодные огни: - Тебе ведь так важно показать всем, какой ты святой, какой ты правильный - продолжал он - Представь, какой триумф! Приручить самого Шадоу Милка! Сделать из Зверя Обмана комнатную собачку, которая будет вилять хвостом при виде твоей праведной улыбки. Это ведь так льстит твоему самолюбию, правда? Ты хочешь, чтобы Вайт Лили и остальные шептались за спиной: "Посмотрите на Ваниллу, он смог обуздать этого монстра!" - Замолчи! - Ванила зажмурился, чувствуя, как слова Милка ранят его глубже любого кинжала - Это неправда! Мне плевать на то, что скажут другие! Я делаю это... я говорю это только потому, что я так чувствую, потому что люблю тебя! Я хочу быть с тобой, Шадоу, не напоказ. Когда мы одни, когда нет никого вокруг... разве это похоже на спектакль? - Весь твой мир - спектакль! - Милк сорвался на крик, вырывая руку с такой силой, что Ванила покачнулся. - Ты лицемер, Ванилла! Ты окружил себя этим золотым сиянием, чтобы не видеть грязи, из которой создан этот мир! Ты твердишь о понимании, но ты никогда, слышишь, никогда меня не понимал! Ты понятия не имеешь, каково это - быть мной. Ты не знаешь, что такое нести в себе пустоту знаний всех веков, когда разум превращается в пыль, а люди - в назойливых насекомых! И почему же тебе не все равно ? - Потому что я люблю тебя! - Ложь! - Милк наконец сумел взлететь , дабы посмотреть на Ванилу сверху вниз - Ты сам себе то веришь? Ты любишь не меня. Ты любишь то ощущение праведности, которое я тебе даю. Ты кажешься себе таким благородным, когда терпишь мои выходки, когда " прощаешь" меня. Это твой способ возвыситься, да?! Он остановился прямо перед Ванилой, нависая над ним, его глаза горели яростным, болезненным огнем: - Ты никогда меня не понимал. Ты смотришь на меня и видишь дыру, которую нужно заклеить розовыми пластырями и словами о том что все будет хорошо. Но я не дыра. Я - это я. И мне тошно от твоего "понимания", которое не стоит и гроша. - Так дай мне понять тебя! - Ванила снова подался вперед, но взгляд оставался непоколебимым - Расскажи мне! Не как Источник Знаний, не как Зверь Обмана... расскажи мне как Шадоу Милк. Кто ты? Что ты чувствуешь, когда остаешься один в этой темноте? Я хочу знать каждую твою трещину, каждую твою боль. Я хочу разделить это с тобой, чтобы тебе не пришлось больше прятаться от мира и от самого себя! Ванила несмело, почти благоговейно протянул руку к лицу Милка. Его пальцы были в паре сантиметров от бледной щеки шута. Он хотел просто коснуться его, передать ту нежность, которую не могли выразить слова. Милк отпрянул, словно его собирались ударить раскаленным клеймом. Его лицо исказилось в гримасе неописуемой ярости и отвращения: - Перестань - прошипел - Перестань притворяться таким праведным. Перестань делать вид, что тебе не всё равно. Ты боишься одиночества так же сильно, как и все остальные, поэтому и выбрал меня в качестве своей новой игрушки, потому что я - единственное, что ты не можешь до конца контролировать - Милк посмотрел на него так, будто Ванила был самым грязным существом в мире - Твоя доброта -это самая изощренная пытка, которую я когда-либо знал - продолжал шипеть Милк, пятясь назад - Хватит строить из себя святого. Хватит смотреть на меня так, будто ты можешь меня спасти. Мне не нужно спасение, Ванилла. Мне нужно, чтобы ты исчез из моей головы. Навсегда . Зверь замер в дверном проеме, окутанный тенями, которые, казалось, жадно поглощали его фигуру. Его взгляд, полный ненависти и невысказанного, раздирающего отчаяния, в последний раз полоснул по Ваниле: - Уходи . И не смей больше приходить сюда .Ты жалок. Ты мне противен . Я ненавижу тебя. Ванила остался стоять на балконе, его рука так и застыла в воздухе, пытаясь поймать пустоту. Слова Милка, острые и холодные, как осколки льда, вонзились в самую его суть . Последнее обвинение в лицемерии повисло в воздухе, тяжелое и душное. Ванила замер. Его протянутая рука безжизненно упала, коснувшись подола мантии. Он стоял неподвижно несколько секунд, и в этой тишине было слышно лишь прерывистое, свистящее дыхание Милка. Зверь выжидал . Медленно, словно каждое движение давалось ему с нечеловеческим трудом, Пьюр поднес руки к лицу: - Ты прав... - голос Ванилы был едва узнаваем, он хрипел от подступающих слез, которые древний так старался сдержать - Ты во всем прав. Я и вправду... я и вправду жалок. Он сильнее прижал ладони к глазам, словно пытаясь вдавить в себя эту невыносимую правду. Слезы начали просачиваться сквозь пальцы, оставляя мокрые дорожки на его бледной коже. - Я не святой - выдохнул он, и этот возглас был полон такой горечи, что даже тени в комнате, казалось, вздрогнули - Я никогда им не был. Ты называешь меня лицемером? Да, я лицемер! Я твержу всем об Истине, а сам постоянно вру. Вру своим друзьям, когда смотрю им в глаза и говорю, что я в порядке, когда валюсь с ног от усталости, но натягиваю улыбку и говорю, что не устал, что я еще могу... что я справлюсь. Я просто... так я чувствую себя не таким бесполезным, каким являюсь...- Ванила резко отнял руки от лица - Я вру себе и всем окружающим каждый день! Прости меня за то, что я пришел сюда , снова рыдаю перед тобой. Но я правда... я правда хочу тебя понять. Не потому, что я хочу тебя исцелить или спасти... А потому, что ты - единственный, перед кем мне не нужно быть королем. С тобой я могу быть слабым, я могу быть грязным, могу быть никем! Он сделал шаг к Милку, его лицо было мокрым от слез, а вид - совершенно разбитым. - Я хочу быть полезным тебе... - прошептал он, захлебываясь словами - Я хочу, чтобы ты не смотрел на меня с ненавистью. Я хочу, чтобы меня просто... любили. Не как икону, не как героя. А как меня настоящего - бесполезного , жалкого.... Прости меня... Милк стоял в тени дверного проема, его лицо превратилось в каменную маску. Он нахмурился, его губы были плотно сжаты, а в глазах метались искры сомнения, которые он изо всех сил пытался подавить. Он отвел взгляд в сторону, не в силах смотреть на эту разрушительную искренность: - Красиво поешь. Очень трогательно. Ты думаешь, я куплюсь на это? Думаешь, пара слезинок и признание в человечности заставят меня растаять? Эта манипуляция... эта твоя игра в жертву... на меня это не сработает. Я видел тысячи таких представлений и не куплюсь на одно из них. Ванила замер, его глаза расширились. В нем что-то надломилось окончательно. Всхлипы сменились истерическим, прерывистым смехом, который тут же перешел в новый поток рыданий. - Манипуляция? Ты думаешь, я планировал это? Ты думаешь, я хотел стоять здесь перед тобой, размазывая сопли по лицу и признаваясь в том, какой я неудачник?! Он сделал еще один шаг, почти спотыкаясь: - Это не манипуляция! - почти закричал он, и его голос снова сорвался на хрип - Я просто... я просто безумно устал! Устал от этой тяжести, устал от того, что я должен быть идеальным! Я не контролирую эти слезы, они просто текут, потому что внутри меня больше ничего не осталось, кроме этой боли! Ты можешь ненавидеть меня, можешь называть как угодно, но не смей говорить, что я сейчас играю! Я стою перед тобой без всяких защит, а ты... ты продолжаешь искать подвох там, где есть только одно сплошное отчаяние! Почему ты на можешь поверить в то что мне на тебя не плевать?! Ванила больше не просил любви, он больше не просил понимания. Он просто стоял , являя собой картину полного, окончательного крушения человеческого духа, и его сдерживаемый плач заполнял всё пространство, не оставляя места для теней или иллюзий. В этот момент он был самым честным существом в этом замке, и эта честность была страшнее любой магии теней. Милк стоял неподвижно, его пальцы нервно дергались, зарываясь в складки собственного наряда. Вид этого сломленного, рыдающего существа, которое он привык видеть на золотом пьедестале, вызывал в нем невыносимый зуд. Чувство вины - липкое, чуждое и тошнотворное - поднималось из самых темных глубин его сути: - Браво, Нилли! Просто браво! - Милк вдруг резко всплеснул руками, его голос прорезал тишину, как бритва. В нем не было веселья, только желчное, ядовитое раздражение -Ты победил! Ты своего добился. Ты заставил меня чувствовать себя последним подонком. Доволен? Он истерично засмеялся , чувствуя как в глазах начинает темнеть: - Я ведь так и делал, да? Пользовался твоим "святым телом" для своих грязных утех, пока ты там себе в голове строил воздушные замки! - Милк почти выплюнул эти слова, и в его глазах вспыхнула ненависть к самому себе - Я портил тебя, ломал твою идеальную картинку. И знаешь что? Хватит. Я больше не собираюсь быть тем, кто тащит тебя на дно. Иди к своим друзьям, Ванилла. Иди к своей Лили. Пусть они утешают тебя своими приторными речами о добре. А я... а я ухожу. Милк резко развернулся , его тени взметнулись, готовые поглотить его и унести прочь. Но в ту же секунду Ванила, не разбирая дороги из-за слез, рванулся вперед. Он мертвой хваткой вцепился в руку Милка, его пальцы судорожно сжались на запястье шута: - Нет! - закричал Ванила, и в этом крике была настоящая истерика. - Нет, не смей! Не уходи, прошу тебя! - Отпусти меня, идиот! - Милк попытался вырвать руку, но Ванила держал его с неожиданной, отчаянной силой - Иди к своим друзьям, а меня оставь в покое! - Пожалуйста... Шадоу ,выслушай! - Ванила захлебывался слезами - Мне не нужны их утешения! Мне нужен ты! Ванила прижался лбом к плечу Милка, его плечи содрогались: -Я хочу, чтобы ты был рядом именно потому, что ты видишь во мне не святого идеала, а меня! И тебе... тебе тоже не нужно больше притворяться этим монстром, которому никто не нужен. Я же вижу... я же чувствую, как тебе больно! Поэтому... - Ванила поднял голову, в его глазах почти не осталось надежды - Прошу...Не уходи... Смейся надо мной , делай все что хочешь, только... Не оставляй меня одного... Зверь замер. Каждое слово Ванилы било прямо в цель, пробивая дыры в его броне. Это физическое ощущение близости было для него сродни ожогу. Милк всегда считал себя существом, стоящим над миром, над эмоциями, над жалкими привязанностями смертных. Он был тем, кто разрывает связи, а не плетет их. Но сейчас, смотря на этого жалкого , дрожащего лекаря, он осознал: самая грандиозная иллюзия, которую он когда-либо создавал, была ложью самому себе. Он лгал, что ему всё равно. Он лгал, что его забавляет страдание Ванилы. Он лгал, что может уйти в любой момент. Осознание ударило его под дых: он больше не принадлежал самому себе. Та невидимая нить, которую он из чистого любопытства позволил Ваниле закрепить на своем сердце, превратилась в стальную цепь. И самое страшное было не в том, что он был скован, а в том, что он сам, добровольно, сжал пальцы на этих звеньях. Он ненавидел это чувство. Он ненавидел ту слабость, которая разливалась по его венам, превращая его звериную ярость в горькую патоку. Эта любовь ощущалась как инфекция, как сладкая гниль, разъедающая его идеальное, холодное величие. Милк злился на Ванилу за то, что тот посмел быть таким беззащитным, таким искренним, таким... нужным. Он ненавидел Ванилу за то, что тот заставил его вспомнить Источника Знаний - того брошенного, забытого всеми глупца, который веками кричал в пустоту, моля о капле тепла. Ванила сорвал с него кожу. Но одновременно с этой жгучей ненавистью в нем расцветало нечто чудовищно прекрасное. Обожание, граничащее с одержимостью. Милк смотрел на макушку золотистых волос и понимал, что все его грандиозные планы по уничтожению мира, все его интриги и жажда власти меркнут перед этим простым, человеческим "останься". Зачем ему мир, если в нем не будет этого взгляда? Зачем ему вечность, если он не сможет слышать это прерывистое дыхание у своей шеи? Это было падение. Милк чувствовал, как он летит в бездну, и эта бездна была наполнена светом Пьюр Ванилы. Он понимал, что его жизнь никогда не будет прежней. Маска зверя обмана больше не наденется так плотно, как раньше , за ней всегда будет проглядывать этот испуганный, любящий взгляд. Он больше не сможет быть просто "Зверем". Он стал заложником, соучастником, рабом этой нелепой, невозможной связи. Милку было страшно . До тошноты. Это был страх смерти - смерти его прежнего "я". Как же смешно и горько распорядилась судьба. Он пришел, чтобы сломать Ванилу, а в итоге сломался сам. Это было унизительно. Это было великолепно. Он ненавидел Ванилу за то, что тот сделал его уязвимым. Он обожал Ванилу за то, что тот сделал его существующим. Точка невозврата была пройдена. Он больше не был свободен, но впервые в жизни он чувствовал, что его пустота заполнена до краев: - Ненавижу тебя - прошипел Милк. Он со злостью, резко вырвал свое запястье из хватки Ванилы, но не сделал ни шага к двери. Он остался стоять на месте, тяжело дыша и глядя в стену - Ненавижу тебя. Прекрати. Прекрати реветь. У меня из за твоего воя голова болит! Ты... ты просто невозможен! Милк нахмурился , глядя в мокрые глаза напротив: - Ну и чего ты уставился? Хватит реветь, я сказал! - рявкнул он, хотя в голосе слышалось скорее бессилие, чем настоящая злость - Ты на кого похож? Великий Ванильный Король , в очередной раз размазывающий сопли по чужому плечу. Если кто-то увидит - твое королевство падет от стыда за свою главу, минут за пять. Сядь и замолчи! Ванила, шмыгая носом, медленно поднял глаза на Милка. Он увидел, что тот остался. Что он, несмотря на все свои слова, не ушел. Не ушел же? - Ты... ты не уйдёшь ? - тихо, с надеждой спросил Ванила, вытирая лицо рукавом мантии, окончательно забыв о всяком достоинстве. Милк злобно оскалился и отвернулся, все ещё не двигаясь с места. Ванила, пошатываясь, опустился на край кровати. Его дыхание постепенно выравнивалось, хотя плечи всё еще иногда вздрагивали: - Спасибо... - прошептал Ванила, и в этом слове было столько искренней, неприкрытой нежности, что зверь заметно вздрогнул. - Заткнись - бросил Милк, но на этот раз это прозвучало почти как привычное ворчание, за которым скрывался страх признать, что он тоже, больше всего на свете, боялся этой тишины, в которой ему пришлось бы остаться, если бы он действительно ушел. несмотря на боль, яд и слезы, между ними впервые установилось нечто настоящее . Это была общая, обнаженная уязвимость, от которой теперь некуда было бежать. Сидя сейчас вот так - вдвоем, в полумраке, Милк понял ,что никогда не сможет уйти от второй половинки своей души .И все что оставалось зверю - надеятся на то, что где то там , в глубине далёких галактик есть такая версия их мира где он сумел оттолкнуть Ванилу , где сохранил свое величие и гордость и совсем неважно какой ценой . Лекарь сидел на краю кровати, его плечи всё еще иногда вздрагивали, а глаза опухли от бесконечных слез, которые в последнее время стали слишком частыми гостями. Он чувствовал себя абсолютно опустошенным, словно из него выкачали всю жизнь, оставив лишь хрупкую оболочку. Шадоу долго молчал, наблюдая за тем, как Ванила пытается прийти в себя. Внутри Милка бушевал пожар, который он больше не мог тушить. Каждое слово Ванилы, каждая его слезинка выжгли на сердце Милка клеймо, которое невозможно было скрыть: - Помнишь как ты просил меня прогуляться с тобой по саду ? Ванила вскинул голову, не веря своим ушам. Он столько раз просил об этом, столько раз звал Милка просто пройтись под луной, но тот всегда отлынивал, отшучивался или попросту исчезал в тенях: - Ты... ты серьезно? - прошептал Ванила, вытирая остатки слез со щек. Милк раздраженно дернул плечом, но в его жесте не было злости. - Дважды предлагать не буду. Пошли, пока я не передумал. Они вышли в сад. Ночной воздух, наполненный ароматом ночных цветов и влажной земли, ударил в лицо, принося мимолетное облегчение. Сад шпиля обмана в лунном свете казался сказочным лесом: серебряные блики дрожали на листьях, а тени ложились причудливыми узорами на дорожки. Ванила шел чуть позади зверя, его сердце колотилось от тихой, робкой радости. Ему безумно хотелось протянуть руку и коснуться ладони Милка, сплести их пальцы, почувствовать его близость не в пылу страсти, а просто так. Но он видел, как напряжена спина шута, как он держится отстраненно, и не решился. А имел ли Ваниле право на подобное? Он не хотел разрушить этот хрупкий мир, который только что начал восстанавливаться из пепла . Они дошли до старого, огромного дерева в глубине сада. Его раскидистые ветви создавали уютный шатер, сквозь который проглядывали звезды. Милк молча опустился на траву, прислонившись спиной к шершавому стволу. Ванила сел рядом, чувствуя, как прохлада ночи пробирается под мантию. Какое-то время они просто сидели в тишине. Милк закинул голову, глядя на небо. Его лицо в этом свете казалось почти человеческим, лишенным своей обычной ехидной маски: - Знаешь - тихо начал Милк, и его голос слился с шелестом листвы - Я ведь, наверное, еще более жалкий, чем ты. Ванила повернул к нему голову. - Каждую ночь... каждую ночь я убиваюсь от этого холода. От этого одиночества, которое выедает меня изнутри. И при этом... - он усмехнулся - При этом я сам отталкиваю тебя. Я боюсь этой близости больше, чем смерти. Это.. наверное глупо . Боюсь, что если я подпущу тебя ближе, то от "зверя обмана" ничего не останется. Только пустая шелуха, зависящая от одного светлого идиота. Ванила грустно улыбнулся, глядя на свои руки. - Значит... мы оба жалкие. Милк издал короткий, тихий смешок. - Да. Какая нелепая комедия. Они замолчали, глядя друг на друга. В этом взгляде было столько боли, узнавания и чего-то еще, что невозможно было выразить словами. Ванила, набравшись небывалой смелости, медленно склонил голову и положил её на плечо Милка. Он замер, ожидая, что тот отпрянет или съязвит, но зверь ,лишь едва заметно вздрогнул и остался на месте. Шадоу невидящим взглядом смотрел на звёзды, пока внутри него догорали дотла остатки его прежнего "я". В этот момент Милк почувствовал, как что-то теплое и влажное скатилось по его щеке. Он коснулся лица пальцами и с изумлением понял что это слезы. Он - Шадоу Милк - плакал - по-настоящему, перед кем то. Ванила, почувствовав его дрожь, поднял голову и увидел блестящие дорожки на лице зверя. Пьюр растерянно уставился на возлюбленного и его собственные глаза снова намокли. Почему все так? Милк всхлипнул - этот звук, такой беззащитный и детский, разорвал ночную тишину: - Нилли , я тоже... - прошептал Милк, его голос сорвался на рыдания - Я тоже люблю тебя. Я так сильно люблю тебя , что это... это просто невыносимо... Шадоу нерешительно, словно боясь, что Ванила - это всего лишь плод его воспаленного воображения, потянулся к нему. Ванила тут же подался вперед, обнимая Милка , прижимая его к себе так крепко, как он только мог. Зверь несмело обнял Пьюра за шею , мир перед глазами окончательно размылся. И тогда их прорвало. Они заревели оба - навзрыд, некрасиво , в голос, как маленькие потерянные дети, которые слишком долго терпели боль и, наконец, позволили ей вырваться наружу. Милк вцепился в плечи Ванилы, пряча лицо в его шее, его тело содрогалось от рыданий, которые он копил столетиями , которые подавлял и которых так боялся. Ванила гладил его по волосам, по спине, прижимал к себе эту израненную душу , сам захлебываясь слезами, чувствуя, как с каждым всхлипом уходит та невыносимая тяжесть, что давила на них всё это время. Прежняя жизнь сгорела дотла.