Вдвоем в полумраке

Ванила понял: он был слеп. Закат над Ванильным Королевством больше не приносил покоя. Золотистый свет, обычно ласковый и целительный, казался Пьюр тяжелым, почти осязаемым бременем. Он лежал на своей широкой кровати, свернувшись калачиком. В его руках был зажат маленький плюшевый барашек - нелепая, мягкая игрушка, которую Милк когда-то подарил ему, сопровождая подарок очередной колкостью о том, что "барашек сделан по его подобию , такой же глупый и нелепый". Сейчас этот барашек был для Ванилы единственным якорем реальности. Он зарывался лицом в его искусственную шерсть, пытаясь уловить призрачный запах зверя. В голове Ванилы, словно заезженная пластинка, крутились образы Шадоу, но не того дерзкого, театрального "безумца", который врывался в его жизнь с фанфарами и язвительными шутками, а того - нового Милка, который медленно проступал сквозь трещины своей маски в последние недели. Ванила видел, как тускнеет этот синий огонь. Он видел, как резкие жесты сменяются апатией, а яд в словах - глухим, мертвым молчанием. Все прежние вечера, когда он думал что молчание Шадоу - прогресс, когда он радовался каждой минуте мягкости, принимая её за изменение - он ошибался. То, что он принимал за исправление, было не выздоровлением, а утомлением. То, что он считал шагом в близость, было чем-то , что душило зверя. "Смелые" попытки древнего, его настойчивость, его стремление взять инициативу - всё это часто выглядело для Милка как давление, как угроза его образу, как повод для еще более глубокого отталкивания. Пьюр не пытался сделать Милку плохо, нет, этого бы он желал меньше всего на свете , но именно его попытки быть смелее, его желание доказать себя , будто брали и топтали чужую незащищённость. Ванила видел себя кем то , кто не даёт дышать, светом, который выжигает. И от этого понимания в горле пересохло. Именно тогда что‑то сломалось в Ваниле , в центре устоев, его представления о себе и о своей любви. Он понимал теперь страшную правду: то, что он считал заботой и лечебным светом, в глазах Милка превратилось в груз, в тюрьму. Он - тот, кто всегда лечил других, не сумел исцелить ту самую рану, которую его присутствие неумышленно разносило по швам. Первое время Ванила пребывал в блаженном заблуждении. Он видел, что Милк изменился: его ядовитый смех стал тише, его театральные жесты потеряли прежнюю размашистость, а в редкие моменты тишины шут просто сидел, глядя в пустоту, не пытаясь уколоть или унизить. Ванила интерпретировал это как победу. Он искренне, почти по-детски верил, что его нежность, его готовность быть рядом наконец-то начали "исправлять" сломленную сущность зверя. Он думал, что эта тишина - мир, наступивший в душе Милка. Он грелся в лучах собственного успеха, считая, что его любовь - это целительный бальзам, который медленно стягивает края древних ран Шадоу. О, как же горько ему было осознавать свою слепоту позже. Пелена спала не сразу, она истончалась постепенно, пока в один ужасающий миг Ванила не увидел правду во всей ее неприглядной наготе. Он увидел, как синий огонь в глазах зверя сменяется пепельно-серым цветом предельного истощения. Милк не "исправлялся". Он медленно разрушался. Каждое проявление "заботы" со стороны Ванилы было для него не лекарством, а медленным ядом, который заставлял его бороться с самим собой, со своей природой, со своим страхом. Осознание собственного эгоизма ударило Ванилу сильнее, чем любое проклятие. Неужели всё это время он был влюблен не в реального Милка, а в свой проект по его спасению? Неужели он упивался ролью мученика-любовника, не замечая, что его "свет" выжигает изнутри того, кого он так судорожно клялся оберегать? Он был так занят своими чувствами, своим восторгом от того, что Милк позволяет себя касаться, что пропустил момент, когда эти касания стали для зверя пыткой. Теперь Ванила сидел, охваченный ледяным отчаянием. Он чувствовал себя беспомощным, как никогда в жизни. Он - великий лекарь, чье предназначение - облегчать страдания - стал причиной самой страшной боли в жизни его возлюбленного .И самое ужасное заключалось в том, что он не знал, как всё исправить. Его разум метался в тесной клетке неразрешимых противоречий. Если он подойдет и спросит напрямую? Скорее всего Милк выстроит вокруг себя стену из самой острой лжи, издевок и театрального пафоса. Он никогда не признается в слабости, он скорее разорвет их связь в клочья, чем позволит Ваниле заглянуть в свою душу. Если же Ванила продолжит молчать, делая вид, что ничего не замечает, он просто будет молчаливым свидетелем того, как Милк распадается на части. Ванила никчёмный . Все его знания о душе и теле были бесполезны перед этой стеной гордости и саморазрушения. Любовь, которая должна была дарить крылья, теперь ощущалась как тяжелый камень, тянущий их обоих на дно. Он хотел помочь, он отчаянно, до боли в груди хотел сделать так, чтобы Милку стало легче. Но он понимал: любое его движение в сторону зверя сейчас могло оказаться последним . Один неверный жест - и он уничтожит те крохи доверия, что между ними остались. А были ли они вообще? Ванила ненавидел себя за то, что не мог стать другим - более темным, более понятным для своего возлюбленного. А сейчас ,вместо того чтобы заниматься государственными делами, которые грудами лежали на столе, он часами лежал в темноте, перебирая в памяти их встречи и пытаясь найти тот момент, когда всё пошло прахом. Внезапный, резкий стук в оконное стекло заставил его вздрогнуть. Ванила нехотя поднялся, чувствуя во всем теле свинцовую тяжесть. На балконе, в лучах угасающего солнца, сидел белоснежный голубь. Птица нетерпеливо перебирала лапками, к одной из которых было привязано письмо с печатью королевства Холлиберри. Ванила открыл окно, впуская в комнату прохладный вечерний воздух. Развернув пергамент, он пробежал глазами по размашистым, уверенным строкам . Холли звала его к себе - на праздник, на дегустацию нового сорта ягод, просто на разговор. Она будто чувствовала его печаль даже на расстоянии, и это приглашение было протянутой рукой спасения. Ванила посмотрел на письмо, потом на плюшевого барашка, оставшегося на кровати. Он давно не проводил время с друзьями вот так - не во время собрания , а просто , по обычному. Внутри него боролись два желания: остаться здесь и продолжать тонуть в своей меланхолии или попробовать сбежать, хотя бы на один вечер. Возможно, если он отвлечется, если сменит обстановку, ответы придут сами собой? Возможно, Милку тоже нужно время, чтобы побыть одному, без постоянного, удушающего присутствия Ванилы и его "спасательской" любви? Может быть , если древний уйдет зверю станет легче дышать? Оставив барашка на подушке, как символ своего сердца он вышел из комнаты. Его шаги по коридору были тихими, но в душе звенело. ... Вечер в королевстве Холлиберри был ослепительно ярким, шумным и наполненным ароматами цветущих ягодных садов. Но для Пьюр Ванилы этот праздник жизни казался лишь декорацией, нарисованной на старом холсте. Он сидел на открытой террасе, устремив взгляд куда-то за горизонт, туда, где небо начинало окрашиваться в холодные тона, напоминавшие ему о замке, который стал его добровольной клеткой. Холлиберри, вошедшая на террасу мгновенно осеклась, увидев друга. Она знала Ванилу вечность, и эта его застывшая, восковая маска "благополучия" никогда не могла её обмануть: - Ванила! Снова ворон считаешь средь бела дня ? - она подошла ближе, тяжело опустив руку ему на плечо. - Ты за весь обед не притронулся к пирогам , мои повара для кого старались?! Пойдем , тебе нужно поесть . Ванила вздрогнул и выдавил привычную, кроткую улыбку. - Прости, Холли. Просто… немного накопившейся усталости. Столько дел в королевстве, столько забот... - Ты пахнешь не заботами, а тревогой. И я знаю этот взгляд. Но не волнуйся - улыбнулась она - я знаю как отвлечь тебя! Она обернулась к слугам и скомандовала что бы те снова накрыли на стол . Ванила выдохнул про себя - и почему все вокруг так желают его накормить? Он вспомнил Милка , вчерашний ужин с ним. Пьюр махнул головой , напоминая себе что он решил дать Милку спокойствия от своего навязчивого внимания. Он ел без особого энтузиазма, лишь бы Холли убедилась что его желудок не пустует . Берри расспрашивала о его делах , о королевстве , о том, почему Ванила более задумчив , чем обычно. Все же , он любил подругу, любил проводить с ней время. Холли всегда была добра , весела и заботлива , казалось , своим присутствием он действительно делает легче. По привычке древняя налила ягодного сока в бокалы . Ванила хотел возразить, сказать, что он не пьет, что ему нужно сохранять ясность ума, но слова застряли в горле. Ясность ума была его проклятием. Именно ясность заставляла его каждую секунду прокручивать в голове последние встречи с Милком. Может , если он выпьет все станет лучше? К удивлению Холли Пьюр взял кубок обеими руками и одним долгим, отчаянным глотком осушил его почти до дна,а затем , кашляя, со стуком поставил его на стол. Алкоголь ударил в голову мгновенно, но вместо ожидаемой легкости он принес лишь тяжелую, вязкую грусть. Ванила опустил кубок, и его глаза наполнились слезами, которые он больше не мог сдерживать. - Ох , боже мой , Ванила , что с тобой? Прости , не нужно было тебе наливать. Ванила покачал головой, пряча лицо в ладонях. Он не мог сказать. Как он мог признаться своей самой честной и благородной подруге, что он, символ Света, до дрожи в коленях скучает по существу, которое воплощает Обман? Что это существо сейчас страдает по его вине: - Я… я просто эгоист, Холли - пробормотал он, и его голос звучал глухо - Я хотел исцелить то, что не просило об исцелении. Холлиберри вздохнула, погладив его по золотистым волосам. Она не понимала всего, но видела главное - её друг разбит: - Ты не можешь нести на себе грехи всего мира, Ванила. Иногда нужно просто дать человеку упасть, чтобы он захотел встать сам. Пошли. Тебе нужно поспать. Она подхватила тушку друга на руки , так легко, словно тот ничего не весил. Ванила, окончательно захмелевший и обессиленный собственной обмяк в её руках. Пока она несла его по коридорам дворца в гостевые покои, он что-то бессвязно шептал: - Синий… - донеслось до Холлиберри. - Он должен быть синим… а он серый..или голубой... Она уложила его на мягкие шелковые простыни, сняла с него тяжелую мантию и накрыла одеялом. - Спи, Ванила. Утро принесет ответы. Но как только дверь за ней закрылась, Пьюр открыл глаза. Комната кружилась ,потолок уплывал вверх, а стены сжимались. Алкоголь в его крови смешался с магией и отчаянием, создавая взрывоопасный коктейль. Он сел на кровати, тяжело дыша. В голове пульсировало только одно имя. Одна потребность. Всё королевство Холлиберри с его ягодами, солнцем и искренностью казалось ему сейчас пресным и чужим. Ему нужен был холод. Ему нужна была ложь. Ему нужен был тот, кто сейчас, возможно, так же, как и он, задыхается в одиночестве в своем пустом шпиле.Древний не думал о последствиях. Не думал о том, что телепортация в таком состоянии может закончиться тем, что его просто-напросто размажет по пространству. Он закрыл глаза, вызывая в памяти образ высокой черной двери, за которой пахло ложью и отчаянием. Свет в комнате вспыхнул золотом, на мгновение заглушая розовые тона ягодного королевства, и в следующий миг кровать оказалась пуста. Пьюр Ванила исчез, оставив после себя лишь легкий аромат вина и едва уловимое эхо всхлипа, растворившееся в ночном воздухе. Воздух в покоях Шадоу Милка вздрогнул. Резкая вспышка золотого света, совершенно чужеродная этому мрачному, пропитанному иссиня-черными тенями пространству, разрезала полумрак. С тихим, глухим звуком Пьюр буквально вывалился из пустоты, едва удержавшись на ногах. Он пошатнулся, его церемониальные одежды были смяты, а золотые волосы растрепаны так, будто он прошел сквозь шторм. Милк лежал на кровати с книгой в обнимку , в попытках отвлечься от всего того что было в голове. Он медленно поднял взгляд на незваного гостя, и в его глазах отразилось целое созвездие эмоций: от мгновенной ярости до ледяного оцепенения: - Ванила? - в голове слышались смесь удивления и раздражения. Но договорить он не успел. Ванила, пошатываясь и распространяя вокруг себя густой, сладковатый аромат крепкого ягодного вина, преодолел расстояние между ними за пару неверных шагов. Он практически рухнул на колени перед кроватью Милка, вцепляясь пальцами в его расшитые одежды, и уткнулся лицом в его колени: - Прости… прости меня - голос Ванилы сорвался на надрывный всхлип. - Я такой… я такой ужасный.Это из-за меня ты такой? Я всё испортил, да? Милк замер, его руки зависли в воздухе, не зная, оттолкнуть ли этого нетрезвого идиотв или… Он почувствовал, как ткань его штанов мгновенно намокает от слез. Резкий запах алкоголя ударил в нос, и зверь всё понял: -Ты пьян - констатировал зверь, и в его голосе смешались раздражение и странное, болезненное облегчение. - Какими судьбами явился? Но Ванила ничего не слышал. Его прорвало. Весь тот груз вины, который он носил в себе последние недели, вся та тревога за "любовника " выплескивалась наружу вместе с рыданиями: - Шадоу… - всхлипывал Ванила, размазывая слезы по щекам. - Ты перестал улыбаться по-настоящему. Ты стал таким бледным, таким… холодным.Я пытался тебя спасти, а в итоге только сделал хуже. Я эгоист! Я думал только о том, как мне хорошо рядом с тобой, и не заметил, как ты начал меня ненавидеть ещё больше чем раньше… Прости меня, пожалуйста, только не исчезай совсем… Милк слушал этот поток бессвязных извинений, и каждое слово вонзалось в него, как заточенная игла. Раздражает . Он смотрел на макушку Ванилы, на его дрожащие плечи. Захотелось его оттолкнуть: - Замолчи -тихо произнес Милк, и положил ладонь на голову лекаря, его пальцы невольно запутались в мягких прядях - Перестань нести этот бред. - Не могу! - Ванила поднял голову. Его глаза были красными, веки припухли, а взгляд блуждал, не в силах сфокусироваться на лице Милка. Он выглядел жалко и в то же время так невыносимо искренне, что Милку захотелось закричать. - Я должен был .. Я хочу кое что сказать тебе… я должен был сказать тебе раньше… Ванила вдруг затих. Он сел рядом и медленно.прижал ладонь к щеке Милка. Его кожа была горячей, лихорадочной. В комнате воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Даже тени, казалось, перестали шевелиться, затаив дыхание: - Шадоу… - Ванила подался вперед, сокращая расстояние между их лицами. Его дыхание, пропитанное вином, коснулось губ Шута. В его взгляде вдруг появилось что-то пугающе ясное, глубокое. - Я давно… я так долго хотел это сказать… но я боялся. Я боялся, что если произнесу это вслух, всё исчезнет. Ты исчезнешь. Сердце Шадоу пропустило удар. А потом забилось с такой силой, что, казалось, оно сейчас проломит грудную клетку. В горле пересохло. Это был тот самый момент? Тот самый кошмар и та самая мечта? Прямо сейчас Пьюр собирался разрушить их "сделку" и превратить её в нечто, от чего Милку уже не удастся сбежать?! Зверь перестал дышать ,чувствуя, как мир вокруг него рушится. "Скажи это - думал он с ужасом и восторгом одновременно - Уничтожь меня окончательно" Ванила приблизился еще ближе, его лицо было в считанных сантиметрах от лица зверя. Он полу-прикрыл глаза, его голос опустился до едва слышного , задыхающегося шепота, вибрирующего от напряжения и нескрываемого волнения, язык заплетался : - Шадоу, после моих слов… наверное ,ты меня ещё больше возненавидишь , но я...я должен сказать тебе это - древний нервно сглотнул - потому что... потому что я просто не могу этого скрывать... Больше не могу . Зверь забыл как дышать , мир вокруг замер , сузился до размеров этого светлого существа перед его лицом. Было до тошноты волнительно, будто в животе поселился осьминог , и его щупальца сжимали все внутренности с такой силой , что ещё немного и они разорвутся . Секунда . Две . Сейчас его привычный мир разорвется на части. Скажи это , скажи . Ванила поднял туманный , растерянный взгляд и тихо прошептал: - Меня тошнит. Пауза. Мир не рухнул. Милк распахнул глаза. Романтическое напряжение, которое он только что ощущал кожей, лопнуло, как гнилой пузырь, издав неприятный звук. Он замер на секунду, осознавая сказанное, а затем его лицо исказилось от дикой смеси раздражения, брезгливости и… странного, злого разочарования: - Что?! - Милк резко отстранился, вскочил, брезгливо отряхивая одежду, за которую всё еще цеплялся Ванила. - Да ты издеваешься надо мной! Он раздраженно схватил Ванилу за шиворот, чтобы тот не рухнул лицом на паркет: - Невероятно. Просто потрясающе! Великий Пьюр Ванила, символ чистоты и правды телепортируется через половину континента, чтобы порыдать у меня на коленях и показать мне содержимое своего желудка ! - Милк практически тащил его в сторону ванной , ворча под нос - И я еще чего-то ждал… Идиот. Какой же ты идиот, ненавижу тебя! Ванила в его руках лишь что-то невнятно бормотал, его голова бессильно моталась из стороны в сторону. Зверю впихнул Ванилу в ванную комнату, чувствуя, как внутри всё еще кипит ярость - и на Ванилу, и на самого себя, за то, что он на мгновение поверил в "чудо". И за то, что даже сейчас, когда его "любовник" был в самом непотребном состоянии, Милк всё еще не мог перестать чувствовать эту проклятую, удушающую нежность. ... Комната утром наполнена тусклым светом, который пробирается сквозь плотные занавеси. Всё вокруг кажется чуть чужим. Ванила просыпается с ощущением, будто голова у него приплюснута булыжником. В животе - пустота и тошнота. Он медленно приподнимается, кружится мир, снова садится и машинально закрывает рот ладонью. Пульс в висках бьётся так громко, что кажется, будто слышен в каждом углу замка. Милк рядом , лежит на спине, руки за головой, глаза прикрыты - демонстративно отвернулся, так будто этим жестом отключает от всего, что происходило прошлой ночью. В его позе есть холод и усталость одновременно: он не хочет разговаривать, не хочет успокаивать и тем более не хочет проявлять слабость. Но при этом его дыхание выдает, что он не спит: напряжение скребёт внутри, как старая заноза. Ванила выдохнул , физическая боль - тошнота, сдавливающая горло, и тяжелый свинец в висках - была лишь бледной тенью того ледяного, парализующего ужаса, который охватил его душу, стоило ему только вспомнить обрывки вчерашнего вечера. Стыд. Липкий, густой, удушающий стыд обволакивал его, словно деготь. Ванила лежал неподвижно, боясь даже вздохнуть, вслушиваясь в тишину замка. В голове хаотичными, изломанными вспышками проносились обрывки воспоминаний: звон кубков в садах Холлиберри, обманчивая сладость ягодного вина, решительный, безумный рывок магии... Он помнил, как упал. Помнил ощущение жесткой ткани чужих одежд под своими пальцами. Помнил вкус соли на губах - он плакал? Да, он рыдал, навзрыд, унизительно и громко, выплескивая из себя всё то, что копилось месяцами под маской благородного спокойствия. Но самое страшное, самое невыносимое заключалось в том, что он не помнил слов. Память милосердно (или, скорее, жестоко) стерла именно то, что он выкрикивал или шептал в колени Шадоу вчера вечером. Что он наговорил этому израненному, нестабильному существу? Обвинял ли он его? Признавался ли в своей постыдной, выжигающей всё живое любви? Умолял ли о прощении или, напротив, требовал внимания? Мысль о том, что он мог наговорить лишнего, заставляла Ванилу сжиматься в комок .Он - великий Пьюр Ванила, символ Света, непогрешимый монарх и мудрый лекарь - вел себя как последнее, лишенное достоинства существо. Где была его святость в тот момент, когда он, пошатываясь, висел на плечах Зверя? Где была его чистота, когда его желудок предательски вывернуло наизнанку , пока зверь стоял за стенкой? Он чувствовал себя лицемером. Все его проповеди о воздержании, о контроле над собой, о внутреннем мире - всё это разлетелось в прах из-за одного вечера и кубка вина. Но собственная репутация волновала его меньше всего. Его сердце обливалось кровью от мысли о Милке. Милк... Он ведь и так был на грани. Ванила видел его истощение, видел, как тот борется с собственной уязвимостью. И что сделал великий " спаситель" Ванила, обещающий покой себе и зверю? Он пришел и добавил хаоса в и без того разрушающийся мир Шадоу . Он заставил Милка - того, кто ненавидит быть обязанным и ненавидит чужую слабость - нянчиться с пьяным, рыдающим и извиняющимся "идеалом." Ваниле казалось, что этим поступком он окончательно утвердил в глазах Милка образ какого то " тошнотворного святоши", который не просто не может помочь, но еще и требует, чтобы помогали ему. Он чувствовал себя паразитом, высасывающим последние силы из человека, которого он клялся исцелить. Он думал о своей бесполезности. О том, что его любовь оказалась не даром, а бременем. Он хотел быть для Милка опорой, а стал для него грязным пятном . Идиот. Какой же он непроходимый, напыщенный идиот, возомнивший, что может контролировать свои чувства и свою жизнь. Он осквернил себя сам. Он разрушил свой образ в глазах единственного существа, чье мнение имело значение. И теперь, лежа в этой тихой комнате, Ванила понимал, что за каждое мгновение вчерашнего беспамятства ему придется платить.Никогда прежде Пьюр Ванила не чувствовал себя таким далеким от света, к которому стремился всю жизнь. Пьюр осторожно касается предплечья зверя. Его движения медленны, нерешительны - он боится получить новый укол слов, новую насмешку. Но больше всего он боится показаться снова нелепым. Сразу же его плечи дрожат - в объятиях вырывается тихий, истерзанный шёпоти - Прости… - едва слышно шепчет он, голос ломается. - Я... я не хотел… Я не хотел тебя тревожить. Милк дергается, раздражение сжимает его, он резко поворачивается, глаза впиваются в лицо Ванилы - мутное, красное от недосыпа и слёз: - Заткнись. Я устал от твоих пустых слов. Ванила продолжает касаться его, будто это - якорь, удерживающий от падения. Он шмыгает носом, тихо всхлипывает, но не отступает: - Я не хотел быть… таким . Мне так стыдно, Шадоу. Мне стыдно за то, как я вел себя. Я оскорбил тебя, я просил у тебя жалости… Я позорище... Милк смотрит на него. Он не отвечает сразу. Внутри него краткая буря: он устал. Проходит несколько минут, и в комнате раздаётся лишь звуки их дыхания. Наконец Милк приподнимается на локтях , материализуя в руках стакан воды и сует его Ваниле в руки , ни слова не говоря. Ванила с благодарностью принимает это. Теплая влага как будто чуть снижает тот острый стыд, который горит внутри: - Перестань корчить из себя святого, меня от этого тошнит , прямо как тебя вчера- его голос звучит грубее, чем принято в них, но это уже почти шутка. - Хотя бы передо мной. Я видел сотни вариаций твоего падения , когда ты был здесь , со мной , когда ты был... отшельником. Ванила молчит, глаза на мгновение сияют от слёз. Он не спорит: внутри у него конфликт между идеалом себя и реальностью , он хотел быть тем, кто не падает, не просит, и позор от вчерашнего делает ему больнее любой раны: - Я боюсь, что ты разочаруешься. Милк неожиданно для себя хихикает - коротко, взрывом, почти неконтролируемо. - Но знаешь , это все равно не повод напиваться как в последний раз и приходить выть в моих покоях - он хмыкает, и смех выходит сквозь зубы, но без прежней злобы. - Мне… правда жаль - шепчет Пьюр, пряча лицо в ладонях - Я не хотел тебя разочаровать. Милк безнадежно закатил глаза : - Я думаю тебе уже пора возвращаться. Холли Берри скоро тебя с собаками искать начнет . И если они учуют мой след , нам обоим придется несладко. Ванила подскочил с кровати и под насмешливый взгляд Милка стал проговаривать заклинание телепортации. Зверь остался один. Снова. Он прижал ладонь к груди, чувствуя, как под ребрами всё еще бешено, аритмично колотится сердце. Этот ритм пугал его. Это был судорожный, панический стук пойманной в силки птицы. Милк недовольно плюхнулся обратно на подушки. Где его величие? Где тот пугающий зверь обмана , чье имя заставляло трепетать саму реальность? Его мысли раз за разом возвращались к тому моменту, когда Ванила прижал ладонь к его щеке. Тот миг, когда всё внутри Милка замерло в ожидании роковых слов. Он ненавидел себя за ту надежду, которая вспыхнула в нем тогда. За ту секунду, когда он был готов отбросить все свои амбиции, всю свою вековую ярость и месть, лишь бы услышать признание. Он был готов сдаться. Великий Шадоу Милк был готов капитулировать перед пьяным бредом. Позор. Физическая тошнота Ванилы стала для него горькой метафорой его собственных чувств. Его самого тошнило от своей слабости. Как он мог допустить, чтобы этот идиот стал центром его вселенной? Милк действительно чувствует к нему то , что хотел услышать от Ванилы тогда? Его амбиции... Они казались теперь какими-то блеклыми, картонными декорациями. Зачем ему власть над миром, если этот мир не включает в себя тихий голос Ванилы? Зачем ему хаос, если он не может упорядочить хаос в собственной груди? Эта зависимость пугала его больше, чем вечное заточение. Он понял, что Ванила стал для него чем-то вроде воздуха - элементом, который замечаешь только тогда, когда его начинают отнимать. Милк закрыл лицо руками , удерживая себя от того , что бы не расцарпать себе глаза. Он чувствовал, как рушится его тщательно выстроенный фасад. Он всегда считал, что любовь - это удел слабых, инструмент для манипуляций. Но теперь он сам был на крючке. Он хотел, чтобы Ванила был рядом. Не как инструмент, не как трофей, а просто... был. Чтобы он дышал, а Милк это слышал , что бы обнимал , а Милку это нравилось , все что угодно, лишь бы Пьюр не оставлял его в этой звенящей пустоте. Это было его личным падением. Более глубоким, чем падение в бездну изгнания. Он, зверь обмана, превратился в часового, охраняющего покой того, кто должен был быть его врагом. И самое страшное, самое невыносимое было то, что он не хотел ничего исправлять. Он ненавидел эту привязанность, он проклинал её, но при одной мысли о том, что Ванила может уйти навсегда, его сердце сжималось от такой острой боли, что у него перехватывало дыхание. Это нужно прекратить. Милк не имеет права на слабость , он не имеет права на уязвимость. Он должен сломать эту связь.