Вдвоем в полумраке

Эта идея родилась в голове Милка внезапно. Мысли о том, что Ванила ему небезразличен, что он чувствует что-то помимо привычного вожделения, начали разъедать его изнутри, как кислота. Чтобы заглушить эту тревожную, новую нежность, Милку нужно было найти способ объективировать Ванилу, превратить его в нечто, что можно было бы контролировать, не позволяя проклятым чувствам прорваться наружу. Рисование казалось идеальным вариантом. Идеальным для зверя , но не для древнего: - Без одежды позировать?! Шадоу, ты серьезно? - его щеки тогда покраснели до самых ушей. В ответ на это Милк лишь закатил глаза, скрестив руки на груди: - Да чего я там не видел? Твои скромные формы не хранят для меня никаких тайн, уверяю. И не ты ли мне плакался о том, что хочешь проводить время где то ,кроме постели? Ванила, промычав что-то о бесстыдстве и аморальности , согласился. И вот теперь он лежал, стараясь сохранять неподвижность, и ему было... скучно. Неловкость и стыд первых минут улетучились, сменившись заевшей монотонностью. Его тело затекало, свет казался слишком ярким. Интересно, прошел час , или два? А может все три? Посмотрев на настенные часы древний с тоской понял что прошло лишь сорок с хвостиком минут. Спать хочется. Конечно , Ваниле нравилось спокойное времяпровождение, но тут и не поговорить и не расслабиться . Единственным развлечением было любоваться возлюбленным: в этот вечер Милк выглядел иначе. На нем не было его привычного шутовского наряда. Вместо этого он выбрал обтягивающие черные брюки с непривычно высокой талией, которые подчеркивали его стройность, и широкую белую рубашку из тонкого хлопка. Его обычно свободные синие волосы были собраны сзади в небрежный, тугой пучок, открывая тонкую шею и острые скулы. Этот образ - домашний, почти человеческий и при этом невероятно элегантный - действовал на Ванилу сильнее любого колдовства. В нем была какая-то интимная простота, которая делала Милка пугающе притягательным. Еще более странным было поведение Милка. Он сидел напротив, сжимая в руках карандаш , сосредоточенный до предела. Его синие глаза, обычно полные ехидства или похоти, сейчас были абсолютно холодными, изучающими, отстраненными. Он смотрел на Ванилу не как на любовника, не как на объект желания, а как на набор линий, форм и оттенков. Было в этом что то...созидательное . - Шадоу - тихо позвал древний - Ты не устал? - Молчи - сухо ответил Милк, не отрывая взгляд от холста. Не хотелось встречаться взглядом с Пьюром лишний раз. И разговаривать тоже не хотелось. Первая попытка завести диалог провалилась. Через полчаса Ванила попробовал снова: - Шадоу , как давно ты рисуешь? Делал это... раньше? Милк смерил его сердитым взглядом, не проронив при этом ни слова. Наконец, спустя час, Ванила, уже почти задремавший от скуки, в очередной раз издал легкий вздох: - А знаешь... - начал было он, но его перебили. - Нилли - голос Милка был низким и резким. - Если ты не замолчишь, я зашью тебе рот . Просто заткнись и лежи молча . Ванила вздрогнул. Он почувствовал себя неловко, как ребенок, которому приказали не шуметь. Он сжался и, наконец, сдался, погрузившись в молчание и пытаясь не заснуть. Прошло еще какое то время - Ванила был на грани дремоты. Его тело затекло окончательно. Он уже почти отключился, когда Милк, наконец, громко выдохнул. - Всё! На сегодня хватит. Ванила мгновенно оживился. Он приподнялся, потирая затекшую шею: - Покажешь что получилось? Пожалуйста, я очень хочу увидеть! Милк медленно отставил холст, прикрывая его спиной. Его губы изогнулись в знакомой ухмылке, но в глазах всё еще плескалось то странное, что-то слишком глубокое для простой похоти: - Ну , не торопись - протянул Милк - Ты не заслужил такой чести, чтобы я сразу тебе показывал. Да и вообще, я не успел закончить драпировку. - Шадоу ! - Ванила даже присел от возмущения, забыв о своей наготе. - Я три часа неподвижно лежал , что бы остаться ни с чем? Прошу тебя , покажи. По сравнению с их первыми встречами Ванила будто осмелел. Конечно , до уровня Милка ему было как от земли до неба , но все же . Зверю эти изменения не нравились. Милк лишь насмешливо фыркнул, но Пьюр увидел, как его рука дрогнула. Шут немного поколебался, а затем все же отвернул холст. Ванила ахнул. На холсте был он. Абсолютно обнаженный, лежащий в той же позе. Но это был не просто портрет. Милк изобразил его не с похотью, не с насмешкой, а с какой-то невероятной, почти болезненной нежностью. Свет на холсте играл с его кожей. В глазах Ванилы, написанных с удивительной точностью, была видна вся его доброта, его сила, его хрупкость и та глубокая, скрытая тоска, которую Милк каким-то образом сумел уловить. Это была работа мастера, который видел не просто тело, а всю душу человека, который был для него важен. В груди Ванилы что-то сжалось , и впервые за долгое время это чувство было приятным: - Это... - восхищённо прошептал он. - Это... это невероятно. Я никогда не видел себя таким. Это так... красиво. Он попытался встать с дивана, чтобы подойти ближе, но Милк, двигаясь с неожиданной скоростью, резко опустился прямо на его бедра. Ванила вздрогнул , почувствовав горячий вес его тела. Бесстыдство. Милк смотрел на него сверху вниз, его глаза горели синим пламенем , он ухмылялся, но эта ухмылка теперь была наполнена совершенно другим видом желания: -Куда это ты собрался? - прошептал Милк, его пальцы впились в голые бедра Ванилы - Ты даже не представляешь, Нилли, чего мне стоило сидеть там, за мольбертом, все эти чертова три часа и смотреть на тебя как на музейный экспонат : смотреть можно , трогать нет. Ванила, все еще пораженный картиной, теперь ощутил новую волну возбуждения, прошивающую его тело. Зверь наклонился и накрыл губы Ванилы долгим, глубоким поцелуем, в котором смешались и невысказанная нежность, и долго сдерживаемая похоть. Холст с прекрасным портретом остался стоять, повернутый к стене, как немой свидетель того, что начиналось как искусство, но всегда заканчивалось страстью. Древний медленно поднял руки и коснулся воротника белой рубашки. Его пальцы, всё еще немного дрожащие, начали расстегивать верхние пуговицы. Милк не мешал ему, лишь замер, наблюдая за каждым движением с той же сосредоточенностью, с которой зверь его недавно рисовал. Когда последняя пуговица поддалась, Ванила мягко потянул ткань вниз, обнажая плечи и грудь Милка. Рубашка соскользнула с рук шута, оставляя его полуобнаженным в тусклом свете комнаты. Ванила сглотнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Зверь снова утянул его в поцелуй . Смуглые ладони, став смелее, опустились ниже, на бедра Милка, обтянутые плотной тканью брюк. Он ощутил под пальцами твердость мышц и жар его тела. Затем, затаив дыхание, Ванила позволил рукам скользнуть еще дальше, мягко и несмело оглаживая ягодицы зверя. Это было так непривычно - проявлять инициативу самому, касаться его так властно. Милк издал тихий, дрожащий вздох , резко отсранился и подался вперед, зарываясь лицом в изгиб шеи Ванилы. Его губы обжигали кожу, а голос, ставший совсем низким, вибрировал почти у самого уха : - Ого... Ты и впрямь стал удивительно смелым, Нилли. - О чем ты?- выдохнул Ванила, закидывая голову назад и давая ему больше доступа к своей шее. - Не важно - нервно ухмыльнулся зверь , прямо в его кожу. В следующую секунду реальность вокруг них исказилась. Синие искры и тени на мгновение застелили взор, и комната с диванчиком и мольбертом исчезла. Ванила почувствовал под спиной не жесткую обивку дивана, а мягкость шелковых простыней в спальне Милка. Они переместились так быстро, что у Ванилы закружилась голова, но он не разомкнул рук на шее Милка.Они упали на кровать, не разрывая контакта. Милк навис над ним, удерживая себя на локтях, и его рассыпавшийся пучок позволил нескольким синим прядям упасть на лицо древнего. Ванила притянул его к себе за шею, вовлекая в новый поцелуй. Теперь в нем не было места скуке или сомнениям. Только жадность, накопленная за три часа вынужденного ожидания. ... Луна лениво ползла по небосводу, заливая спальню холодным, мертвенным светом, который превращал золотые волосы спящего Ванилы в бледное серебро. В комнате царила тишина - та самая глубокая, идеальная тишина, которой Милк всегда добивался, но которая сейчас казалась ему оглушительным набатом. Ванила спал. Спал просто бесстыдно, кощунственно спокойно. Его дыхание было ровным, глубоким, а тело - расслабленным и тяжелым, как у человека, который чувствует себя в абсолютной безопасности. Его рука всё еще лежала на талии Милка, и это прикосновение жгло кожу шута сильнее, чем капли раскаленного воска. Милк не шевелился. Внутри него разверзлась бездна. Всё то, что произошло пару часов назад - эта внезапная смелость Ванилы, его тихая просьба сменить позу, его уверенные руки - теперь все казалось Милку спланированной атакой на его цитадель лжи. Ванила перестал быть жертвой. Он перестал быть тем, которого нужно ломать и дразнить. Он осмелел. И это было катастрофой. Милк чувствовал, как нити контроля, которые он так тщательно плел месяцами, выскальзывают из его пальцев, превращаясь в бесполезную труху. Если Ваниле комфортно, если он больше не боится двусмысленностей Милка, если он принимает его темноту как нечто обыденное - значит, у Милка больше нет над ним власти. Страх был его единственным инструментом управления, его броней. А теперь Ванила снял с него эту броню, просто улыбнувшись и сев сверху. "Он больше не видит во мне монстра - эта мысль пульсировала в висках Милка ядовитым ритмом. - Он видит во мне… кого он во мне видит? Любовника? Друга? Кого то равного?" Само слово "равный" вызывало у Милка приступ тошноты. Быть равным снова означало быть уязвимым. Это означало, что Ванила может в любой момент подойти к нему, заглянуть за маску и увидеть там то, что зверь поклялся никогда никому не показывать - ту самую свою израненную, жалкую сущность, которую он похоронил под слоями обмана. Милк посмотрел на свои руки - длинные , тонкие пальцы, созданные для того, чтобы дергать за ниточки. Сейчас они дрожали. Он ненавидел эту дрожь. Это было началом конца. Уязвимость просачивалась в него, как черная плесень. Милк осознавал с леденящим душу ужасом: если это продолжится, если он позволит Ваниле и дальше чувствовать себя как дома в его постели и в его душе, то однажды наступит момент точки невозврата. Когда он станет полностью зависим от этой золотистой улыбки, от этого тихого голоса. Он станет рабом собственной привязанности. А что делает мир с теми, кто привязан? Что делает свет с теми, кто открыл ему сердце? Милк вспомнил свою прошлую жизнь - ту, о которой он не позволял себе думать даже под пытками. Он вспомнил, как больно бывает, когда тебя предают именно в тот момент, когда ты перестал ждать удара. Ванила был идеальным оружием для такого предательства. "Я должен это прекратить - твердил он себе, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони - Я должен снова стать для него кошмаром. Я должен вернуть его в состояние дрожащего испуга, иначе он уничтожит меня. Он уничтожит зверя обмана, оставив на его месте только пустую оболочку " Он ненавидел Ванилу . Ненавидел за то, что тот так легко разрушил их иерархию любовников , превратив ее в нечто более интимное и глубокое. Слушая мерное дыхание своего самого опасного врага, и чувствуя, как из него по капле уходит его былая сила зверю хотелось лишь одного - поскорее заснуть. Не думать о том что он проигрывал. Проигрывал не силе, не могуществу, а в этой тихой, удушающей нежности. И от осознания того, что завтра он снова проснется рядом с этим человеком Милку хотелось либо закричать, либо навсегда остаться в этой ночи, где он всё еще мог притворяться, что он всё еще всё контролирует. ... Шадоу Милк лежал , свернувшись калачиком и скреб пальцами внутреннюю кору Серебрянного дерева. Ложная надежда на спасение , но он всем скреб и скреб... Поверхность была шершавой и неровной . Занятие бесполезное, но кроме этого здесь заняться особо то и нечем. Подушечки пальцев давно стёрлись в кровь , ногти поломались обнажая мясо, ещё немного и можно будет увидеть тонкую кость , но он все продолжал и продолжал скребсти. Каждое прикосновение ощущалось так , словно по его обнаженным нервам сначала тыкают иголкой , а затем втирают в них соль. Вокруг темнота , к которой глаза все никак не могли привыкнуть , а он все скреб и скреб... Тишина вокруг давила на грудь, вытесняя воздух, превращая все в липкий, удушливый кокон. Не жарко и не холодно . Ни темно и ни светло . Ни шумно и ни громко. Вокруг пустота , а он все скреб и скреб... ... Шадоу резко вскинулся на постели, его дыхание вырывалось из легких свистящими, рваными толчками. Воспоминание было таким ярким , что казалось это было наявв. Кожа была влажной от холодного пота, а пальцы судорожно вцепились в шелковые простыни, сминая их так, словно он пытался удержаться за край бездны. В ушах всё еще стоял звон, в котором слышались отголоски прошлого. Кошмар , это просто обычный кошмар. Он посмотрел на золотистые пряди, рассыпавшиеся по подушке рядом, и чувствовал, как внутри него закипает ледяная , черная ярость. Каждое мирное дыхание Ванилы было для него напоминанием о том, как глубоко он сам увяз. Он и впрямь становился уязвимым. Снова. Для Милка уязвимость была синонимом уничтожения. Быть уязввимым означало вернуться в то состояние "прежнего себя", которое было отвергнуто и раздавлено. Это означало снова дать кому-то власть над своим сердцем, снова позволить кому-то увидеть все самые уродливые трещины его души. Если он позволит себе привязаться к Ваниле, если он позволит этому противному чувству , о котором не хотелось и думать прорасти во что-то большее, он снова станет тем самым дураком, которого можно предать. Зверь смотрел на Ванилу, и его взгляд становился всё более тяжелым и колючим. Он ненавидел его. Ненавидел за то, что тот своим спокойствием выманивал Милка из его безопасной тьмы. Ненавидел за то, что Ванила был живым зеркалом его собственного прошлого - того, которое Милк поклялся похоронить навеки и никогда , ни при каких обстоятельствах не вспоминать. ... Милк стоял у стойки, сосредоточенно заваривая чай. Не магией, нет. Он нарочно выбрал старый способ: вскипятил воду в медном чайнике, отмерил чайные листья в маленькую фарфоровую чашку. Сделал он это, конечно, для того, чтобы избежать взгляда Ванилы. Глаза слипались от усталости, казалось если он расслабиться хоть на секунду то свалится в сон прямо здесь и сейчас. Интересно , сколько дней прошло с того кошмара, связанного с деревом? Хотелось узнать ,сколько дней подряд он не спит. Наверное три или четыре. Для обычного человека это оказалось бы чем то непосильным , но Милк проворачивал такое не один десяток раз. Будучи Источником Знаний его вечно мучали кошмары , кошмары которые задавали вопросы , на которые он не мог ответить. И тогда Источник Знаний придумал - если не спать несколько дней , то можно провалится в такой глубокий и крепкий сон , что никакие кошмары тебе и не светят . И Источник этой "фишкой" активно пользовался. Вот и сейчас , когда кошмары , но уже другого, ещё более невыносимого содержания снова начали докучать Милку он решил повторить старый добрый опыт . Ванила сидел за столом, в тени, и, казалось, просто наблюдал за его нелепыми движениями. Шадоу чувствовал его присутствие - легкое, почти незаметное, но такое проникающее, что казалось, Ванила мог читать его мысли. И от этого Милка ещё больше выворачивало наизнанку. Великий Шадоу Милк , зверь обмана, бывший Источник Знаний...стоит и добровольно заваривает чай для этого святого идиота, как какой-то услужливый слуга. Зверь клялся себе , клялся что сегодня точно схватит его поперек горла и пошлет куда подальше . А в итоге? Он вспоминал их первый раз. Вспомнил, как думал, что это будет просто секс. Обычная сделка что бы утолить тот странный голод , гложивший изнутри. Он возьмет то, что хочет, и уйдет. Он, великий зверь обмана, не будет возиться с этой наивной игрушкой. А теперь… теперь он готовит чай, чтобы не встретиться взглядом с любовником. Какая нелепость. Какая чудовищная, уморительная нелепость! Если бы у него была возможность вернутья в тот самый первый день , то он бы не стал заниматься с древним плотскими утехами , вместо этого он бы просто… придушил Ванилу. Да, именно так. Просто закончил бы это, пока "это" не стало чем-то большим. Пока не началось это гнусное притяжение, эта странная забота, это желание видеть его постоянно. Мысли были прерваны едва слышным шорохом. Милк напрягся ещё больше , готовясь встретить Ванилу взглядом, готовый к новой порции его блаженной улыбки, которая так сильно бесила. Но Ванила уже стоял позади него. Бесшумно, как всегда. Его руки медленно, очень осторожно обняли зверя со спины: - Шадоу , у тебя все хорошо? Ты выглядишь... очень уставшим. Зверь замер. Мышцы сжались, готовясь к обороне. Он инстинктивно хотел оттолкнуть, вырваться, вернуть свою привычную дистанцию. Его измотанный разум кричал бить и бежать: - Какое тебе дело , Ванила? Зверь обернулся , все ещё находясь в объятиях . Сейчас он оттолкнет его , желательно оттолкнет навсегда. Но пальцы, которые должны были толкнуть, замерли , когда Ванила осторожно обхватил его лицо в свои ладони. Его прикосновение было нежным, несмелым, почти трепетным, как будто он боялся разбить что то очень хрупкое. Милк почувствовал тепло его пальцев, легкое давление, и не мог пошевелиться. Он видел, как Ванила смотрит на него - не с привычной наивной добротой, не с требованием, а с какой-то глубокой, бездонной нежностью, которая проникала сквозь все его брони и маски. В глазах Пьюра не было похоти. Не было вызова. Было только… принятие. И желание. Но желание, которое было спокойным, согревающим, не обжигающим. Милк ненавидел это. Ненавидел себя за то, что не может оттолкнуть. Ненавидел Ванилу за то, что тот снова и снова находил способ обездвижить Милка и подчинить его себе. Он чувствовал, как всё внутри него клокочет - злость, обида, страх, и, к его собственному ужасу, что-то похожее на… ответное чувство. Ванила медленно, очень медленно притянул его лицо к своему. Их губы встретились. Поцелуй был не грубым, не был требовательным, поцелуй был мягким, но таким отвратительным , таким гадким что хотелось выть .Он был полон всего того, что Милк так отчаянно пытался отрицать: нежности, заботы, и, возможно, даже чего-то ещё. Милк замер, полностью парализованный этим безмолвным признанием. Пьюр что , специально делает все только хуже?! Он ненавидел Ванилу всей душой за то, что тот заставлял его чувствовать. За то, что тот видел его слабость и не отступал. За то, что он осмеливался быть добрым, когда Милк был готов разорвать его на части. И в этот момент, прижатый к стене кухонного острова, пленённый этим мягким, нежным поцелуем, Милк ненавидел его так сильно, как никогда в жизни. Но он не мог отодвинуться. Он не мог оттолкнуть. Он был пойман. И это было хуже любого поражения. ... Утро просачивалось сквозь тяжелые шторы его покоев тонкими, пыльными иглами противного света. В который из вечеров вместо занятия близостью они просто поужинали , и почувствовав усталость друг друга легли спать. Милк открыл глаза медленно, ощущая во всем теле непривычную, вязкую тяжесть. Это была не та усталость, что приходит после чего то изнуряющего физически, а нечто иное - последствия его избегания сновидений. По крайней мере сегодня ему ничего не снилось, уже радует. Зверь лениво потянулся, чувствуя, как хрустят суставы, и широко зевнул. Вспоминая свои намерения , он собирался столкнуть спящего рядом древнего с кровати каким-нибудь едким замечанием. Но стоило ему повернуться на бок, как вся насмешливость испарилась, сменившись ледяным оцепенением. Ванила лежал совсем рядом. Он спал так глубоко и мирно, что казался почти неживым - если бы не мерное, едва заметное движение грудной клетки. Утренний свет, пробивающийся сквозь щель в занавесках, падал прямо на его лицо, и Милк против воли засмотрелся. Пушистые белые ресницы Ванилы чуть подрагивали во сне, волосы растрепались , его кожа, тронутая золотистым загаром, казалась в этом свете атласной, почти сияющей. Здесь, в смятых простынях Милка, он выглядел до ужаса открытым, беззащитным и… очаровательным. Эта гадкая прелесть была невыносимой. Она была подобна яду, который Милк добровольно вдыхал каждую ночь. Внезапно в груди шута вспыхнула обжигающая волна ненависти. Да что с ним происходит? Он ненавидел эту чистоту. Ненавидел это спокойствие. Но больше всего он ненавидел то, как его собственное сердце предательски замирало при взгляде на это лицо. Ванила был его уязвимостью, теперь это глупо отрицать. Он был той нитью, которая связывала зверя обмана с реальностью, которую тот презирал. Пока Ванила дышал рядом, Шадоу не мог быть по-настоящему свободен. Он был рабом этого тепла, рабом этих рассветов. Милк медленно навис над спящим лекарем, его тень полностью закрыла лицо Ванилы, погружая того в искусственные сумерки. Мысль, темная и острая, как осколок обсидиана, вонзилась в его уставший разум: "Если он закончит это сейчас. Если он просто возьмёт и избавится от него , то он снова станет собой. Никакой слабости . Никакой жалкой нежности. " Это было так логично. Так просто. Милк медленно протянул руку к тонкой, беззащитной шее Ванилы. Его длинные пальцы замерли в нескольких миллиметрах от кожи. Он видел, как на шее лекаря пульсирует жилка - мерный ритм этой светлой жизни. Одно усилие - и этот ритм оборвется. Милк сжал челюсти, его глаза вспыхнули ядовитым синим пламенем. Воздух в комнате, казалось, сгустился, наэлектризованный его намерением. Напряжение стало почти физическим, звенящим, как натянутая до предела струна. Милк подался еще ниже, его пальцы уже коснулись тепла чужой кожи, он уже чувствовал этот жар, это приглашение к убийству… И в этот самый момент Ванила, не просыпаясь, издал тихий, сонный вздох. Он потянулся всем телом, словно греясь в остатках ночного тепла, и его голова мягко откинулась назад, еще сильнее обнажая горло. Это не было движением жертвы. Это было движение того, кто чувствует себя в абсолютной безопасности. Ванила , сам того не зная подставил шею под его руки с таким нескрываемым, безоговорочным доверием, что у Милка перехватило дыхание. Зверь замер. Его рука задрожала в воздухе. Вся его ярость, вся его решимость разбились об эту проклятую, святую доверчивость. Он смотрел на обнаженную шею, на спокойное лицо, и в его душе что-то с треском надломилось. Он не сможет. Не потому что он добр, а потому что он уже проиграл. Он уже приручен этим доверием, связан им по рукам и ногам крепче, чем любыми цепями . Зверь резко отдернул руку, словно обжегшись о святой огонь: - Ненавижу… - прошипел Милк, и в этом слове было больше боли, чем злобы. Он озлобленно нахмурился, чувствуя, как внутри всё клокочет от отвращения к самому себе. Он резко отвернулся к стене, не в силах больше смотреть на это безмятежное воплощение своей слабости. Он ненавидел Ванилу за то, что тот сделал его таким жалким. За то, что тот превратил великого зверя в человека, который не способен даже на убийство, когда оно так необходимо. Но самое ужасное было осознание того , что Милк самостоятельно подписал себе этот приговор. Зачем он пошел к нему в ту ночь , зачем?! У него так не получилось уснуть. Шадоу лежал, глядя в стену, слушал ровное дыхание за своей спиной. Он знал, что через час или два Ванила проснется, улыбнется ему своей глупой, светлой улыбкой, и Милк будет так же глупо улыбаться ему в ответ , а потом в одиночестве проклинать и себя ,и его, и весь остальной мир. А когда Ванила ушел все стало хуже? Или лучше? Зверь совсем перестал понимать что чувствует. Он сидел на краю своей огромной кровати, вцепившись пальцами в копну синих волос, и раздраженно потирал виски. В голове роились мысли, жгучие и едкие, как самый сильный яд. Опять. Опять этот жалкий, бессмысленный круг. Каждый раз, когда Ванила уходил, оставляя после себя лишь легкий, приторный аромат ванили и горький осадок неудовлетворенности, Милк клялся себе. Клялся, что это был последний раз. Последний раз, когда он позволил этому святоше пробраться под его кожу. Последний раз, когда он позволил себе чувствовать. "Больше никакой заботы - мысленно кричал его разум . Больше никаких дурацких беспокойств по поводу его вечного недоедания. Пусть хоть сдохнет от голода , мне плевать. Я - Шадоу Милк, зверь обмана ,а не его нянька. Мне не нужна эта слащавая нежность. Мне не нужно это фальшивое , тошнотворное тепло. " Он представлял себе, как в следующий раз, когда Ванила появится в его покоях, он встретит его с холодным презрением. Оттолкнет, если тот попытается придвинуться слишком близко. Принудит к близости, если захочет, просто возьмет то, что ему нужно, и выкинет... Да кого он пытается обмануть? Милк медленно опустил руки. Он был жалким. Абсолютно жалким. И он ничего не мог с этим поделать. Потому что стоило Ваниле появиться в его дверях, и все его клятвы рассыпались в прах, уступая место этому странному, доводящему до безумия желанию заботиться, обнимать и не отпускать. И Милк знал, что завтра, когда Ванила уйдет, он снова будет клясться себе, что это был последний раз. А потом, вечером, он снова забудет об этих клятвах. И все будет повторяться . И так будет всегда. ... Источник Знаний обреченно выдохнул, глядя на расползающееся на бумаге тёмно-синие пятно. Он снова испортил документ , и снова его придется переписывать. Он попытался со всей силы смять ненавистный листок и кинуть его куда подальше, но ослабевшие от усталости руки не давали особых вольностей в этом плане. Внезапно , лежащая рядом стопка бумаг начали разлетаться во все стороны, задевая острыми краями голубую кожу. Нужно было вставать и ловить - но откуда на это силы? Чернильница присоединилась к атаке , со всей силы впечатавшись в лицо Источника в дребезги разбив и саму себя , и слабый череп добродетеля. Запах чернил смешивался с запахом собственной крови. Источник взял в руки острый осколок и полоснул себе по горлу, надеясь на то что все это просто закончится. Кровь хлынула фонтаном, окрашивая черным все вокруг... Шадоу Милк распахнул глаза . Сердце колотилось о ребра с такой силой, что, казалось, оно вот-вот проломит грудную клетку. Холодный пот мгновенно проступил на лбу, скатываясь по вискам ледяными каплями. В глазах всё еще стояли обрывки кошмара . Ванила , напуганный состояние. зверя обеспокоенно навис над ним , теребя за плечо . Похоже , именно он и вырвал его из объятий кошмара. Сколько это ещё будет продолжаться?! Паника накрыла его с головой. Воздух в комнате стал плотным, как свинец: легкие горели, отказываясь принимать кислород. Милк мгновенно отвернулся,вцепился пальцами в простыни, пытаясь нащупать опору в реальности. Ему нужно было встать, уйти, скрыться, но тело было парализовано остаточным страхом. Ванила придвинулся ближе, его рука потянулась к плечу любовника: - Что случилось? Шадоу, ты весь дрожишь... - в голосе Ванилы зазвучала та самая нотка тревоги, которая так раздражала Милка. Милк почувствовал, как к горлу подступает ком. Он хотел рявкнуть, чтобы Ванила не лез не в свое дело, но он знал: если он сейчас откроет рот, его голос предаст его. Он будет дрожать, он сорвется, обнажая всё то отчаяние, которое сейчас выжигало его изнутри. Он судорожно закрыл лицо руками, пряча сузившиеся от ужаса зрачки в ладонях. Его спина была напряжена до предела, каждый позвонок четко прорисовывался под бледной кожей. Ванила замер. Он видел это напряжение, видел, как Милк буквально сворачивается в клубок, пытаясь отгородиться от него и от своего страха. В любой другой момент Ванила, возможно, начал бы говорить о том, что нельзя держать боль в себе, что нужно открыться свету… но сейчас что-то внутри него подсказало: слова - это яд. Любое слово сейчас будет воспринято как нападение на остатки достоинства зверя. Ванила медленно, почти невесомо придвинулся вплотную к спине Милка. Он не стал пытаться развернуть его или заглянуть в лицо. Он просто прижался грудью к его лопаткам, делясь своим теплом. Его рука легла на предплечье Милка - сначала просто лежала, а затем начала медленно, ритмично двигаться вверх-вниз: - Шадоу..- едва слышно выдохнул Ванила, утыкаясь лбом в затылок Милка. - Всё хорошо. Просто дыши. Как же он не понимает что ни черта не хорошо?! Милк почувствовал это движение - мягкое, успокаивающее, лишенное всякого поучительства. Его первой реакцией было желание сбросить эту руку, закричать, что ему не нужны его утешения. Но тепло Ванилы, его размеренное дыхание и этот тихий, монотонный жест начали понемногу вытеснять ледяные пальцы паники. Милк не расслабился .Он всё еще сжимал лицо руками, его зубы были стиснуты так, что болели челюсти. Но он перестал задыхаться. Он впитывал это молчаливое присутствие, эту странную форму принятия, которая не требовала от него объяснений или признаний в слабости. Ванила просто был рядом, признавая его право на тишину и на эту тьму. Они пролежали так довольно долго. Милк чувствовал, как с каждым поглаживанием Ванилы его собственное сердце замедляет свой безумный бег. Паника отступала, оставляя после себя лишь выжженную пустыню и колоссальную усталость.Ванила не задавал вопросов. Он просто продолжал свой нехитрый ритуал, баюкая чужую боль в тишине комнаты. Постепенно дыхание Милка стало ровнее. Его руки медленно опустились от лица, но он так и не повернулся. Напряжение в мышцах начало сменяться тяжестью сна, вызванного эмоциональным и физическим истощением. Он давно не чувствовал себя настолько уставшим. Толкнув Ванилу спиной , что бы тот отстранился , Милк расслабился окончательно, поддаваясь усталости и позволяя забрать себя в царство Морфея. Даже если сейчас ему приснится очередной кошмар - уже плевать. Хуже все равно не станет. Древний только что увидел его настолько униженным , настолько жалким , что силы на поддержание свое облика иссякли. Он действительно самое жалкое существо на свете.