Вдвоем в полумраке

- Я не смогу придти завтра . Зверь недовольно нахмурился: - Хм? И почему же? Ванила приподнялся на локтях , кладя голову на острое плечо Милка: - Завтра мой день рождения. Я обещал друзьям что приглашу их. Милк склонил голову так, что бы их с Ванилой черепа соприкасались : - Ясно. Какое то время они сидели молча , смотря в темноту комнаты , вдыхая запах недавней близости. Даже не смотря на полное отсутствие на них какой либо одежды было жарко . Ванила задумчиво прижался ещё ближе , худое колено упёрлось зверю в бедро: - Знаешь , Шадоу , я хотел бы ,что бы ты тоже пришел. Милк посмотрел на него как на самое неразумное существово на свете: - Ты идиот? Вопрос если что риторический. - Я был бы рад увидеть тебя. - Ага , а представь как обрадуется моему появлению твоя подружка , или другие твои... дорогие друзья. Будет просто фантастическое шоу! И как же ты им меня представишь? Зверь обмана, которого вы все так любите обожаете - мой любовник , мы с ним развлекаемся каждую ночь. - Шадоу , я серьезно. Можешь придти позже, если так не хочешь пересекаться с моими друзьями. Просто...увидеться после праздника. Пьюр не думал о последствиях совершенно. Когда дело касалось Милка он и впрям становился идиотом , сердце требовало близости - любой , даже самой страшной ценой. Ванила с надеждой посмотрел в глаза Шадоу, на что тот фыркнув отвел глаза: - Я подумаю , Нилли. ... Ванила готовился к этому дню как к празднику, в котором могло бы случиться чудо. Он никогда не любил больших пышных торжеств - гораздо приятнее было собраться небольшой компанией друзей и знакомых и спокойно посидеть вместе. Утром он проснулся с лёгким трепетом в животе - тем, которое бывает перед чем‑то важным и очень желанным. Придет Милк или нет? Гости собирались по чуть‑чуть: сначала пара знакомых из кремовой республики, потом Лили, и остальные друзья. Придет ли Шадоу? Ванила любил своих друзей , любил Лили, древних , смелую компанию Джинджербрейва . Правда любил . Но по другому . Не по ним каждый день изнывало его сердце. Придет ли зверь? ... Все было просто ужасно. Отвратительно. Комната встретила его тусклым светом настольной лампы и запахом старых книг - запах, который всегда казался ему уютным и немного печальным. Конечно Милк не пришел. Древний подошёл ко входу в покои как человек, который прошёл через длинный коридор из чужих лиц, поздравлений и улыбок и теперь возвращается к привычной пустоте. Тело тянулось к кровати, ноги были ватными, голос в голове - пустой от усталости ожидания. Ванила держал в руке подарок от Лили - красиво упакованную коробку с запиской, но она теперь казалась ему вещью из чужого мира: сегодня вечером его не веселили ни слова, ни смех друзей, ни попытки Лили развеять его странную тоску. Он правда пытался веселитья ,шутить , но все мысли занял зверь , и места для чего то другого не осталось . Час ,два , три , четыре.. Хотелось сбежать и очутится в холодных объятиях . Ванила и вправду идиот. Очень глупый идиот. Он думал о том, как объяснить Милку свою обиду. А имел ли вообще Пьюр право обижаться? Нет , не имел. Но уже не было в нём той детской надежды, которая ещё пару часов назад рисовала сценарии: вдруг он все же придет. Теперь всё это казалось глупым , наивным. Ты и вправду идиот , "Нилли." Идиот , идиот ,идиот. Дверь фыркнула за ним, и он, не расставляясь со ставшей уже привычной меланхолией, бросил подарок на стол. Древний устал, торжество не принесло никакого облегчения , никакой радости . Поняв что Шадоу не придет он начал молить ведьм что бы все поскорее кончилось и он остался один. Сколько это вообще может продолжаться? Ночь за ночью одно и то же: шорох простыней, тяжёлое дыхание, всё вокруг будто бы призвано стереть границы между ними, но вместо этого подчёркивает пустоту. Ванила лежит в темноте, и обострённая тишина комнаты отчётливо возвращает к мыслям, которые он тщательно отодвигает весь день. Он вспоминает прикосновения, которые не согревают, а оставляют следы - не только на коже, но и на душе. И в этой памяти начинает расти отвращение - не столько к Милку,нет , его зверь ни в чем не виноват, сколько к себе самому за то, что позволил этому повторяться. Глубже всего режет понимание: он любит Милка, искренне и горячо, и это только усложняет все дальнейшие чувства. Любовь делает каждую ночь одновременно необходимой и невыносимой. Он испытывает стыд - за свою слабость, за ту часть себя, которая сдаётся под напором желания. Отвращение приходит и как физическое ощущение: горечь во рту, тошнота от понимания, что тело снова подстроилось, снова отдало то, что на самом деле просило иначе. Это не просто сожаление - это болезненный конфликт между тем, что он делает, и тем, кем он является внутри. А внутри , теперь он жалкий лжец и лицемер? Внезапно размышления прерываются - боковым зрением он увидел что то , чего в комнате раньше не было. Свет лампы вычёркивал в комнате на столе силуэты - среди них что‑то белое и мягкое, что сразу притянуло взгляд, как свет маяка в темноте. Он замер. Сердце сжалось не от боли - от неожиданной надежды: что это может быть? Он шагнул ближе, и чем ближе подходил, тем яснее становилось зрелище - букет белых колокольчиков, тонких, чуть прозрачных, как фарфор, и что то явно мягкое , завёрнутое в синюю подарочную бумагу и обернутое лазурным бантом. Сердце пропустило удар. Первой мыслью было: это от Милка. Не потому что он подписал подарок не потому что Ванила видел его печать на коробке - просто потому что :кто бы ещё кроме него стал дарить подарок не лично , а таким , избегающим способом? Да и лазурная лента была почти один в один в цвет глаз его прекрасного зверя. Ванила вспомнил - однажды, когда он ходил подле шпиля, он видел эти цветы у забора и думал, как они бы смотрелись в вазе в его комнате. И теперь они стояли в его покоях. В груди что‑то ухнуло, и не было сил сдерживать улыбку - той детской, пускающей искры. Он прикоснулся к цветам, запах оказался нежным, чуть влажным, как запах после дождя. Лепестки дрожали под пальцами. Он взял свиток в руки , стянул лазурную ленту , бмага зашуршала , обнажая содержимое : плюшевый барашек, с выпуклыми глазками и мягкой шерсткой, которую хотелось трогать вечность. Вдруг память выплеснулась - барашки с детства, те, что всегда были уютом в темноте. Он вспомнил вечер , когда будучи маленьким однажды он заснул с барашком, уткнувшись лицом в его мягкую шерстку. Сейчас же его взрослое тело дрожало от простого трепета: кто‑то догадался про этот милый сердцу образ и принес его обратно. Пьюр убрал упаковку от подарка в ящик стола и взял барашка в руки. Он был мягок, пах молоком и был чуть теплее, чем ожидалось, как будто кто‑то недавно прижимал его к себе. Милк! Его милый зверь , на которого он больше ни капли не злился! Губы его дрогнули, и он будто крошечным ребёнком прижал игрушку к груди. Руки почему‑то начали дрожать не от холода, а от того, что внутри расползлась смесь облегчения и той самой старой детской радости, которую он прятал от мира. В глазах почти стояли слёзы - тихие и прозрачные - и он не смахивал их. Слезы не были грустью: это было освобождение от напряжения, от бесконечного ожидания. С души будто камень свалился - Милку не плевать! Взгляд его перевелся к вазе на столе . Ванила быстро сменил воду , паралельно складывая в мусор давно увядшие лилии, менять ранее их просто не было сил. Он поставил колокольчики в вазу вместо завядших цветов. Лилии стояли там с утра - некогда белые, свободные, но теперь, на фоне колокольчиков они перестали иметь смысл. Колокольчики казались живее: они почти такие же белые, но напоминает скорее цвет молока , чем облаков или чего то ещё, но более хрупкие, менее пафосные. Когда Ванила ставил их на своё место, в комнате постепенно появилась новая картина: нежные цветы будто говорили тихим голосом, что здесь кто‑то подумал о нём. Он аккуратно, нежно выпрямил несколько стеблей, добиваясь, чтобы казалось - букет поставлен не случайно, а с присущей ему нежной аккуратностью . Пьюр разрешил себе эту маленькую, почти запретную радость - поверить, что зверь повысил его карту ценности с нуля до единицы . Он обнял игрушку плотнее, прижал её к губам и вдохнул запах синтетической ткани, который странно совпадал с запахами самых безопасных ночей его детства. Впервые за долгое время ему было не холодно от одиночества - был теплый туман счастья, который стекал по спине и разогревал замерзшие концы пальцев. Он позволил себе смеяться тихо, как ребёнок, и в голосе его был удивительный лёгкий звук, который напоминал прошлое без боли. В мыслях он перебирал сцены: могло ли это означать, что Милк появится ещё? Может быть, он прислал подарок и ушёл, потому что не хочет лишних спектаклей? Может, у него случилось что‑то, и сейчас он вернётся неожиданно, в дымке ночи? Эти мысли то и дело танцевали в его голове, то поднимая пульс на радость, то опуская обратно на землю реальности. Но даже если Милк больше не появится - думал Ванила - этот жест останется: , цветы, плюшевый барашек. Усталость взяла своё. Ванила потянулся, вытянул ноги и почти сразу закрыл глаза - мир стал мягче, все обиды и разочарования, которые ещё час назад грызли его изнутри, отодвинулись на край сознания. Он уже проваливался в сон, когда услышал тихий, задушевный шёпот у края кровати: - Понравился подарок? Голос был такой родной и одновременно опасно неожиданно близкий. Ванила не дернулся - в те мгновения он уже давно потерял бдительность. Он открыл глаза, и увидел Милка,стоящего над кроватью: тёмный силуэт, слегка растрёпанный, с едва заметной полуулыбкой, которую тот пытался скрыть тенью бровей. Милк бесшумно и тихо сел на край кровати, почти не нарушая ту хрупкую тишину, которую Ванила так любил. Ванила улыбнулся едва заметно, и эта улыбка была искренней, без тени обиды. Он отложил барашка чуть в сторону, повернул голову и прошёптал : - Да , очень! Спасибо тебе.- говорил он это так тепло, как будто вся та грусть, что поселилась в нём раньше, испарилась. И правда: зачем продолжать злиться? Отсутствие Милка на празднике уже не казалось таким тяжёлым, когда сам Милк был непосредственно рядом. - Я был уверен что подобная нелепость тебе понравится - усмехнулся он, наблюдая, как Ванила нежно смотрит на плюшевую игрушку. - Барашек сделан по твоему подобию : такой же глупый и нелепый . Пьюр засмеялся и потянулся к нему - машинально, с тем желанием, которое возникает, когда хочется быть ближе - но тянувшийся к поцелую жест застопорился: пальцы Милка обхватили его лицо: - Неа , я больше не буду тебя целовать. Ты теперь старый и непривлекательный. - Шадоу , напомни , на сколько тысяч лет ты старше меня? Милк усмехнулся : когда это древний научился показывать зубы? и накрыл губы Ванилы своими. Поцелуй был коротким, но лишь вначале протестующим, быстро перешёл в горячее, и всё вокруг будто сжалось до размера их губ. Ванила, как всегда, ответил, обнимая его за шею, упираясь ладонями в гибкое тело, и всё это было так натурально, что не оставляло места для слов. Их движения стали небрежными, почти неосознанными: рука Милка скользила по спине Ванилы, его дыхание стало громче. Пьюр уже и думать забыл что каких то полчаса назад от обиды он был готов расплакаться. Все таки он и вправду идиот. Неумолимо и почти случайно они оказались на простынях. Сквозняк от приоткрытого окна играл с занавеской, но обоим в комнате было жарко . Поцелуй стал длиннее, глубже; в нём смешалось и дразнящее превосходство , и тихая робкая искренность , смешанная с бесконечной любовью , о которой так боялись заявить. Наконец, они отстранились, тяжело дыша. Ванила уткнулся лбом в плечо Милка, улыбка не сходила с его губ: в глазах светилась та лёгкая растерянность, что бывает у людей, которые только что позволили себе быть счастливыми без оговорок, а теперь им вдруг стало за это ужасно стыдно. Он прижался ближе , пытаясь удержать зверя подле себя как можно дольше . Он считал удары сердца: один , два ,три . Милк ведь не уйдет ? Шадоу фыркнул: - По случаю праздника прощаю твою глупую сентиментальность, но не надейся что я ещё раз соглашусь на подобное. Одноразовая акция , Нилли . Спи. Ванила рассмеялся тихо, счастливо; это было лучшее что он мог получить на день рождения ! Никакого грязного интима , никаких грубых слов, лишь они вдвоем , укрытые темнотой комнаты , так близко , так невероятно приятно ! Пьюр приложил ладонь к щеке Милка, ответив на это молчаливой благодарностью, и в тот самый момент Шадоу не выдержал - поцеловал его в щёку.