Вдвоем в полумраке

Ванила носил эту идею в себе несколько дней, недель, как тёплый камешек в кармане. Тихая надежда: пройтись вдвоём по саду у шпиля обмана или замка в Ванильном королевстве , медленно, без слов, держась за руки. Он представлял себе тусклые фонари, запах лилий и жасмина, как пальцы Милка нежно переплетутся с его пальцами , и это станет чем-то неразрывным. Но он понимал, что это всего лишь его картинка. Сказать вслух - значило проверить себя на хрупкость. Он ведь ни за что не согласился бы . Это было бы слишком "сентимантально" ,глупо. Но сейчас, сидя напротив него, смотря на то, как возлюбленный без интереса играется с завязками его ночного платья, словно выжидая подходящего момента для чего то неожиданного Ванила набрался решимости. Ничего сверх страшного не произойдет,если он просто спросит: - Шадоу - Пьюр тихо выдохнул - Не хочешь... прогуляться в саду у Шпиля? Мне хотелось бы посмотреть на цветы которые там растут. Милк откинулся назад: - Сад? - переспросил он с явным недоумением. - Будучи отшельником ты не насмотрелся? Ванила почувствовал, как внутри всё стянулось. Будучи отшельником ему было совсем не до сада. Снова нужно подбирать слова , снова нужно думать миллион раз прежде чем что то сказать. Он не хотел выглядеть смешным, но голос предательски дрогнул: - Ты до скончания времен будешь напоминать об этом? Шадоу отстранился , недовольно скрещивая руки на груди: - Имею полное право - он повернул голову в сторону и злобно процедил - чертов ты предатель. Ванилу охватил холод. Они никогда не разговаривали о том что было между ними до всего этого ночного бесстыдства. Возможно, это шанс узнать о нем побольше: - Прости , но ты тогда не оставил мне выбора.- идеальное начало для душевного разговора , ты просто молодец , Ванила! Зверь медленно повернул голову в его сторону . Голос был холодный и ровный: - У тебя был выбор . Я , шпиль , мы с тобой , правящие миром... или твои идиотские друзья. И конечно, будучи таким же идиотом ты выбрал второе. Ванила нахмурился: - Ты хотел убить их. Милк закатил глаза : - Подумаешь , тремя душами больше, тремя душами меньше, кому до них вообще какое дело? - Мне! Это мои друзья, как я могу о них не переживать?! Ванила снова светлый , снова чистый. Снова от его света хочется выколоть себе глаза , оказываясь в блаженной темноте. Нет сил выносить всего этого: - Закрой свой рот, я не хочу ничего этого слышать! - вспыхнул Шадоу. Зверь был излишне напряжен : руки сжаты в кулаки, глаза нахмурены , острые плечи взметнулись вверх. Продолжать диалог будет бессмысленно, исход всегда одинаковый : Милк уйдет , оставив Ванилу наедине с пустотой . Пора заканчивать особо не начавшиеся попытки цивилизации. Пьюр выдохнул . Он знал, что просит многого, и всё же ,каждое слово было настоящим. Он не собирался кричать, не хотел умолять, не говорил "я люблю", потому что даже мысль об этом казалась ему опасной: услышать "нет" и потерять эту хрупкую , больную связь навсегда. Поэтому он выученно улыбнулся, коротко , не грустно, и попытался отойти от темы: - Хорошо, тогда вернёмся к саду. Я же не прошу ничего особенного. Просто прогулка. - Ничего особенного - передразнил егоМилк - значит, ничего нужного. Ванила остался молчать, глотая пустоту. На что он вообще надеялся? Весь вечер шёл по старому сценарию: разговоры ни о чем, Милк колкий и отстранённый, но спрятанный кусочек надежды бился где-то под рёбрами , не умел, да и не хотел уходить. Когда они отошли в спальню, Ванила всё ещё держал в голове картинку сада, и та свеча надежды внутри него мигала и не хотела гаснуть. Во время близости перед глазами были цветы лилий , белоснежные колокольчики , свежий аромат ночи и Милк из его иллюзий. Древний будто выпал из реальности , лишь изредка , словно сквозь толщу воды слышал собственные стоны. Ванила закрыл глаза . Уже усталый , перед сном он попробовал снова, тихо, почти без надежды. Почти : - Может быть завтра? Просто пройтись , ничего большего. Милк лежал к нему спиной . В этот раз он не стал кусаться или обнимать его. Безразличие. Не было ни тёплоты, ни игры, только равнодушие, которое ранило сильнее насмешки: - Если тебе так хочется гулять , то позови свою любимую подружку, или своих дорогих друзей. Я не для этого трачу на тебя каждую свою ночь. Ванила опустил глаза. Пьюр не мог ответить, не мог настаивать, не мог начать объяснять, почему это для него важно, не мог сказать то главное слово, которое уже столько времени жгло его язык. Он боялся окончательной тишины, боялся, что если скажет, то услышит отказ и Милк навеки растворится во тьме. Он не мог. Он боялся, что если откроется, то потеряет не только Милка как любовника, но и его как часть своей жизни совсем. Лучше оставить всё так, чем всё разрушить. Лучше молчать и приходить снова, чем сказать и больше никогда не увидеть его. Древний вновь попытался усыпить свою боль мыслью о саде: может однажды, может когда-нибудь… Но он знал, что "когда-нибудь" то слово, которое Милк не признает никогда. Возможно, мечта - просто его личная территория, место, где никто не может смеяться над ним , игнорировать , использовать. Ванила молча прижался ближе к нему , нежно обнимая за тонкую талию ,прижимаясь щекой к холодной спине зверя, проваливаясь в сон. Тот не шелохнулся. Пьюр сжал губы. Ему не нужна была прогулка с Лили , Холли или кем то ещё. Ему вообще не нужна была никакая прогулка. Ему не нужны были цветы и сад . Ему нужен был Милк. ... В ванной было холодно. Даже горячая вода, казалось, не могла пробить эту ледяную корку, что сковала Ванилу изнутри. Он стоял перед зеркалом, но не видел своего отражения. Перед глазами была лишь тусклая, мутная пелена - отражение его нелепой души. Он снова сорвался , снова доказал себе что недостоин. Любовь к Милку, которая когда-то казалась таким ярким, солнечным чувством, теперь превратилась в ядовитый плющ, обвивший его сердце и медленно удушавший его. Отвращение к себе - к своей слабости, к своей беспомощности, к тому, как легко он позволял зверю топтать себя - было невыносимо. Холод от Милка, его полное равнодушие, его полное нежелание видеть в Ваниле кого-то большего, чем просто мимолетное развлечение - всё это убивало его медленно, но верно. Тот мог ласкать его целую ночь , а наутро сторонится и злиться, мог вечность лежать с ним в обнимку , а потом кусаться , не позволяя до себя дотронутся , мог жадно кусать Ванилу в губы, во время поцелуя, удерживая , не давая отстраниться, а потом высмеивать Пьюра за излишнюю сентиментальность. Ванила устал. Устал от этой внутренней борьбы, от этой боли, которая пронзала его каждый раз, когда он вспоминал о звере. Устал от желания раствориться, исчезнуть, перестать чувствовать. Устал от лжи , которая давала лишь минутное облегчение , а потом истязала его неделями . Это желание стало его единственным спасением, его последней надеждой. Руки дрожали, когда он потянулся к полке. Его пальцы нащупали гладкую, холодную , знакомую поверхность лезвия. Он помнил, как впервые взял его в руки. Это был акт отчаяния, крик о помощи, который никто не услышал , и никогда не должен был услышать . Тогда это принесло облегчение. Тупую, но ощутимую боль, которая перекрывала всё остальное. Сегодня лезвие казалось холоднее, а рука - намного увереннее. Ванила приложил его к нежной коже предплечья. Секунда колебания, а затем - резкое движение. Боль пронзила его, острая, жгучая. Он вздрогнул, но не остановился. Сейчас все станет лучше. Сейчас ему станет лучше. Еще одно движение. И еще. И ещё. И ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё и ещё. Но ничего не изменилось. Страх не ушел. Любовь к Милку не испарилась. Отвращение к себе не исчезло. Лезвие, которое когда-то было его единственным выходом, теперь оказалось бессильным. Ванила отбросил его, и оно стуком упало на кафельный пол. Он обернулся к зеркалу: оттуда на него смотрел уставший человек , с растрепаными волосами и огромными , страшными синяками под глазами. Пьюр смотрел на его разодраное предплечье, на стекающую по нему ручьями алую кровь, на эти длинные, глубокие, безобразные полосы. Он больше не чувствовал боли. Только холод. И усталость. Слезы, которые он так старательно сдерживал неделями, хлынули потоком. Они текли по его щекам , падали на пол . Он закрыл лицо окровавленными руками, пытаясь спрятаться от самого себя, от этой невыносимой реальности. Он ощутил, как ноги подкашиваются, и осел на пол. Пол был холодным, жестким. Он чувствовал, как теплая кровь впитывается в ткань его белоснежной рясы, как липнет к коже. Но ему было всё равно. Он больше не мог бороться. Он был разбит этой тупой, обречённой любовью .Рвать нужно было не предплечье , а свое собственное сердце, изнывающее от нехватки любви и тепла. Нужно вырвать его из груди , разорвать на части , искромсать , уничтожить, сжечь - да что угодно! Лишь бы больше ничего не чувствовать , лишь бы больше ничего не ощущать! Всё ,чего он хотел - это исчезнуть. Просто раствориться в тишине, в темноте , где не будет вечного звона в ушах, чувств , и ,самое главное - не будет Милка . Исчезнуть навсегда . И, кажется, его желание начало исполняться. Тяжесть в веках нарастала, мысли становились вязкими, как мед. Последнее, что он почувствовал, прежде чем провалиться в бездонный , усталый сон - это холод пола и липкая теплота собственной крови. Он заснул там, где было больно, где было грязно, где было пусто. Потому что это было всё, что у него осталось. ... Холод. Это было первое, что почувствовал Ванила, просыпаясь. Пронизывающий, пробирающий до костей холод, который, казалось, исходил не столько от кафельного пола, сколько изнутри его самого. Он открыл глаза. Вокруг царила густая, фиолетовая полутьма - ни утро, ни вечер. Он проспал завтрак, и скорее всего обед. Рядом, на полу, был след его слабости - собственная кровь. Она уже высохла, превратившись в темные, бордовые пятна на белой плитке и прилипнув к его одежде, которая теперь ощущалась жесткой и неприятной. Ощущение было настолько мерзким, что Ванилу пронзила волна тошноты. Он попытался пошевелиться, но предплечье вдруг отозвалось такой дикой, жгучей болью, что он невольно вскрикнул. Сквозь полусонное сознание до него дошло: это была не просто боль. Это был пульсирующий, глубокий, пронзительный огонь, который казался гораздо сильнее, чем обычно. Медленно, с огромным усилием, Ванила приподнялся, его взгляд упал на предплечье. И в этот момент его ненавистное сердце пропустило удар, а затем упало куда-то в пропасть..Ужас. Чистый, неразбавленный, всепоглощающий ужас захлестнул его с головой. Глубокие, безобразные полосы, которые он нанес себе вчера, были не такими, как всегда. Они были… другими. Края ран уже начали затягиваться, но не так, как должны были. Они были воспаленными, припухшими, и сама их форма кричала о том, что это не обычные, поверхностные порезы. Он привычным жестом приложил руку в ранам , щуря глаза от свечения своей лечебной магии света. Минута , две , три. Он убрал руку и замер. Его магия , которая убирала всё без следа, оставляя кожу чистой, нетронутой. Он активно пользовался ею после каждого своего срыва, потому что никто , никто не должен был знать о его слабости. Ванила провел дрожащим пальцем по краю одной из ран. Они не исчезли .Это было грубо. Это было глубоко. Он в ужасе прижал ладони к лицу, и к горлу подкатил отчаянный, беззвучный крик. Он понял. Слишком поздно .Он пролежал там слишком долго. Прошло слишком много времени. Эти раны не были просто порезами, которые исчезнут через пару дней. Эти грубые, глубокие полосы навсегда останутся с ним. Как клеймо, немой свидетель его отчаяния. Ванила ощутил, как воздух покидает его легкие. Он запаниковал. Что теперь? Как он будет это скрывать? Как он будет смотреть людям в глаза? Ведьмы , друзья? И главное ; как он будет смотреть в глаза Милку? Милку, который и так знал о его слабости, но никогда не видел её столь явного физического воплощения. Боже мой , что подумает Милк?!. Слезы, сухие, горячие, вновь хлынули по его лицу. Он отчаяно уткнулся лицом в колени, обхватив себя руками, пытаясь защититься от этой новой, невыносимой реальности и зарыдал навзрыд. Ему казалось, что он проваливается в бездну, и никто, никогда не сможет его оттуда вытащить. Он всегда был "чистым". Его тело, его внешность - это был щит, его гордость. А теперь… теперь его тело было изуродовано. Испорчено. Эти шрамы будут напоминать ему о слабости, о отчаянии, о неспособности справиться с любовью, которая медленно, но верно убивала его. Ванила задыхался. Ему хотелось кричать, рвать на себе волосы, снова изрезать всего себя вдоль и поперек , но сил не было. Только тупая боль в предплечье и острый, ледяной ужас . Он сидел там, в луже застывшей крови, на холодном полу, и плакал. Плакал не столько от физической боли, а от осознания того, что он потерял нечто гораздо более важное - свою целостность. И больше он никогда не сможет ее вернуть. Эти шрамы будут его вечным наказанием, его постоянным напоминанием о том, что он слишком сильно любил и слишком сильно позволил себе сломаться. Он смотрел на свою руку - новую, уродливую. О , мои ведьмы , что же скажет Милк? Шрамы были напоминанием о звере. О его холоде, о его жестокости. О собственном бесстыдстве, которое он так отчаянно пытался заглушить болью. Но теперь эта боль останется с ним навсегда. И нет на свете магии, которая способна это стереть.