Вдвоем в полумраке

Пьюр не виделся с ним вчера. Просто не нашел в себе сил придти и показать то, какой же он "чистый" на самом деле. Было страшно от одной лишь мысли что Милк увидит его шрамы. Весь вчерашний день прошел как в тумане , голова гудела , хотелось спрятаться где нибудь очень далеко , что бы все забыли о том , что древний вообще существует. Но скрываться вечно не выйдет - Ванила и сам это понимал. Он сидел на краю кровати, ладони сжаты в кулаки на коленях. Предплечье почти перестало болеть - почти, при условии если не его трогать лишний раз . Рука напоминала скорее мясной обрубок , чем часть тела - где то шрамы были настолько глубокими , что если раздвинуть их пальцами то можно было увидеть его плоть изнутри .Он вспомнил ту самую ночь и поежился - пришлось тогда самостоятельно убирать ванную ,с безумно болеющей рукой делать это было весьма проблематично, но если бы он позвал прислугу , то они бы ненароком подумали, что пришли убирать место преступления - крови было слишком , слишком много. Он дрожал не столько от холода идущего с окна, сколько от того, что внутри: от тревоги, страха и стыда . В голове роями носились мысли, но произнести их не выходило. Он слушал, тихое дыхание зверя позади , сидевшего там уже какое то время . Видимо, Шадоу соскучился по своей любимой игрушке и пришел самостоятельно, но за все время что он был здесь зверь не сказал ни слова . Минута. Две . Три . Хотелось убежать. В конце концов молчание наскучило - Шадоу лег на спину и распластался на кровати , рукой теребя рукав длинного ночного платья Ванилы: - Нилли-и, мне ужасно скучно. Не хочешь развлечься? Ванила не ответил. Он опустил голову, и волосы закрыли бледное лицо, будто за тонкими золотистыми прядями можно было спрятать правду. Милк перестал его тормошить , ловко перевернулся, и вот зверь уже сидит рядом с ним , тыкаясь носом в щеку и заглядывая в глаза: - Ты так и будет молчать? Ванила едва слышно всхлипнул, отвернулся , не в силах смотреть на него: - Шадоу , я... я не хочу сегодня ничего. Зверь выглядел раздраженным - Пьюр оставил его вчера , собирается отлынивать и сегодня? Так не пойдет! Милк отстранился от лица древнего и схватил его за предплечье, намереваясь потянуть того на себя , но план не удался: Ванила вдруг резко вскрикнул и неожиданно сильно оттолкнул от себя зверя , хватаясь за свое предплечье. Руку снова обжигало огнем , и никакая магия была не в силах помочь ему. Больно, больно, больно ! Древний сквозь зубы втянул воздух , и напряжённо оглянулся на Шадоу. Они уставились друг на друга: Милк смотрел с недоумением , Ванила со страхом. Только сейчас , при более детальном рассмотрении зверь заметил что древний мелко дрожит , дышит неровно , словно боится чего то. Но чего? Что же скрывает его милая, напуганная вторая половинка? Милк выпрямился , подползая к Ваниле , не торопясь начал развязывать завязки на его груди, сдерживающие на себе белое ночное платье. Пьюр попытался отстранится , но передумав на полпути , поняв, что не сможет вечность бегать от истины ,обмяк и убрал руку с предплечья. Кажется, он перестал дышать. Когда его верх остался открытым он почувствовал как холодный воздух обволакивает рваную кожу. Ванила не сопротивлялся; он сидел и смотрел в пустоту , в теле уже не оставалось сил на сопротивление. Милк увидел шрамы , и древнему захотелось провалиться сквозь землю , растворится в пустоте , лишь бы спрятаться от взгляда этих черных глаз. - Так и думал. Ванила поднял глаза. Ему ведь просто послышалось? Он ожидал упрёков или насмешек , таилась в груди и глупая надежда на поддержку ,но не ...это. Зверь выглядел ни капли ни удивлённым, откинулся назад и смотрел на Пьюра выжидающе. Ванила попытался поднять ткань обратно, закрывая шрамы: - Что ты имеешь ввиду?.. - голос тихий , слабый , жалкий. Ванила - пустота, если судить по нему самому. Он вспоминал о том, как тяжело было скрывать это, как ночь перед этим днём была последним краем, за которым он провалился , как до самого рассвета он лежал в кровати не в силах сомкнуть глаз. Милк ногтем лениво потянул ткань обратно , заставляя изувеченную кожу снова открыться: - Я был уверен в том, что ты занимаешься подобным. Сам подумай : не пьешь , не куришь, не сражаешься , не срываешь злость на других. Так куда же будет деваться весь тот негатив что ты копишь в себе? - он улыбнулся, проводя пальцами по рваной коже. Больно . Ваниле очень хотелось отстранится, но он не стал : - Почему ты улыбаешься? Зверь приблизился к нему, шепча: - Ты такой жалкий , Нилли. Такой сломанный. - Милк уткнулся ему куда то в шею , вздыхая знакомый запах - И почему же ты не рассказал своим дорогим друзьям о том что тебя беспокоит? Разве они не центр твоей жизни? Ванила замялся. У них было столько проблем , а он никак не хотел становится одной из них. Он должен быть их опорой , а не бременем : - Я не хочу доставлять им лишних неудобств - честно, но тихо ответил он. Зверь опрокинул их на кровать , оказавшись на Ваниле продолжил тыкаться тому в шею: - Ах , мой милый, лживый эгоист - мурлыкал Милк , обнимая древнего - Ты ничуть не лучше меня. Ты такой же как я. Говоришь что то о правде , об истине, но сам никогда не говорил с кем то о том , что тебя действительно беспокоит. Ванила не понимал что происходит . Почему Милк так радуется тому что ему плохо? Почему вдруг тот начал липнуть к нему? Это намек на близость или что то другое? Ванила отвел глаза: - Я думал ты скажешь что это - уродство . Зверь хихикнул: - Глупый , как я могу назвать уродливым столь явное визуальное подтверждение того , что ты не настолько светлый , каким пытаешься казаться? Милк вдруг замер на секунду , отстранился, нависнув над ним и Пьюр испугался что сейчас он уйдет. Тот смотрел на Ванилу, который лежал сжав плечи, словно чтобы уменьшить своё присутствие в мире: - Сядь - сказал зверь, потянув ванилу за воротник на себя . Тот послушно сел , и ночное платье , которое он не успел завязать спало обратно , вновь обнажая предплечья. Милк наклонился, его руки ловко коснулись ткани и платье легко соскользнуло , открывая плечи, грудь, спину - Ванила остался в одном нижнем белье. Он не сопротивлялся; сил не осталось совсе . Все глупые эмоции выжали его до предела, древний чувствал себя так , словно из него высосали душу. Неприятно ощущать себя сухим лимоном. Он сидел, затаив дыхание, и смотрел на то, как Милк смотрит на него. Это завораживало. Зверь рассматривал шрамы - линии на плече, красные, отчётливые. Взгляд Милка не отскочил; он не нахмурился и не отвернулся. Наоборот: лицо его снова расплылось в улыбке, и снова она была странной, счастливой . Ванила почувствовал, как внутри что‑то сжалось и задергалось. Маленькая и глупая надежда на тепло снова проснулась. Милк склонился и прикоснулся губами к шраму. Это был короткий, будто исследующий поцелуй, в нём не было жалости. Губами он слегка надавил, от чего Ванила рефлекторно отстранился. Зверь недовольно нахмурился: - Не ерзай - он потянул Ванилу на себя , возвращая того в привычное положение. Его голос был почти мягким. Он снова коснулся шрама - уже не поцелуем, а просто губами, осторожно и почти с азартом, как будто пробовал на вкус . Ванила снова вздрогнул, не от боли, а от того волнения, которое невозможно было назвать одним словом - это было чувство, смешавшееся из страха и облегчения, из стыда, который вдруг оказался не одинок: - Что ты делаешь? -прошептал он. Милк улыбнулся, и его улыбка была странно светлой, почти детской , снова он поцеловал шрам, но теперь дольше. Затем, не отрывая взгляда от Ванилы, Милк обнял его - вновь опрокидывая их обоих назад на мягкую поверхность кровати, продолжая целовать шрамы. Притворство это или честность? Объятие было плотным; острые плечи Милка прижались к плечам Ванилы, и в этом прижатии было много того, что нельзя было назвать просто утешением. Ванила не понимал: странность происходящего мешала делить ощущения на чистые категории. Это была не жалость и не сочувствие - это была радость, почти ликование, от того, что другой оказался… уязвим. Это впечатляло и пугало одновременно: как можно радоваться чужой боли? Но Милк не радовался именно боли - он радовался тому, что вторая половина его души тоже имела трещины, которые можно было разобрать и посмотреть изнутри. Это была их общая тишина, их общая ложь, их общая правда. Ванила тихо вздохнул. Внутри всё стучало: страх, облегчение, уловимая дрожь, которая стала чуть мягче. Он расслабился и позволил себе довериться, хоть и не полностью понимал мотивы Милка и его самого. Он ответил на объятие, обвив руки вокруг его шеи, и в этой защемлённой близости было нечто восхитительное - словно два человека, которые на мгновение нашли друг в друге последнее тепло. Милк лежал сверху, обнимая его, и на секунду всё стало удивительно тихо. Противный шум в голове наконец исчез , оставляя разум белым, чистым. Зверь улыбался , и Ванила слабо улыбнулся ему в ответ, на что Шадоу наклонил голову и провёл языком по щеке древнего, ласково облизав её. Ванила вздрогнул, но не перестал улыбаться. - Спи , Нилли - прошептал Милк, так мягко, что Ванила едва уловил слова . В его голосе не было умиления или сочувствия. Было что‑то тёплое и почти свирепое одновременно - будто он защищал своё собственное право на несовершенство и приглашал другого разделить это право. Ванила чувствовал, как усталость наконец берет своё. Он обнял Милка в ответ слабо, не полностью уверенно, но с той искренностью, что бывает в первый раз, когда человек решает довериться. Слезы на глазах были не от боли в предплечье - скорее от странного облегчения: не быть вынужденным быть другим. Милк не говорил больше. Он лежал, сжимая Ванилу, и в молчании его дыхание синхронизировалось с чужим - так просто, как будто они делили одно тело. Вскоре Ванила заснул. Впервые за два дня он не сходил с ума от тревожных мыслей. Ночью ничего не говорилось всерьёз. Плевать что он не поддержал напрямую . Милк рядом - и этого достаточно. ... Утром Ванила проснулся один , Милка рядом не было . В первый момент сердце жгло - он почти ожидал привычной боли, но потом что‑то внутри развернулось : память о прошлой ночи была мягче, чем казалось. Он вдруг почувствовал себя странно лучше. Ванила прикоснулся к плечу - там были шрамы,они никуда не исчезли ,но это прикосновение больше не вызывало такой острой дикой боли в душе. Внутри - новое, хрупкое чувство: не любовь как ответ, не гарантия, но осознание, что есть кто‑то, кто увидел и не убежал. Это знание давало облегчение. Он тяжело вздохнул, улыбнулся себе скромно и, не спеша, пошёл жить этот день дальше - с тем ощущением, что слом может быть частью связи, а не её концом. Облегчение пришло не словно гром среди ясного неба, а тихой трещинкой, через которую просочилось тепло. Это было странно. Он боялся этой встречи так, как боятся суда, после совершения чего то очень тяжкого. Он боялся что Милк может отказаться от него . Но вместо этого - почти детская радость. Это не было здоровой реакцией, это не было жалостью . Так чем же это было? Слова "ты такой же как я" застряли в голове колючим шипом и одновременно. Как будто часть Милка, та, которая не чужда тёмным углам, увидела в Ваниле зеркальное пятно и радостно стыкнула кусочки треснутой мозаики. Ванила подумал, что это может быть страшнее всего: не только то, что Милк знает о его боли, но и то, что он, рад тому ,что у них есть ещё один общий недостаток. Радость от чужого разлома - неприятная мысль, и всё же она звучала в его голове как музыка, потому что означала: он не одинок. Даже если эта радость - не сострадание, а своеобразное удовольствие от близости двух поломанных душ, оно побеждало холодное одиночество гораздо эффективнее, чем нагромождённые речи поддержки или пустые слова о том что все будет хорошо. Ванила задавался вопросом: Милк целовал шрамы из нежности? Или он просто знал, что если будет чуть грубее - это причинит боль, и поэтому сознательно выбирал именно это? Было ли в том поцелуе нечто похожее на заботу, или это было проявлением той самой дерзкой радости, когда одна испорченность находит отклик в другой? Или , быть может ,это была любовь? Ванила не нашёл окончательного ответа на вопрос почему Милк так сделал - был ли это жест искренней нежности или изощрённая радость от того, что теперь они точно одинаковые. ... Они никогда больше не говорили о той ночи. Зверь больше не обращал на шрамы никакого внимания , полностью игнорируя их существование , больше не целовал. Но Пьюру это и не было нужно - Милк рядом , Милк его не бросил , Милк не ушел. Желание браться за лезвие никуда не исчезло , иногда Ванила позволял себе мелкие срывы . Но даже если ему было безумно плохо , шрамы он залечивал сразу. Неважно как - он плакал, бился в истерике и лечил , или пустыми глазами смотрел в пустоту, на новые раны и лечил. Но мысленно , он снова хотел вернутся в ту ночь . Ночь той страной , непонятной и непонятой нежности. Что бы зверь снова был ласковым . Некоторые дети , лишенные родительской ласки часто фантазируют о том , как смертельно заболеют , и , быть может , наконец получат заветную заботу и любовь. Пусть даже ценой собственной жизни. И, о ведьмы , Ванила понимал этих детей как никогда! Фантазии - больные , порожденные травмами , но такие желанные! Он понимал, что это было неправильное счастье. И всё же - как лезвие тянется к коже, так и он тянулся к той редкой порции тепла, что Милк дал ему тогда. Это тепло было не детским сочувствием : это было тепло, пропитанное пониманием боли, которое одновременно и согревало, и жгло. Милка нельзя было просить о доброте - и, несмотря на всё, Ванила не умел просить иначе.