Долгий путь к свободе

Следующие пару дней Андре лихорадочно соображал, как бы ему устроить так, чтобы больше времени проводить вне большого дома. В отсутствие месье Гайара он то помогал горничным с уборкой, то матушке Розетте на кухне. В доме осталось очень мало рабов, самый минимум. Почти всех, кого управляющий счел лишними, он до возвращения хозяина отправил в поле. И судя по тому, как мистер Ларкин раздражался при виде Андре, от подобной участи юношу спас лишь прямой приказ Гайара. Андре и сам не до конца понимал, что им движет. Одно он знал твердо: он отдал бы все, чтобы еще хоть разок поговорить с Эженом. Но чтобы их встреча стала реальностью, нельзя было лишь ждать воскресенья и полагаться на удачу. Поэтому Андре выбрал подходящий момент: в тот день, когда ни один из полевых не показал недостачи, управляющий был в прекрасном настроении. Юноша подкараулил его в сарае на краю поля, где в конце рабочего дня взвешивали мешки с хлопком. — Мистер Ларкин, сэр, — Андре почтительно приблизился к нему, когда тот с довольным видом записывал в гроссбух, сколько хлопка было собрано сегодня за день. — Чего тебе? — Ларкин недоуменно посмотрел на него. — Ты разве не в доме должен быть? — В том-то и дело, — Андре бросил на него быстрый взгляд и тут же опустил глаза, будто бы стеснялся своей смелости. — Пока хозяина нет, в доме не нужно столько домашней прислуги. Я бы вернулся пока в конюшню, если вы позволите. Горничные и сами очень хорошо справляются. — Что-то ты больно дерзкий. Не твоего ума дело, кто где работает. — Я хочу быть полезным, сэр. Мистер Ларкин смерил Андре долгим недоверчивым взглядом, задумался. Андре про себя молился, чтобы тот поверил, и старательно изображал робость и исполнительность. — И то верно. Здоровому молодому парню вроде тебя нечего просиживать штаны в гостиной. Завтра вернешься к лошадям. Андре сбивчиво поблагодарил и убежал, не веря своему везению. Видимо, все дело в том, что его просьба совпадала с желанием самого Ларкина — заставить всех вокруг себя работать как можно продуктивнее. Следующим утром он сменил подаренную хозяином изысканную одежду на свою старую рубаху и заплатанные штаны и вернулся на прежнее место. Здесь, хоть работа и была тяжелее, можно было чувствовать себя свободнее без постоянного пригляда. Кроме того, приходилось часто отлучаться: то к кузнецу, подковать лошадь или починить упряжь, то съездить за фуражом, то привезти воды. Джосайе, да и самому Ларкину, в первый же день надоело следить, где находиться Андре и что он делает. А через пару дней для них стало привычным его передвижения по всей территории плантации. Андре примерно знал, где находятся земли Безансонов: они граничили с Belle riviere там, где начинался лес и болота. В будущем этот участок должен был быть осушен, а деревья вырублены, но работы пока что велись лишь у самой кромки. Теоретически, Андре мог нарваться на патруль ловцов беглых, но он прожил тут всю жизнь и знал, что сюда они суются очень редко. Мало кто хорошо знал дорогу сквозь густые джунгли и никому не хотелось стать жертвой топи, аллигатора или гремучей змеи. Именно через этот лес лежала дорога к бабушке Селесте и Андре тут знал каждое дерево и каждый камень. Он старался чаще бывать у лесной границы или в своем секретном месте под акациями. Тайком брал с собой книгу, старался, несмотря на работу в конюшне, выглядеть опрятно. Ждал и надеялся, что однажды ему повезёт. В следующую субботу Андре снова ждал под акациями. Влажный речной воздух немного остудил разгоряченное после работы лицо. Молодой человек целый день вычищал стойла, чистил лошадей, задавал им корм и теперь буквально валился с ног. У него едва хватило сил ополоснуться в реке. Но надежда увидеть Эжена наполняла его новой силой. И удача наконец улыбнулась Андре: Эжен был здесь. Он медленно ехал верхом вдоль противоположного берега, осматривая местность с любопытством первооткрывателя. В тот же миг мир вокруг померк, остался только Эжен — золотые волосы, синие глаза, светлая кожа, сияющая под тропическим солнцем. Эжен тоже заметил Андре. Его лицо озарилось искренней, радостной улыбкой. Он быстро спешился и подошел к берегу, махая рукой. — Добрый день! Какая приятная неожиданность! — донесся до Андре его звонкий голос с другого берега. Андре поднялся. Сердце заколотилось в груди. Он подошел ближе, проклиная свои вдруг ослабшие колени. — Добрый день, месье Безансон! — Эжен, просто Эжен, пожалуйста, — отозвался тот. — Я так рад снова Вас видеть! Я как раз осматривал окрестности моего нового владения… и, кажется, снова немного заблудился, — он усмехнулся, смущенный своей непрактичностью. В этот раз они говорили не через реку. Эжен нашел мелкое место чуть выше по течению, где он мог перейти по большим камням, не замочив ног. Он оставил коня привязанным и подошел к Андре. Сидеть рядом с ним на траве было удивительно и странно. Андре ещё ни разу не говорил с белым человеком на равных. На лице Эжена не было высокомерия, снисходительности или брезгливости. Не было ни любопытства, будто к диковинному зверю, ни похоти, как у месье Гайара. Они говорили, как друзья, ровесники со схожими интересами, будто бы они занимали в обществе одинаковое положение. Эжен рассказывал о Франции, о своем путешествии через океан, планах на унаследованную землю. Он был немного наивен, не до конца понимал устройство местного общества, но его энтузиазм был заразителен. Эжен говорил о том, как хочет модернизировать хозяйство, ввести новые методы обработки земли, заботиться о своих… работниках. — Признаться, я никогда не мог понять, как человек может владеть другим человеком, — сказал Эжен вдруг, его лицо стало серьезным. — Я уже видел, как устроены плантации. Этот каторжный труд поразил меня. В просвещенном девятнадцатом веке мы говорим о свободе, о равенстве, в то время как здесь… Это кажется мне варварством и противоречит всем моим принципам. Андре слушал, и внутри у него все дрожало. Каждое слово Эжена о свободе и несправедливости рабства было напоминанием о пропасти, что их разделяет. Он всей душой соглашался с Эженом, но не мог показать этого. Андре не мог крикнуть: «Да! Это варварство! Я — один из тех, кому вы сочувствуете!». Вместо этого он осторожно подбирал слова, поддерживая свою вымышленную биографию. — Вы правы, у рабов тяжелая жизнь, — сказал он тихо, глядя на течение реки. — Этот мир не всегда справедлив. Он говорил о трудностях жизни бедного фермера, о необходимости много работать, чтобы сводить концы с концами. Андре создавал образ, который был достаточно близок к правде, чтобы не вызвать подозрений, но достаточно далек от нее, чтобы скрыть его истинный статус. Эжен слушал с искренним сочувствием, расспрашивал о его семье. И здесь Андре приходилось врать больше всего. Он говорил о родителях, которых «потерял», о «скромной ферме», о том, как любит читать, потому что книги — единственное окно в другой мир. Андре не мог рассказать Эжену, что его прабабка, старая Селеста, черна как ночь и живет в хижине с соломенной крышей и земляным полом. Не мог признаться, что его мать была рабыней, а отец — а кто его знает. Может, гость, сын или племянник владельца, а может и сам владелец. Не мог сказать, что он сам — собственность другого человека. Правдивая история Андре стала бы стеной, разделяющей их. Непреодолимой и уродливой преградой, которая навсегда отделила бы его от Эжена. Эжен, со всеми своими благородными европейскими идеями и наивной добротой, никогда не смог бы принять эту правду. Возможно, он бы посочувствовал Андре, но это сочувствие было бы вроде того, которое Эжен испытывал ко всем рабам вообще. Оно не могло бы стать началом чего-то большего, того притяжения, которое Андре чувствовал между ними. А притяжение несомненно было. Андре ощущал его всем своим существом. Оно словно витало в воздухе и пропитывало все между ними. Взгляды чуть дольше, чем прилично. Легкое касание руки, когда Эжен протягивал ему книгу, которую читал сам. Его улыбка, от которой сердце в груди начинало трепетать. Для Андре это было как глоток чистого воздуха после долгого удушья. Рядом с Эженом он чувствовал себя не одушевленной вещью, а просто Андре. Просто юношей, который любит читать и мечтает о лучшей жизни. Время под акациями текло иначе, слишком быстро. Эжен поднялся. — Мне, наверное, пора, — неохотно сказал он. — Я обещал быть у Дюбуа до заката. — Он снова улыбнулся. — Но я очень рад, что мы встретились снова. Было очень приятно поговорить. — И мне, Эжен, — ответил Андре. Он старался, чтобы голос не выдал его чувств. — Надеюсь, мы могли бы встретиться еще, — сказал Эжен, уже отходя к берегу. Судя по тому, как медленно он шел, Эжен или сказал не все, или ожидал, что Андре его задержит. И тогда Андре решился. — Я иногда бываю здесь. Здесь или в лесу, на границе владений месье Гайара и ваших. Там есть ручей, он соединяет два маленьких заросших камышом озерка… — И старый кипарис, расколотый молнией! Я знаю это место, — Эжен обернулся, с надеждой на лице. — Если работа позволит, я приду туда завтра в полдень, — сказать это было, как прыгнуть с обрыва в ледяную воду. — Я очень надеюсь увидеть Вас… тебя там. — Я… тоже надеюсь, — прошептал Андре. Эжен перешел реку, вскочил на коня и помахал на прощание. Андре провожал его взглдядом, пока Эжен не исчез среди деревьев. Тишина, наступившая после его ухода, оглушала. Андре нужно было возвращаться, пока никто не заметил его отсутствия. Обратно к большому дому, где каждая вещь напоминала о месье Гайаре. Боль и страх вернулись, но теперь к ним примешивалось новое чувство — надежда. Пусть она была построена на лжи, но это все, что было у Андре. И она давала ему силы вынести любые испытания, ради призрачной возможности снова увидеть Эжена. Снова увидеть его и снова притвориться тем, кем Андре никогда не был и не станет.

***

Уже подходя к рабскому поселку, Андре заметил необычное оживление. Небольшая круглая площадь посередине была переполнена людьми: мужчины подтаскивали дрова и хворост, женщины суетились вокруг: потрошили птицу и резали мясо, ставили импровизированные столы из досок и перевернутых бочек, кто-то нес миски и тарелки. — Разве сегодня какой-то праздник? — недоуменно обратился он к пробегавшей мимо девочке лет двенадцати. — Праздник, да еще какой! — восторженно затрещала она. — Мама Бриджет разродилась тремя и не померла! И детки все живые! Твоя бабушка спасла их всех, и Маму Бриджет, и маленьких! Погоняла Ларкин сказал, она целый месяц не будет работать! И выдал нам мяса! Она убежала, подпрыгивая на ходу от радости, а Андре понял, почему никто и не поинтересовался, где он был. Близнецы часто означали смертный приговор или матери, или кому-то из детей. Тем более, для Мамы Бриджет, уже немолодой тридцатисемилетней женщины. Тройня была вызовом даже для мастерства Селесты. Сама бабушка Селеста уже шла навстречу правнуку, опираясь на крюку. Когда-то Селеста была высока и стройна, как кипарис, но возраст и заботы согнули и высушили ее. Хрупкая, сухонькая, с морщинистым, словно чернослив лицом, несмотря на неприглядную внешность, она все ещё была бодра и деятельна. Ее домотканое платье пестрело пятнами — от земли по подолу и от крови — повыше, кровь попала даже на тюрбан. Алые пятна еще не везде засохли и непривычному человеку, должно быть, внушали бы страх. Но не Андре: он уже столько раз видел бабушку выходящей от больных или родивших, что привык. — Мой мальчик, — вокруг Андре обвились ее тонкие, будто высохшие руки. — Как хорошо снова тебя увидеть! — Прости, я хотел зайти сегодня… — Ничего, милый, я все равно была занята здесь. Шутка ли, сразу трое. Но теперь все будет хорошо, старая Селеста точно знает, ей духи сказали — все будут здоровы, все вырастут. — Может, останешься на праздник? — Андре кивком указал на площадь, где мужчины складывали дрова для большого костра. — Нет-нет, я должна идти. Года уже не те, чтобы танцевать всю ночь. — Тогда я провожу… ? — Ты очень добрый, Андре, но я и сама дойду. Развлекись, а то ты только работаешь. Он некоторое время провожал взглядом ее сгорбленную фигуру, пока Селеста не затерялась между хижин. Молодой человек чувствовал себя виноватым, ведь он предпочел встретиться с Эженом, а не навестить бабушку. О запрете месье Гайара он, со свойственным молодости максимализмом, и не подумал: единственный родной человек стоил любого риска. Но тут к нему подбежал Неро и другие знакомые, Андре начал помогать с подготовкой праздника и забыл о грусти.

***

Большой костер посреди поселка ярко пылал. Андре сидел у огня со своей тарелкой и наблюдал за остальными. На кострах поменьше жарились свиные ребрышки и несколько куриц. На столах на больших деревянных блюдах высились горки кукурузных лепешек, риса с бобами, окры, других овощей. Люди ели, смеялись, дети с визгом носились между взрослыми. Откуда-то из темноты послышался тихий бой барабанов, который становился все громче. Андре рассеянно подбирал со своей тарелки последние рисинки, думая о том, под каким предлогом лучше всего отлучиться в лес, когда придёт время. Неожиданно у него появилась неприятное чувство, будто бы чужой взгляд уперся ему в спину. Он медленно отставил тарелку и очень осторожно обернулся, делая вид, что потягивается и разминает затекшую шею. Если за ним следит ещё кто-то, кроме Джосайи, это может быть опасно. На крыльце хижины напротив в расслабленных позах сидело несколько мужчин. Андре сразу узнал погонщиков.В Belle rivière их было около десятка. При старом хозяине они не очень кичились своим особым положением, может быть потому, что месье Мариньи назначал на эту должность людей, и так имеющих авторитет в рабском поселке, хорошо разбирающихся в полевых работах и, как правило, уже поживших — лет сорока и выше. Такие люди могли при случае и защитить, и прикрыть небольшие прегрешения. А после продажи поместья новый управляющий их всех перетасовал, выбрал и назначил ещё нескольких, более молодых и лояльных лично ему. Некоторые из вчерашних рабов, получив власть над своими соплеменниками, взялись за дело с таким рвением, что это внушало страх. За одежду и еду получше, табак и ром они не скупились на удары кнутом и доносили Ларкину о самых малейших нарушениях. Андре окинул лица погонщиков быстрым взглядом. Старый Том, кряжистый, с седыми висками, набивал табаком трубку, что-то объясняя нескольким молодым мужчинам вокруг него. Габриэль, Филипп, Бенджамин… Когда они на долю секунды встретились глазами, Андре словно обожгло ненавистью. Бенджамину было около тридцати. Высокий, крепкий и темный, он ненавидел всех рабов, у которых имелась примесь белой крови, считая их неженками и выскочками. Особенно тех, кто делал более легкую работу. Андре он на дух не переносил. И похоже, именно Бенджамин оказался еще одним шпионом. Мысленно ругнувшись, юноша задумался. Бенджамин не Джосайя, он моложе, хитрее, лучше знает местность и умеет быть незаметным. Не дай Бог он узнает об Эжене и о том, что Андре выдает себя за белого. Теперь придётся быть вдвойне осторожным. Звук барабана стал громче, к нему присоединились трели самодельных флейт, Андре услышал скрипку Айка. Постепенно мелодия усложнялась, ритм раскачивался. Андре казалось, что барабан стучит в унисон с его сердцем. Он и сам не заметил, как начал покачивать ногой в такт, несмотря на мрачные мысли. — Эй, красавчик! Пошли к нам, нечего скучать одному! — кто-то потянул Андре за рукав и он оказался в кругу танцующих. Ритм пульсировал в крови, тело начало двигаться в такт само, постепенно грустные думы рассеялись. Андре никогда не нужно было думать, какое движение сделать следующим. С детства он мог повторить любой танец, стоило ему один раз его увидеть. Музыка словно жила в нем и была его неотъемлемой чертой, как слишком светлая кожа или волнистые волосы. Андре танцевал вокруг костра, хлопая в ладоши и притоптывая, вместе со всеми. Он растворился в знакомых звуках, чувствовал, как сердце бьется в ритме танца, а тело безошибочно движется среди других, подчиненных общему ритму. Совсем рядом с ним вдруг раздался голос: это Неро начал песню. Сначала — простую, рабочую, такие песни пели за работой, если всем нужно было держать один ритм. Андре подхватил, к ним подтянулись остальные, разрозненные голоса быстро превратились в общий хор. Голос Неро, сильный и мощный, выделялся среди других, вел их за собой, остальные отвечали ему. Голоса сами стали инструментами, дополняя барабанный бой. Одна песня сменяла другую: рабочие песни, религиозные гимны, легкомысленные уличные куплеты. Все смешалось, услышанное в церкви и в городе, и привезенное с собой из-за моря, с родины, которую никогда не знал. Сначала танцевали только мужчины, но затем вокруг них начали мелькать платья женщин. Одна, другая, третья — они слетались к огню, как бабочки. Женщины образовали ещё один хоровод вокруг них, похожий на цветочную гирлянду. Красные, желтые, розовые и синие платья и такие же яркие платки самых кричащих оттенков, одно за другим вереницей пролетавшие перед глазами Андре, были похожи яркий букет, пусть составленный хаотично и без тонкого вкуса, но от этого не менее красивый. Становилось все темнее, среди деревьев и кустарников, в которых утопал поселок, начали виться светлячки, их мягкий зеленоватый свет придавал низеньким хижинам немного потусторонний вид. На потемневшем небе зажигались звезды. Танец становился все быстрее. Отблески большого костра отбрасывали оранжевые блики на фигуры танцующих. Постепенно женский и мужской хоровод распались на парочки. Вокруг шеи Андре обвились чьи-то руки: Касси улыбнулась ему в темноте и скользнула в его объятия. Он подхватил ее, их тела двигались вместе, льнули друг к другу, переплетаясь, прижимаясь, следуя одному ритму. Андре вдруг подумал, что если бы Эжен увидел их праздник, то наверняка счел бы зрелище неприличным. Женщины крутили бедрами, мужчины прижимали своих партнерш к себе — это было совсем непохоже на танцы белых. Слишком близко, слишком откровенно, да просто непристойно. Эта мысль неприятно уколола — ведь она напомнила о разнице между ними. Если бы Эжен узнал правду, Андре мгновенно превратился бы в его глазах в дикаря. В себя Андре привело теплое дыхание на щеке. Касси почти повисла на нем, он ощущал тепло ее тела через тонкое платье и сладкий запах белых цветов в ее волосах. Нужно было как-то отделаться от нее, пока не пришлось объясняться с ее мужем. Хотя тот, скорее всего, сейчас тоже нашел себе приятную компанию. Но Андре все равно не хотел неприятностей. Для него, в отличии от Касси, танец был просто танцем. Он двигался, как велела ему музыка, не думая о том, чтобы кого-то соблазнить или быть соблазненным. А вот остальные вели себя совершенно иначе. Он уже по опыту знал, что скоро парочки начнут разбредаться по укромным местам. Кое-кто проснется завтра не в своей постели. Андре думал об этом без осуждения, просто как о факте. Такова была здешняя жизнь. Вдруг до него донеслись звуки ссоры. Андре, воспользовавшись случаем, выпутался из объятий Касси и подошел ближе. Вокруг уже собралась небольшая толпа зевак. В центре скандала — Неро и красивая фигуристая женщина лет двадцати пяти. Алое платье соблазнительно обрисовывало все контуры ее тела, голова была повязана мадрасским платком в красно-желтую клетку. В ушах покачивались длинные серьги, привлекая внимание к изящному изгибу шеи, кожа своим цветом напоминала полированную бронзу. Свет от костра осветил ее лицо и Андре узнал ее — Элиза, полевая работница. Пока не появилась хлопкоочистительная машина, она вместе с другими женщинами целые дни проводила в большом сарае, вручную очищая хлопок от семян. Но теперь машина заменила труд десятков рук, а Элизу и остальных отправили в поле, где ими приходилось намного тяжелее, чем в сарае. — Какая муха тебя укусила? Пошли танцевать! — донесся до Андре голос друга. — Ты оглох, Неро? Я сказала «нет»! — Знаю я твое «нет». Ладно тебе, Элиза, пошли! Один танец! — Я сказала, что не хочу! И не тяни ко мне свои грабли! Она толкнула Неро обеими руками в грудь, а когда он все равно не отпустил ее, размахнулась и влепила пощечину. Тот от неожиданности отскочил, держать за щеку. Толпа ахнула. — Со мной, значит, не хочешь, — в тихом низком голосе Неро явственно послышалась угроза, как раскаты грома перед грозой. — Слишком хороша для меня? Все знают, перед кем ты раздвигаешь ноги! Шлюха! Элиза ничего не ответила, только сильнее расправила плечи. Потом резко развернулась и пошла сквозь толпу, тонкие браслеты на ее щиколотке звякали при каждом шаге, стукаясь друг о друга. Люди расступались, кто-то перешептывался и, ухмыляясь, предполагал, как именно Элиза получила украшения и красивое платье. Сплетники и не думали скрывать свое злорадство. Музыка снова стала громче, толпа разбрелась, кто танцевать, кто к накрытым столам. Андре подошел к другу, сжимающему кулаки в бессильной ярости: — Эй, Неро, не злись, здесь много других девушек. — Я злюсь?! Много чести для нее. Неро большими шагами ушел в темноту, к своей хижине, и вернулся с сосудом из выдолбленной тыквы в руке. — Хочешь? — протянул он тыкву Андре. Тот поморщился, принюхавшись: — Ты сошел с ума?! Откуда ром? — Выменял у старого Куджо на две бобровые шкурки. — А он откуда взял, украл?! Неро, если Ларкин узнает, вам обоим конец! — Плевал я на Ларкина! Пусть горит в аду! — и Неро одним махом опрокинул содержимое себе в рот. И ушел, пошатываясь, обратно в круг танцующих. Андре не смог его удержать, слишком неравны были силы. Ему больше не хотелось праздновать. Андре медленно побрел в сторону хозяйского дома, мысленно он уже был в воскресном дне. Неро проспится, снова станет собой, они пойдут вместе купаться и проверить сети, а потом Андре исчезнет под благовидным предлогом, чтобы увидеться с Эженом. Уже почти пройдя поселок, Андре вдруг услышал шорох за спиной и напрягся. Инстинкт толкнул его за ближайшее дерево. Спрятавшись за толстым стволом, молодой человек с удивлением наблюдал, как мимо него пробежала женщина. Она направилась прямиком к домикам на окраине рабского поселка. Немного повыше, чем хижины, с верандами и застекленными окнами, они давали приют Джосайе и ещё двум подручным мистера Ларкина: крепким молчаливым мужчинам, не стесняющимся раздавать удары за малейшее неповиновение. На крыльце Джосайи зажегся свет. Владелец дома стоял в дверях с фонарем в руке, вглядываясь в ночную темноту. — Опаздываешь, милочка. Почему так долго? Да на тебе лица нет! Ну, заходи же, заходи скорей! Андре изумлённо выдохнул, закрывая себе рот рукой. Он даже не понял, что поразило его больше: то, что в приоткрытую дверь шмыгнула именно Элиза, или то, что Джосайя был чисто выбрит, застегнут на все пуговицы и, что самое удивительное, трезв. Стараясь ступать как можно тише, Андре побрел к большому дому. Увиденное не шло из головы. Рабыня и надсмотрщик — ну, такое случается. Но чтобы Элиза сама, добровольно, пришла к нему?! К человеку, который мог сделать с ней что угодно, не спрашивая? Обрюзгшему, неряшливому, вечно под мухой?! Андре, пожалуй, понял бы Элизу, если бы это был кто-то другой, даже сам Ларкин. Тот, по крайней мере, хорошо выглядел. «А почему я думаю, что он хорошо выглядит?», мысль застала Андое врасплох, когда он вошел в свою комнату. И правда, раньше ему бы и в голову не пришло оценивать управляющего. Как и все рабы, Андре про себя называл мистера Ларкина «божьей карой» и относился к нему так же: как к шторму, наводнению или засухе. Стихия, которую ты не в силах побороть, а можешь только переждать, покорившись судьбе. Управляющий был высок и широкоплеч, не расплылся с годами и в свои тридцать пять был сильнее многих двадцатилетних. Загорелая кожа, выгоревшие на солнце до соломенного цвета волосы и глаза, такие светлые, что казались прозрачными — пожалуй, его можно было назвать привлекательным. Уж точно привлекательнее Джосайи. Даже шрам на щеке, от виска до подбородка, не портил его, а придавал мужественности. «Как их можно сравнивать? Как мне вообще пришло в голову сравнивать?!», шокированный Андре присел на свою узкую кровать, уронив голову на руки. Если бы он попробовал ром Неро или брагу, которую тайно варила матушка Розетта, можно было бы все свалить на них, но в том-то и дело, что Андре не выпил ни капли. Лучшим выходом было лечь спать и забыть обо всем. Но даже между сном и явью Андре продолжали тревожить странные мысли. Он ворочался, перекладывал подушку, то кутался в одеяло, то сбрасывал его. Когда сон наконец сморил его, он был полон неясных, но желанных образов. Андре был со своими друзьями на реке, они играли на мелководье и брызгались. Черные и смуглые тела в капельках воды, смех, шутливая борьба, солнечные блики в зеленой листве — все было как всегда. Но почему-то сейчас Андре чувствовал не веселье, а непонятную истому. Парни, с которыми он обычно беззаботно дурачился в воде, теперь притягивали его взгляд. Мускулистые и худые, высокие и не очень, любых оттенков черного: от угольного до кофейного — все они были разными, но одинаково разжигали в его теле желание. Затем друзья исчезли, река сменилась задним двором, а напротив Андре стоял мистер Ларкин. Как всегда, деловитый и собранный, он что-то строго обьяснял, но Андре не слышал. Из-за жары управляющий закатал рукава и расстегнул верхние пуговицы. И все внимание юноши было приковано к распахнутому вороту рубашки и мускулистым предплечьям. Воздух вокруг Андре стал тяжелым и душным, все тело будто охватило пожаром. Кожа пылала и одновременно стала очень чувствительной: Андре вздрогнул, когда мистер Ларкин положил свою тяжелую руку ему на плечо. Но не от страха. Затем картина снова сменилась. Они с Эженом сидели рядом на поваленном дереве под сенью акаций и Андре внимательно слушал, что тот говорит. Эжен рассказывал о своей жизни во Франции, о разговорах, что ведутся в салонах среди богемы и интеллектуалов. Своих любимых книгах, музыке, но более всего — о том, как собирается изменить жизнь на своей плантации. Андре слушал и тонул в его голубых глазах. Эжен будто говорил то, что было на душе у него самого. Его мелодичный голос проникал в самую душу. В этот момент Андре понял, что в его глазах этот хрупкий молодой человек — самое прекрасное, что есть на этом свете. Рядом с ним меркли мускулы Неро и его преданность, выросшая из детской дружбы. Тускнела грубая мужественность и сила мистера Ларкина. Кто угодно, сколь угодно красивый, сильный и умный не смог бы затмить Эжена в глазах Андре, потому что Эжен понимал его. Их вкусы, увлечения и взгляды на жизнь удивительно совпадали. Рядом с Эженом Андре чувствовал ранее ему незнакомое счастье — просто оттого, что можно сидеть рядом, слушать его голос, коснуться руки. Эжен в его сне, на фоне пышной тропической природы, тонкий, белокожий, казался неземным, не принадлежащим этому миру. Он был так непохож на всех, кого Андре знал, и будил в нем целый сонм желаний: оберегать, защищать, всегда быть рядом. И Эжен был красив, так невероятно и так иначе, чем Андре привык видеть! Его тело не было создано, как у Неро, для тяжелой работы. Эжен был чуть ниже Андре и выглядел моложе, хотя ему уже минул двадцать один год. Его плечи были уже, ему явно никогда не приходилось работать физически. Но он не казался изнеженным и слабым, несмотря на свою утонченность. А когда они разговаривали, Андре не слышал ни осуждения, ни высокомерия в его словах. О ком бы ни шла речь: рабы, свободные цветные, белая голь, чокто или каджуныЭжен ни разу не дал понять, что ставит себя выше хоть кого-то этих людей. Голубые глаза Эжена смотрели на любого человека без предубеждения и были полны доброты. Крик петуха прервал сон. Андре сел на постели, откидывая волосы с лица. В голове мелькали кусочки сна: белокурые волосы, голубые глаза, тонкие пальцы, держащие книгу. Это вызывало волны жара по всему телу и смутное, не до конца понятное желание. Неожиданно ему пришло в голову: даже если Эжен принимает его за белого, между ними все еще пропасть. Богатый наследник и безродный нищий поденщик не могут быть равны, несмотря на одинаковый цвет кожи. Но Эжен все равно говорил с ним и хотел быть Андре другом. В этом Эжен был лучше многих людей. Черные рабы ненавидели белую голь, та отвечала им полной взаимностью. И те, и другие с опаской и недоверием относились к охотникам-чокто, иногда приходящим в Belle rivière продавать дичь. Люди вроде Бенджамена тоже не были редкостью. Маленький росток надежды в душе Андре понемногу укреплялся и рос. Он не мог дождаться, когда они с Эженом снова увидятся.