Долгий путь к свободе

Коляска мягко покачивалась, с каждый поворотом приближая его к цели. Хлюпала грязь и скрипел гравий под колесами, яркое солнце Луизианы то и дело прорывалось из-за густых крон деревьев. Месье Доминик Гайар, новоорлеанский адвокат, известный в определенных кругах как человек, которому небезопасно переходить дорогу, расслабленно раскинулся на сидении, ленивым взглядом наблюдая за окружающей его природой. Месье Гайар был человеком сугубо практичным, поэтому его оставили равнодушным пышно цветущие акации и магнолии, равно как и бегущий вдоль дороги очень живописный узенький ручеек. Вот когда леса и рощи сменились полями, взгляд Гайара стал заинтересованным. Лень как рукой сняло. Он внимательно разглядывал ровные межи сахарного тростника и белоснежные равнины хлопка. Это, в отличие от бесполезных магнолий и акаций, приносило ему деньги. Много денег. Плантацию эту, Belle rivière, он купил около года назад, можно сказать, за бросовую цену. У обанкротившегося бывшего владельца просто не было иного выбора. Оставив дела на управляющего, Гайар бывал здесь лишь наездами: был очень занят в суде. И сейчас, провернув еще одно выгодное дельце, он, удовлетворенный собственной хитростью и теми плодами, что она принесла, наконец-то решил провести несколько месяцев в своем новом имении. Подъезжая, он уже издалека увидел красивый двухэтажных дом с белыми колоннами. К дому вела широкая аллея, обсаженная с двух сторон старыми дубами. Гайар вспомнил о бывшем владельце, Мариньи, и то, как тот упирал на древность своего рода. На то, что его предки сделали из джунглей и болот прекрасное поместье. Ну, древность рода ему не помогла, все равно пришлось убираться ко всем чертям. Он удовлетворенно улыбнулся, разглядывая выстроившихся перед домом домашних слуг. Кто-то мял шляпу в руках, кто-то бросал на него острожные взгляды исподтишка. И все без исключения стояли, опустив глаза. Как и должно быть. Цепкий взгляд темных, как чернила, глаз месье Гайара подмечал все. Дорожки подметены, цветник напротив дома ухожен, рабы одеты чисто и опрятно. По дороге ему также не встретилось никаких вопиющих безобразий. — Неплохо, — он сдержанно кивнул. К Гайару уже спешил управляющий, его доверенное лицо мистер Джеймс Ларкин. Он являлся полной противоположностью хозяину поместья, уже разменявшему пятый десяток, с резкими чертами лица, аристократично бледному и элегантному: лет на пятнадцать моложе, косая сажень в плечах, широкие плечи и сильные жилистые руки, которым было привычно держать и перо, и плеть. Мистера Ларкина, в отличие от Гайара, даже можно было посчитать красивым: сильная фигура, румянец во всю щеку. Рядом эти двое смотрелись очень странно. Казалось бы, что может быть общего у янки из Вермонта и креола из Луизианы? У Гайара и Ларкина общего было много, но эти дела были такого рода, о которых не говорят вслух. Вкратце: эти двое знали и любили использовать лазейки в законе к своей выгоде и охотно покрывали друг друга. Ларкин, коротко поздоровавшись, принялся докладывать, что произошло в его отсутствие. Гайар кивал, потом отдал несколько распоряжений слугам, те торопливо побежали исполнять. Толпа перед домой поредела. Он как раз собирался подняться по ступенькам крыльца в дом и отдать должное приготовленному в честь его приезда обеду, как взгляд Гайара поймал какое-то движение возле коляски. И замер. Он буквально сделал стойку, как охотничья собака, почуявшая дичь. Возле лошадей стоял юноша лет девятнадцати и о чем-то говорил с кучером. Высокий и широкоплечий, он двигался на удивление легко и изящно. Такой грации нельзя научиться, она или есть, или нет. Кожа цвета слоновой кости была напрочь лишена примеси желтизны, которую часто можно встретить у мулатов. Она была смуглой, но прозрачной и казалась очень гладкой на вид. Черные вьющиеся волосы завязаны в хвост обрывком веревки. У шеи короткие волоски завивались колечками, слишком короткие, чтобы собрать их в пучок, и от их вида пересыхало в горле. Черты лица оказались правильными и почти европейскими. Полные, но не толстые губы, прямой нос и высокий лоб ничем не напоминали об африканском наследии молодого человека. Глаза в окружении длинных темных ресниц сияли такой всепоглощающей чернотой, что в них можно было утонуть. Опыт Гайара говорил, что черной крови в мальчике ровно столько, чтобы это было приятно глазу: не больше одной четверти. Но скорее всего, одна восьмая. Идеальное сочетание. Юноша что-то говорил, когда вдруг заметил чужой взгляд. Он замолчал и склонил голову в поклоне. В его жесте была безупречная вежливость, но не было ни раболепия, ни страха. Гайар почувствовал смутное раздражение. И то же время не мог оторвать от него глаз. Легкая белая рубашка, уже довольно поношенная, и такие же поношенные штаны до колен не скрывали фигуру молодого человека. Рукава закатаны, ворот распахнут из-за жары, поэтому прекрасно видно четко очерченные мускулы на предплечьях и как они напрягаются под загорелой кожей. Гайар жестом отпустил их. Юноша и кучер сразу же направились с коляской дальше, чтобы поставить ее в каретный сарай. «Вот это бриллиант», — думал Гайар, пока они с Ларкиным отдавали должное обеду, который действительно удался. «Откуда же ты тут взялся, мальчик?» — Что это за парень помогал кучеру? — спросил он у Ларкина, когда они, отобедав, отдыхали в компании сигар и бренди. — Андре, — отозвался тот, затягиваясь и выпуская дым. — Вы, должно быть, не помните. Дочка Мариньи от скуки выучила мальчишку читать, писать, говорят, даже языкам и музыке. А когда вышла замуж и уехала, у паренька кончилась веселая жизнь, пришлось работать, а не торчать в гостиной. Помогал на кухне, когда подрос, отправили на конюшню. Я им доволен. — В самом деле? — Вполне. Работу всегда выполняет хорошо. Ухаживает за лошадьми, может править парой или четверкой. Смирный, послушный, мухи не обидит. Обычно же как, чем белее, тем больше гонора, — Ларкин усмехнулся, — таких рабов хлебом не корми, дай покомандовать их же собратьями потемнее. А этот не такой. Андре все любят и очень жалеют. Гайар с ожиданием посмотрел на него, приглашая продолжать. — Мать умерла, рожая его, сестер и братьев продали кого куда. Есть у него прабабка, Селеста, живет в хижине на берегу реки, недалеко от ваших владений. Чисто ведьма. доложу я вам: чернее ночи, сгорбленная, ходит с клюкой. Повитуха, правда, от Бога, уж сколько младенцев она выходила, и не сосчитать. Мариньи освободил ее незадолго до банкротства и она осталась тут, рядом с правнуком. Так что мальчик считай один на белом свете. Да еще, воспитывали как благородного, а все равно отправили убирать дерьмо в конюшне. Вот и жалеют, — Ларкин хохотнул и отхлебнул из своего стакана. — Я хочу, чтобы он работал в доме, — Гайар облизал губы после очередного глотка, чувствуя привкус бренди. — Найди кого-то другого в конюшню. — Но он хорошо справляется, да и сильный… — Ларкин было возразил, но его прервали: — Ты собрался спорить со мной? — Ни в коем случае, месье Гайар. — Вот именно. Мальчик грамотный, так что он мне пригодится тут. — Как скажете. Поздно вечером, Доминик Гайар долго сидел в своем кабинете, разбирая и сортируя бумаги. Среди купчих на землю, долговых расписок и прочего ему попалось нечто интересное. «И помните, месье Гайар, я обещал некоторым своим людям свободу и я свое слово держу. Сдержите и Вы», — вот что сказал ему Мариньи перед своим отъездом, передавая пачку вольных грамот. Гайар вспомнил, как просматривал ее: Сэмуель, 60 лет, Жанетт, 55 лет, Марин, 70 лет, и еще десяток имен, все их обладатели уже в возрасте. И среди них — Андре, 18 лет. Тогда он подумал: «еще чего, разбрасываться рабочей силой», и приказал Ларкину эту вольную придержать. Значит, она где-то здесь, в столе или конторке. Вольная грамота действительно нашлась в одном из многочисленных выдвижных ящичков. Гайар бегло оглядел ее: «…октарон Андре, дата рождения… место рождения… заверяю в том, что он является свободным цветным… «. Подпись, дата, алая восковая печать. Составлено по всем правилам. Одна восьмая, как он и думал. Гайар ухмыльнулся, аккуратно сложил вольную грамоту и убрал в кипу других. Андре никогда ее не получит.