Буря в пустыне

      Возвращение в мир живых было подобно мучительно долгому подъёму со дна маслянистого чёрного озера. До того, как стать безымянным рабом, его звали Феофан. До того, как попасть в рабство, он был свободным человеком. Сначала пришла жуткая невыносимая боль. Не та острая боль, когда ломают кости и рвут плоть — её Феофан теперь знал слишком хорошо, ни с чем не перепутать. Она стала ему почти родной за эти долгие полгода рабства. Нет, эта новая боль была иной. Она текла по венам расплавленным свинцом, таким горячим, что, казалось, кровь вот-вот закипит и расплавит, а то и разорвёт кожу. Феофан чувствовал каждую клетку своего тела и каждая кричала в агонии мучительно обжигающего ада. Сквозь крепко стиснутые зубы вырвался хрип. Феофан не хотел кричать. Не кричал, когда били плетью, не закричит и сейчас. Однако сыворотка, которую ввёл спасший его господина, эта дьявольская смесь, буквально выжигала его изнутри. Как на медленном костре прожаривая ткани, сосуды, суставы. Она вторгалась в саму суть его существа, переписывая заложенный богами код на новый лад. Перед широко распахнутыми от ужаса глазами мелькали яркие цветные вспышки. Багровые, золотые, фиолетовые. Его руки и ноги были зафиксированы так, что не шевельнуться. Феофану казалось, что он лежит на каменном алтаре в центре жертвенного храма, а сверху на него смотрит бездушная маска с жутким птичьим клювом. — Господин Зандик… — послышался тихий голос. — Он… до сих пор… — Интересно, — донёсся и второй голос, принадлежащий уже птичьей маске. — Объект сохраняет сознание на седьмой минуте эксперимента. Предыдущие объекты отключались на второй. Запиши: «Демонстрирует аномальную сопротивляемость» и ускорь ввод препарата. И боль внезапно стала сильнее. Феофан услышал оглушающий отчаянный рёв боли и не сразу понял, что это его рёв, его голос… Потом пытки продолжились. Феофан почувствовал, как острое лезвие входит в кожу на его груди и скользит вниз. Тут он наконец потерял сознание, но очнулся снова, когда лежал на животе, а кожу с его спины будто сдирали заживо, спускали, как со скота. Потом наступила тьма. Милосердная, глубокая и долгая. Очнулся Феофан в тишине. Он медленно открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок. Высокий, сводчатый, с резным узором. Такие потолки бывали в старых особняках аристократов, а не в камерах для подопытных. Пылинки танцевали свой медленный танец в косом луче закатного солнца, пробивающемся сквозь узкое стрельчатое окно. Под спиной было мягко. Точно не старый жёсткий матрас и не тюк сена. Феофан осторожно приподнялся на локтях, чтобы осмотреться. Простыни под ним были льняными, чистыми, и укрыт он был таким же чистым покрывалом. От постельного белья пахло сушёной травой и чем-то медицинским. Комната оказалась небольшой, но наполненной всем необходимым для жизни. Платяной шкаф из красного дерева с потускневшей позолотой на ручках, небольшая тумбочка, письменный стол у окна, а на нём стопка чистых листов, чернильница и перо. Книжная полка с парой десятков томов в потрёпанных кожаных переплётах, зеркало в полный рост в углу, занавешенное шёлком. «Я всё ещё жив, — подумал Феофан и неверяще тронул лоб. — Я… жив». Феофан осторожно спустил ноги с кровати на мягкий чистый ковёр с дивным узором. Тело слушалось странно: каждое движение ощущалось иначе, словно он заново учился управлять собственными мышцами. Кожа казалась непривычно гладкой, нежной. Он провёл ладонью по груди, где ещё недавно чувствовал прикосновение острого скальпеля, но шрама не было. Тронул рукой плечо и руку… быть не могло! Феофан, пошатываясь, встал и проковылял к зеркалу. Он был обнажён, поэтому сразу повернулся спиной и глянул через плечо в отражение. Его спина, изодранная в клочья кнутом была… целой. Только едва заметные глазу бледные линии, будто старые шрамы, пересекали её. — Регенерация ускорена, — пробормотал он вслух голосом господина Зандика, копируя его интонацию, и собственная дерзость вызвала слабую усмешку. — Он залечил их… Колени вдруг дрогнули, но выдержали. Феофан осторожно повернулся к зеркалу лицом и изучил своё новое отражение. На его лице не было ни единого синяка или шрама, а кожа приобрела фарфоровую, почти неестественную белизну. В глубине глаз, если приглядеться, мерцал слабый, потусторонний отсвет, отблеск элементальной энергии, вплетённой теперь в его плоть. А в волосах появилась нежно-лилового цвета прядь, словно метка самого господина Зандика. Кстати, о метках. На шее Феофана до сих пор красовалось яркое клеймо раба, выжженное раскалёным металлом. Его господин Зандик убирать, конечно же, не стал. Феофаг коснулся своего отражения кончиками пальцев, всё ещё не веря. Как-то так он выглядел до того, как попасть в рабство. Красивый, юный, свежий. Вовсе не тот побитый кусок мяса, каким он стал за месяцы плена. На спинке стула висела одежда: не грязные лохмотья раба, а струящийся шёлк цвета чернильной ночи, невесомый, как утренний туман. Блузка, широкие штаны и накидка были вышиты серебряной сияющей нитью, и казалось, что узор стекает по ткани сияющим ручейком. К одежде прилагался пояс-накидка на бёдра и лента для волос. Их бы Феофан и вовсе срезал… в Сумерский зной тяжеловато приходилось с длинными волосами, но ничего острого в комнате, конечно же, не было. Зато на сиденье обнаружилась пара начищенных восточных башмачков. А на столе стояли стакан сока, кувшин свежей прохладной воды и лёгкий зелёный салат. Зандик подготовился: знал, что его приобретение выживет. В комнате обнаружилась и просторная ванная со всем необходимым для мытья. Феофан первым делом поспешил смыть с себя лабораторный запах, пот и грязь с волос. Вытеревшись свежим чистым полотенцем, он вернулся в комнату и жадно выпил стакан воды. Попытался накинуться на салат, но быстро понял, почему ему выделили так мало еды: даже зелёные салатные листья чуть не полезли обратно. Конечно, он уже забыл, что такое питаться нормально… Зато свежевыжатый сок пошёл очень даже хорошо. Феофан одевался медленно, смакуя каждое движение. Застёгивал пуговицы блузки, поправлял набедренный пояс, расправлял складки накидки. Ткань приятно холодила кожу. Впервые за долгие месяцы он чувствовал себя не вещью, не товаром, не куском мяса, а... кем-то иным. Кем-то, кто сам выбирает, куда идти. И теперь ему предстояло сделать следующий шаг. Он толкнул дверь и робко вышел в просторный коридор. Дом встретил его плотной тишиной. Феофан неспешно ступал по ковровым дорожкам, приглушавшим шаги, и разглядывал обстановку с кошачьим любопытством. Особняк явно принадлежал аристократу: здесь были дорогие гобелены, хрустальные люстры, застеклённые стеллажи с дорогими и явно редкими книгами, запах старых бумаг, дерева и благовоний. Всё это Феофан уже видел, когда его несколько раз перепродавали. На лестничной площадке ему наконец-то встретился слуга. Высокий, с идеальной осанкой мужчина в традиционных сумерских одеждах и с лицом, лишённым всякого выражения. Он замер, пропуская Феофана, и поклонился механически, словно заводная кукла. — Добрый вечер, — произнёс он бесцветным голосом. Феофан задержал на нём заинтересованный взгляд. Глаза слуги были пусты. Не безразличны, именно пусты, будто за ними не осталось ни души, ни воли. С этим человеком что-то было не так… видимо, Зандик не терпел праздного любопытства и болтливости. Слуги в его доме были не людьми, а инструментами, такими же, как скальпели и центрифуги в его лаборатории. — Добрый вечер… простите, как вас зовут? — спросил Феофан. — У меня нет имени, — ответил человек. — Ладно… — протянул Феофан. — Кто ещё живёт в этом доме? — Хозяин. Слуги. Ассистенты. И такие же объекты, как вы. — И много нас? — Феофан чуть выгнул бровь. — Таких, как я? Слуга медленно моргнул. Единственный признак того, что этот вопрос вызвал затруднение. — Осталось трое, считая вас. Феофан кивнул и двинулся дальше. Трое выживших из скольких? Из десятков? Из сотен? Впрочем, живые слуги обнаружились тоже. По пути Феофан увидел светловолосого стройного юношу, едва ли старше себя. Тот нёс свежевыстиранное белье, как вдруг замер, увидев его. — Привет, — махнул рукой Феофан. — Ты… Но юноша развернулся и поспешил убежать прочь. Интересно… им запретили с ним общаться или слуги сами… боялись? Феофан спустился на первый этаж по широкой деревянной лестнице, миновал гостиную с камином, где на решётке догорали какие-то бумаги (мелькнули схемы и формулы, выведенные мелким, бисерным почерком), и оказался перед неприметной дверью в конце коридора. Она была обита железом и снабжена массивным засовом, но не заперта. Словно молчаливо приглашая войти. Феофан осторожно потянул ручку. Вниз вела крутая лестница. Всё здесь отличалось от того, что было наверху: каменные ступени, влажные стены, тусклые светильники, развешанные по стенам через равные промежутки. Воздух здесь был холоднее и тяжелее. Тут пахло подземельем, озоном и медикаментами. Подпольная лаборатория господина Зандика оказалась именно такой, какой Феофан её себе и представлял. Возможно, он видел её, когда прерывисто приходил в сознание. Огромная площадь была заставлена аппаратами, назначения и названия которых Феофан пока не знал. Бесконечные ряды пробирок, перегонных кубов, колб, в которых бурлили жидкости всех мыслимых цветов. Клетки вдоль дальней стены, пустые, но со следами недавнего пребывания: тут остались клочья одежды и пятна крови. Операционный стол располагался прямо под мощной лампой, а в стороне висела доска, исписанная уравнениями и анатомическими схемами. Феофан ступил вперёд, сделал всего один осторожный шаг, как вдруг железная хватка сдавила ему плечо. Рывком его развернули и над ним угрожающе нависла мощная фигура: лысый, загорелый сумерец, облачённый в те же восточные одежды, что и слуги наверху. Но одна зловещая деталь выделяла его среди прочих: на поясе покоилась туго свёрнутая плеть, и именно к ней уже тянулась жилистая рука. — Кто позволил тебе совать сюда нос, раб?! — прорычал он. — На рынке тебя не учили, как вести себя в господском доме?! Феофан похолодел и забыл как дышать от охватившего его ужаса. Он не был готов снова переносить жуткие побои, только не сейчас, когда все шрамы были залечены и надета новая чистая одежда! Снова невыносимая боль, снова лохмотья, снова унижения, снова… — Рассул, угомонись! — раздался голос Зандика. — Этот юный раб здесь уже почти что у себя дома. Ему дозволено входить. Сумерец вскинул острый колючий взгляд в сторону и дрожащий Феофан невольно посмотрел туда же. Стройная фигура в белом халате склонялась над микроскопом, а перо в изящной правой руке с тихим шорохом скользило по пергаменту. Оторвавшись от своего занятия, Зандик, в прежней неизменной маске, медленно обернулся. На какой-то краткий, почти иллюзорный миг Феофану почудилось, что взгляд хозяина задержался именно на нём, и лишь затем скользнул ниже, уткнувшись в плеть, зажатую в руках Рассула. — Ой, не надо превращать мой дом в базар для рабов! — голос Зандика дрогнул капризными, почти детскими нотками. — Убери это. Для воспитания слуг у тебя есть целая комната на втором этаже. Феофана передёрнуло. Целая комната для наказаний. Как мило. Однако на мгновение, всего лишь на миг, ему показалось, что Зандик велел убрать плеть, потому что увидел его испуг. — Оставь нас, — коротко бросил Зандик. — Да, господин, — ответил Рассул и заметно смягчился. Отвесив сдержанный поклон, он вернул плеть на пояс и направился прочь. — Ах да! — окликнул его Зандик и сумерец замер у самого выхода. — Этого раба не сметь трогать без моего прямого приказа. Если он в чём-то провинится, немедленно докладывать мне, но собственноручно ничего не предпринимать. Я, возможно, займусь им лично. — Я понял, господин, — отозвался Рассул и напряжённые мышцы его лица будто бы разгладились, словно он и сам не испытывал ни малейшего желания по каждому поводу прибегать к силе. Он вышел, затворив за собой дверь, и оставил их наедине в лаборатории. Феофан всё ещё не мог понять, к добру или к худу этот внезапная защита, но где-то глубоко внутри сердца его всё же отпустило. — Долго же ты приходил в себя, — произнёс Зандик и снова вернулся к микроскопу. — Я уж начал думать, что переоценил твою волю к жизни. — Едва ли вы можете переоценить кого-то, господин Зандик, — ответил Феофан. — Можете ошибиться, конечно, но я предоставил вам верные изначальные данные о себе. Зандик выпрямился и повернулся. В неровном свете ламп его маска казалась лицом демона из древних легенд. — Хозяин, — холодно поправил он и от этого тона по спине Феофана побежали мурашки. Хозяин. Без имени, не “господин”. Просто хозяин. Имени Феофана Зандик и вовсе не спросил, вероятно, собираясь и впредь называть его унизительным “раб”. — Да, хозяин, — тихо ответил Феофан, принимая новые правила. — Впрочем, то, что ты дерзишь, это хорошо, — сказал вдруг Зандик, снял перчатки и бросил их на стол. — Подопытные, которые льстят и лебезят, быстро надоедают. Они даже умирают скучно… Как ощущения? — Словно меня разобрали на части и собрали заново, — честно ответил Феофан. — Но, кажется, собрали удачно. — Кажется? — усмехнулся Зандик. — Подойди. Феофан послушно приблизился к нему. Зандик взял его за подбородок, повернул голову к свету, изучая лицо. Прижав пальцы к пульсирующей жилке, он замер, считая. А потом вдруг развернул Феофана спиной и бесцеремонно забрал блузку. Тонкие холодные пальцы скользнули по бледным линиям шрамов. — Пульс стабилен, отторжения нет, — сказал он. — Даже шрамы затянулись, хотя я замучился зашивать их и сводить. Видимо, ты бываешь жутко раздражающим, раз твою спину превратили в это. Феофан вздрогнул от этого замечания, а Зандик отпустил его и шагнул к доске, записывая что-то мелом. — Было больно? — спросил он. — Мой эксперимент. — Очень, — честно признался Феофан. — Как-будто вы сожгли меня заживо. — Хорошо. Хорошо… ты поел? Как ощущения? — Немного не доел. Еда словно… назад лезет… Феофан не хотел показаться неблагодарным. Он должен был в ногах хозяина валяться за то, что его вообще покормили, тем более дорогими овощами, но и врать смысла не было. Это же был… научный интерес? Зандик снова резко обернулся и впился в него взглядом. Подошёл и молча поднёс ладонь к лицу Феофана, будто вдруг захотел ударить его по губам. — Дыхни, — коротко сказал он. Феофан, хоть и удивился, послушно дыхнул ему в ладонь. Зандик тут же вдохнул запах и отошёл к столу. — Испорченный желудок, — пояснил он и сделал новую запись на пергаменте. — Дам тебе таблетки, будешь принимать утром и вечером с едой. Если даже так еда не будет проходить нормально, говори. Понял? — Да, хозяин… — растерянно ответил Феофан. Это был первый хозяин из всех, кто пока что лечил его, а не калечил. — Скажи-ка… — задумчиво протянул Зандик. — Твоё наказание, за то, что ты изуродовал хозяина… Что всё же произошло? Феофан побледнел и поджал губы. Это был тот самый вопрос, на который он никогда и ни за что не собирался отвечать. Однако, Зандик был умён. Обхватив себя за подбородок, он вдруг произнёс: — Вот оно что… изнасилование раба хозяином. — Попытка, — поправил его Феофан, но руки его задрожали от воспоминаний. — Он… попытался. И я плеснул ему в лицо кипяток. Они снова замолчали и Зандик просто долго рассматривал его. Он смотрел, но будто бы не осуждал и не корил, несмотря на то, что раб для любого господина был просто вещью. Зачастую и для постельных утех. — Ты будешь помогать мне здесь, — распорядился Зандик, резко сменив тему. — Будешь жить в этом алькасаре, носить эту одежду, хорошо питаться и помогать мне в исследованиях. Однако твоё тело по-прежнему принадлежит мне и науке. В любой момент я могу продолжить эксперименты. Ты готов к этому? Феофан выдержал его взгляд, хоть и не мог разглядеть его под жуткой маской. Где-то наверху, в особняке, часы пробили девять. Звук долетел до подземелья приглушённым, замогильным эхом. — Я готов ко всему, хозяин, — ответил Феофан, и в его голосе не было ни тени сомнения. Он обвёл взглядом лабораторию, задержавшись на операционном столе, на клетках, на скальпелях, разложенных ровным рядом на металлическом подносе. — Боль — это просто цена. Зандик некоторое время рассматривал его. — Ты мне нравишься, — сказал он почти ласково. — Из тебя, возможно, действительно выйдет толк. И, отвернувшись к своим приборам, он бросил через плечо: — Завтра на рассвете начнём. У меня есть образец останков древнего бога и мне нужна твоя помощь в его препарировании. Я всему научу. А пока иди, изучай дом, привыкай. Это твоя новая обитель. И, возможно, твоя гробница. Феофан склонил голову. Не в поклоне, но в знаке согласия, и поднялся по лестнице обратно, в более светлые комнаты особняка, который Зандик горделиво назвал алькасаром. Большую часть ночи Феофан провёл, бродя по коридорам, запоминая расположение комнат, выходов, окон. Спать совершенно не хотелось. Тело, подстёгнутое странной сывороткой, гудело от переполнявшей его чужеродной энергии. Дом спал, но сон этот был тревожным. Где-то в подвале тихо гудели центрифуги. Где-то в западном крыле раздавались приглушённые стоны. Должно быть, один из двух оставшихся «таких же, как и Феофан» переживал свою стадию трансформации. Феофан вышел на улицу и только теперь, оказавшись под открытым небом, осознал, почему этот дом-крепость Зандик нарёк алькасаром. Мощная стена вздымалась ввысь неприступным утёсом, а вокруг раскинулся сад: изумрудный рай с небольшим озерцом, чья гладь серебрилась в свете луны. Оазис, затерянный в самом сердце бескрайней пустыни. — Ты же не надумал сбежать? — раздался за спиной знакомый голос. Феофан обернулся. Рассул, скрестив руки на могучей груди, неторопливо спускался по каменным ступеням. В его движениях не было угрозы, лишь спокойная уверенность стража этих стен. — Сбежать? — усмехнулся Феофан. — Куда? Он обвёл рукой пространство, прекрасно понимая, что за этими стенами лежит только бескрайняя пустыня. — Иногда кто-то пытается, — спокойно ответил Рассул и, странное дело, сейчас он не выглядел ни злобным, ни грозным. Феофан осторожно покосился на сумерца, будто увидел в нём не карающую длань, а живого человека. — Скажите… как здесь всё устроено? — робко спросил он. — Мне никто ничего не объясняет. — Тебе и не нужно. Господин лично взялся за тебя, он скажет ровно то, что тебе стоит знать. Феофан едва заметно вздохнул, и этот тихий выдох не укрылся от Рассула. Тот глянул на юношу с неожиданным сочувствием, поджал губы и, будто приняв какое-то внутреннее решение, заговорил: — Ну, ладно… Запоминай. В доме работают не только живые руки, но и механизмы. — Заметив ошарашенный взгляд Феофана, он добавил: — Да, без шуток. Господин не жалует живые языки и чужие уши. Однако… люди здесь есть. Мы достались ему в наследство вместе с этим домом и он вынужденно нас оставил. Оттого, что обитатели мы для него нежелательные, мне приходится быть строже. Господин предпочитает тишину, чистоту и безупречную аккуратность. Любой шум, любая небрежность, малейшая нерасторопность, а тем более леность или обман, караются незамедлительно. Все привыкшие. Наши семьи не первое поколение служат роду господина. Правда… — тут голос Рассула чуть дрогнул, — из некогда большой семьи остался лишь он один. Как тебя зовут? — Феофан, — тихо ответил тот, впитывая каждое слово. — Феофан… — сумерец задумчиво повторил чужеродное имя. — Ты будешь работать с ним напрямую. Не зли его и не подводи: господин нетерпелив сверх всякой меры. И вовсе не снисходителен. Феофан молча кивнул. — Значит, слугам запрещено спускаться вниз? — спросил он, вспоминая недавнюю встречу. — Строжайше. Всем в этом доме запрещено ступать куда-либо, кроме дозволенных комнат, так что не броди без нужды. Если по случайности ворвёшься в покои господина — жди расплаты, пощады не будет. — Ладно, — кивнул Феофан. Это было несложно запомнить. — Я видел живого слугу… но он убежал при виде меня. Им запрещено со мной общаться? — До нашего общения господину, поверь, дела нет, — хмыкнул Рассул. — Но тебя, я думаю, будут бояться. И презирать. Так уж вышло, что хозяин приблизил тебя, чужака, купленного на рынке. Это не понравится тем, кто служит здесь годами и до сих пор может лишь мечтать о толике его внимания. Разговор иссяк, оставив после себя горьковатый осадок. Феофан поднялся к себе и вышел на балкон. Пустыня Сумеру простиралась перед ним до самого горизонта: серебряная в призрачном лунном свете, бескрайняя, величественная и совершенно равнодушная. Ночной ветер трепал его тёмные волосы, швыряя в лицо пригоршни колючего мелкого песка. И всё же Феофан стоял и смотрел вдаль, а на его губах играла улыбка — тонкая, ледяная, не обещающая никому пощады. Что ж… раб или нет — он всё ещё жив. А значит, игра только начинается.