Буря в пустыне

      Крытая деревянная повозка мерно покачивалась на песчаных барханах. Зандик сидел, вальяжно откинувшись на подушки, пропитанные запахом благовоний и старой кожи. В правой руке он лениво вращал пробирку с голубоватой жидкостью, которая то вспыхивала слабым фосфоресцирующим светом, то угасала в такт его мыслям. Сегодня бескрайняя пустыня Сумеру встретила Зандика сухим обжигающим ветром. Мелкая песчаная пыльца проникала даже в повозку, въедаясь в ткани и дерево, а крики стервятников назойливо раздавались откуда-то из бесконечно голубого неба. Зандик чуть приподнял край капюшона и выглянул в окно, позволяя яркому солнцу упасть на металлическую чёрную маску. «Предел управляемой регрессии клеток достигнут на образцах из Хадрамавета. — Мысль скользнула холодно, как скальпель по безжизненному телу. — Образцы гниют быстрее, чем происходит полный круг эксперимента. Нужна свежая кровь. Моложе, сильнее, здоровее. И желательно с генетической предрасположенностью к элементальному резонансу». Он провёл языком по пересохшим губам, ощущая привкус сока саксаула, который добавлял в воду для профилактики инфекций. «Если верить слухам, где-то у оазиса Собек... — Зандик вспомнил карту, купленную у старого и уже полуслепого картографа в Караван-Рибате. — Разбили новый лагерь работорговцы-нелегалы. Идеально. Академия и власти не суют нос в дела пустыни, а сами пустынники слишком заняты, чтобы волноваться за судьбу несчастного отребья». Колесо повозки с хрустом переехало высохший ствол саксаула. Зандик поморщился: он ненавидел тряску и жару, в дороге его частенько тошнило и укачивало, но выбора не было. Ему нужны были новые крепкие подопытные. И передвигаться иначе, чем в повозке, он не мог: сейчас ему требовались тень и отсутствие лишних глаз и языков. Пробирка в его руке внезапно треснула при новом толчке. Жидкость мгновенно испарилась, оставив на перчатке едкий налёт. «Нестабильна. — Зандик с пренебрежением стряхнул налёт с пальцев. — Побочный эффект: мгновенное выпаривание влаги. Интересно, сколько времени понадобится, чтобы высушить человека до состояния мумии? Пять секунд? Десять?» Его размышления прервал запах. Сначала едва уловимый, принесённый ветром, а потом более резкий, неприятный. Запах пота, немытых тел, крови и гноя. Запах рабов. Рынок был близко. Зандик осторожно выглянул наружу. Впереди, в низине, где песок открывал взору каменистое плато, раскинулся палаточный лагерь. Уже виднелись первые грязные шатры, наспех сколоченные клетки, накрытые пыльными тряпками, столбы для порки рабов и ленивые наёмники с кинжалами и плётками на поясе. И гости-покупатели, конечно же, скрывающие свои лица паранджой. Повозка остановилась близ первых шатров. Извозчик, старик без языка, нанятый Зандиком на одном из таких же рынков, молча ткнул кнутом в сторону торговых рядов. Зандик неторопливо спустился на раскалённый зенитным солнцем песок. Его костюм выглядел как лабораторная униформа, модифицированная под полевые условия. Облегающий черный топ с широким вырезом обнажал рельефную грудь, по первому взгляду на которую не скажешь, что её обладатель учёный, а не воин. По дорогой черной ткани разбегались тонкие неоновые линии, напоминающие токопроводящие цепи или схемы артефактов. Плечи были окутаны легкой белой накидкой, которая спадала на одну руку — это добавляло Зандику нарочитой обманчивой небрежности. На обеих руках красовались боевые защитные наручи и кожаные перчатки, а левое предплечье перехватывали бинты — итог встречи с неприятелями в пирамидах. Длинные лоскуты плотной светлой с синим ткани с золотым ромбическим узором развевались спереди и сзади, прикрывая области паха и ягодиц. Штаны были свободными, мешковатыми, с типичным для пустынников кроем. И только внутренняя часть сильных крепких бёдер была обнажена. Скажи кому Зандик сейчас, что он просто учёный, никто бы не поверил. Впрочем, одеяния тут же облепила пустынная пыль. Тишину нелегального рынка нарушали лишь звон цепей, свист плетей, редкие вскрики рабов и монотонный бубнёж торговцев, шёпотом расхваливающих «крепкие спины и покорный нрав» своего лучшего товара. И девственные отверстия в теле, конечно же. Что ж, выбор здесь был прекрасный: преступники, должники, неудачники и шлюхи. Все те, кого уже никто никогда не будет искать. Зандик, привычно сложив руки за спиной, прошёлся вдоль клеток. Он заглядывал в измученные жарой, жаждой и усталостью лица, слушал тихие слабые мольбы о спасении. Однако его взгляд скользил по пленникам профессионально и безжалостно. Старик с гноящимися язвами? Отбраковать, не выживет. Женщина с ребёнком? Слишком много возни с эмоциональной привязанностью, если не разлучать, а разлучать — испортятся образцы. Ребёнок? Слабое неразвитое тело. Он остановился лишь у пятой клетки. В углу, прикованный за ногу, сидел хрупкий юноша. Худой, грязный, но с живым и яростным взглядом. В нём не было мольбы о пощаде, лишь звериная злоба. Он смотрел так, словно вот-вот был готов кинуться на клетку и перегрызть прутья одними зубами. Рядом с ним лежал истощённый мужчина с посиневшими пальцами — признаком контакта с Бездной. «Добытчики тёмной энергии, — отметил Зандик. — Лёгкие пропитаны элементальной пылью». Он присел на корточки, внимательно и долго разглядывая юношу. Зрачки мальчика были разного размера. Неврологическая травма или врождённая аномалия? Это интриговало. Асимметрия мозга часто давала неожиданную сопротивляемость элементальному резонансу. — Сколько? — голос Зандика прозвучал скучающе сухо. Толстый работорговец, истекая потом, подбежал и несколько раз почтительно поклонился. Сразу понял по богатой чистой одежде, что у этого клиента водятся деньги. — О, добрый господин! — поприветствовал он с широкой улыбкой. — Отдам обоих всего-то за сто золотых! — Ты, видимо, путаешь стоимость мяса и расходников. — Зандик даже головы не повернул. — Тридцатка моры за обоих. Или я найду другой шатёр, а к тебе наведаются с проверкой санитарных норм. Торговец побледнел и нервно сглотнул. Связываться с таинственным человеком в маске, от которого до жути веяло угрозой и чем-то леденящим душу, не хотелось. Через минуту цепь с лодыжки юноши сняли. Парень, словно дикая кошка, кинулся на нового хозяина, но Зандик одним лёгким движением руки сдавил точку на его шее и юное тело обмякло. — Маловато вы его пороли, — холодно сказал Зандик испуганному торговцу. — Хм, выглядит вроде ухоженно... Что он натворил, почему оказался здесь? — Убил родного отца, чтобы быстрее вступить в наследство, господин. Вину пытался переложить на служанку, но не вышло. Сюда он попал по решению суда Фонтейна. — Замечательно, — кивнул Зандик, одобряя. — Значит, этот мусор точно искать не будут. А второй? — Насильник и убийца, господин. Ни того, ни другого, уж поверьте, искать не будут, семьи отреклись от них, да и мне проблемы не нужны. Как было приятно, когда тебя понимали с полуслова. Зандик сделал жест рукой и второго мужчину выволокли следом потные и крепкие работники рынка. Он бросил взгляд на два бессознательных тела, лежащих у его ног. В голове уже верстались планы тестов: регенерация под воздействием нового препарата, влияние истощения на ядро элементальной энергии, вживление усилителей боли в нервные узлы... Он достал из сумочки на боку пузырёк с чернилами и тонкую кисть, чтобы нанести метки чуть выше рабского клема прямо сейчас, пока объекты не очнулись. — Добро пожаловать в Сумеру, мои новые друзья, — прошептал Зандик и в его голосе слышалось почти нежное предвкушение. — Страна мудрости приветствует вас. Однако, вам следует хорошенько отдохнуть, чтобы приберечь силы... для криков. Зандик забрался обратно в спасительную тень экипажа, снял перчатки и брезгливо вытер руки спиртовым раствором. Возница хлестнул лошадей и они поехали дальше вдоль торговых рядов. По пути Зандик ещё дважды остановил извозчика, чтобы пополнить закупку ещё тремя подопытными — женщиной и двумя мужчинами. Такие же отбросы, как и предыдущие. Вонь рыночного лагеря стала гуще и невыносимее, когда повозка остановилась перед последним, обособленным навесом, где обычно выставляли самый хрупкий или, наоборот, самый проблемный товар. Здесь пахло гнилью, гноем и дешёвой мазью из сока кактусов, которой работорговцы замазывали раны от кнута и побоев, чтобы товар не умер раньше времени. Зандик спрыгнул на песок, решив попытать удачу и здесь. Взгляд зацепился за табличку с ценой, написанной углём на клочке пальмового листа: цена была смехотворной, почти нулевой. Обычно за такие деньги не продавали даже смертников. Тех, кому совсем недолго осталось. Любопытство заставило его подойти ближе. Если в первых клетках был товар подороже и поживее, годный хотя бы для койки, то на последнюю уже явно никто ставок не делал. Особенно с такой ценой. — Там кто? — спросил Зандик, кивнув на клетку. Торговец, стройный и приятный внешне мужчина с чётками в руках, подошёл неспешно, словно даже не надеялся, что это можно будет продать. — К сожалению, ничего годного, добрый господин, — сказал он. — Поначалу это был перспективный товар. Молодой, красивый, образованный. Знал несколько языков, грамоту, счёт, работал в бухгалтерии, пока не был пойман на воровстве и шпионаже. Но... — торговец выдержал паузу, — проявил крайне скверный характер. Оказался не годен для продажи благородным хозяевам. Даже после перевоспитания напал на господина и изуродовал его. Приговорён к ежедневным поркам, пока не умрёт. Или, что вряд ли, пока его не купят. Зандик задумчиво хмыкнул. Подшагнув ближе, он приподнял рукой край грязной ткани. Внутри, прислонившись покрытой кровавыми росчерками спиной к прутьям, сидел юноша. Действительно, совсем молодой, юный. Бледная кожа рук и ног была покрыта ссадинами, синяками и глубокими ранами с запёкшейся на бинтах кровью. Лицо с тонкими чертами и волевой честью, перепачканное пылью и кровью, даже после побоев оставалось красивым. Даже запёкшаяся кровь на губах напоминала кармин на фарфоровой маске. Но главное — глаза. Когда юноша поднял взгляд, Зандик не увидел в них, в этих глазах цвета сумерской розы, ни мольбы, ни злобы. Там, в чёрной глубине зрачков, плескалась абсолютная, кристально чистая пустота. Пустота человека, который всё потерял, но не сломался, а переродился во что-то иное. Во что-то жутко притягательное. — Ваш товар, кажется, истекает кровью, — сухо заметил Зандик, не сводя взгляда с юноши. — Это снижает его функциональность. — Так быстрее отмучается! — ответил торговец. — Сегодня третий день пороть будем, может, помрёт наконец... — Открой клетку, — распорядился Зандик. — Но господин, — нервно ответил торговец, — мальчишка действительно буйный... — Я сказал — открой. Когда дверца со скрипом отворилась, Зандик уверенно шагнул внутрь. Здесь было тесно и жутко воняло: скорее всего, раны мальчика уже загноились. Зандик присел перед юношей так близко, что мог видеть, как вздымается его израненная грудь под лохмотьями. Тот даже не шелохнулся. — Эй. — Голос Зандика прозвучал глухо. — Ты ещё в сознании? Юноша молчал и едва дышал. — Немой? Язык вырвали? Сухие потрескавшейся губы внезапно дрогнули. Юноша говорил тихо, но отчётливо, и голос его оказался на удивление приятным. Мягким, обволакивающим, с едва уловимым акцентом северных провинций. — В сознании, — произнёс он. — Я не потерял рассудок. Он поднял взгляд и внимательно рассмотрел жуткую маску Зандика, полностью закрывающую глаза. Зато его улыбка, таинственная и немного безумная, была прекрасно видна, но, кажется, не пугала раба. — Говорят, я доставляю неприятности добрым господам, — добавил юноша и тоже улыбнулся, хотя и получилось тускло. — Осторожнее, благородный человек. — В моём присутствии это становится несущественным, — ответил Зандик. Он протянул руку в перчатке и резко нажал на рёбра юноши. Тот дёрнулся, но не издал ни звука, только крепче сцепил зубы и отчаянно запустил пальцы в песок, сжимая его от адской боли. — Два ребра, — сказал Зандик. — Трещина и перелом, правое лёгкое задето. Могу обрадовать: без лечения грозит гнойный плеврит, ты умрёшь быстрее, чем тебе закончат выдавать финальную порцию плетей. — Я умираю уже полгода, добрый господин, — спокойно ответил юноша и его взгляд переменился. Он был таким... бесконечно отчаянно хитрым и цепким. — И всё ещё здесь. Хоть десять порок переживу. Я вообще живучий. Это прозвучало неоправданно дерзко. Зандик выпрямился, нависая над пленником. В этом измождённом хрупком теле, в этом тихом голосе было что-то, чего он не мог уловить. Не физическая сила, нет. Что-то, скрытое за завесой смертельной усталости. Что-то, похожее на... «Одержимость», — осенило его. — И о чём же ты думаешь каждый раз, прежде, чем идти к позорному столбу? — спросил Зандик. — О том же, о чём и вы, когда приезжаете на такой рынок, — ответил юноша, не сводя с Зандика гипнотизирующего взгляда. — Что дождусь того, что мне истинно нужно. Люди шепчутся, что вы проводите жуткие эксперименты. Да и на рабов смотрите, как на мясо. Выбираете тех, кого не будут вспоминать и искать. Что вы создаёте? Лекарство? Отраву? Сверхчеловека? Чудовище? Я готов стать вашим добровольным инструментом, если вы сохраните мне жизнь. Помогите выбраться и ставьте на мне свои опыты сколько угодно. Я стану самым верным вашим экспонатом. Он выше поднял голову и в его глазах впервые промелькнула искра живого огня. Юноша отчаянно, до дрожи и безумия хотел выжить. Его не страшили ни пытки, ни боль операций. Он хотел жить. Правда, мальчик тут же закашлялся и сплюнул на песок сгусток крови. — Для чего ты хочешь выжить? — спросил Зандик. — Для того, чтобы отомстить. — Тем, кто тебя сюда усадил? — Отомстить... богам, — выдохнул юноша и это прозвучало не как бред воспалённого сознания, а как последняя кровавая клятва. На несколько секунд повисла тяжёлая тишина. Даже торговец снаружи перестал бренчать чётками, прислушиваясь. Вдруг Зандик тихо рассмеялся. Смех его был сухим, скрежещущим, весьма скудным. — Ты дерзок, — сказал он, отсмеявшись. — Полумёртв, но ведёшь торги со мной, как купец на базаре. «Добровольный объект»... такой материал дороже сотни рабов. Ты знаешь это? Знаешь... Однако... ты умираешь. Юноша вдруг снова вскинул на него взгляд, отчаянный и паникующий. Его последний шанс на спасение ускользал, утекал, как вода сквозь пальцы. — Я выживу... — поклялся он. — Выживу, господин!.. Зандик развернулся и с лёгким сожалением покинул клетку, оставляя поглощённого отчаянием юношу. Тот вдруг окончательно сник и его плечи безвольно опустились. Последний шанс... потерян. Зандик обернулся лишь у самой повозки. Юношу уже волокли. Двое дюжих работников рынка подхватили его под руки, точно сломанную куклу, и потащили по песку к позорному столбу, оставляя за собой неровный кровавый след. На истерзанной спине пленника живого места не осталось — сплошное месиво из лохмотьев кожи и запёкшейся крови. «Не жилец, — равнодушно бросил бы любой, взглянув на это тело. — До заката отойдёт». Зандик мысленно уговаривал себя тронуться в путь, не тратить драгоценные минуты на созерцание чужой агонии, но что-то держало его на месте — непонятное, почти противоестественное любопытство. Он стоял и смотрел, как тяжёлую цепь кандалов перебрасывают через ржавый крюк на вершине столба, как натягивается, грозя лопнуть, изодранная кожа на спине мальчишки. Со всех сторон, будто падальщики на запах крови, начал стекаться народ. Зеваки обожали это зрелище — расправу, медленную и неотвратимую. Торговцы покидали свои шатры, покупатели отрывались от осмотра товара, даже рабы, забыв о собственном незавидном положении, вытягивали шеи из-за прутьев клеток. Все как один тянулись поглазеть на чужие муки. Экзекутор, коренастый, с бычьей шеей и равнодушным взглядом мясника, снял с пояса кнут, размотал его неспешно, с видимым смакованием, перехватил поудобнее. Замах, противный, режущий воздух свист и раздался первый хлёсткий, сочный удар, от которого толпа вздрогнула в едином порыве восторга. Кнут жадно впился в истерзанную плоть, разбрызгивая по песку алые капли. Глаза зрителей загорелись тем особенным, тёмным огоньком наслаждения. Это было не наказание. Никто здесь не собирался наказывать или перевоспитывать. Это была казнь — публичная, обставленная как балаганное представление. Второй удар вырвал из горла юноши хриплый, гортанный крик. Не скулеж избитого пса, а подлинный вопль мученика, в котором боль сплелась с яростью. По грязным, впалым щекам потекли слёзы, но глаза, воспалённые, дикие, впились в безжалостно-голубые небеса. В этот миг он, казалось, пытался докричаться до самих богов, чтобы проклясть их, бросить в лицо последнее проклятие прежде, чем уйти во тьму. Плеть взвилась в третий раз, рассекая воздух, и вдруг со свистом обмоталась вокруг чёрной руки, затянутой в боевую перчатку, выставленную перед изувеченной спиной. Зандик вовсе не для того носил боевые наручи, но сейчас мысленно воздал себе хвалу за предусмотрительность. Резко дёрнув руку на себя, он вырвал кнут из пальцев опешившего экзекутора, сбросил его на песок с той же брезгливостью, с какой отшвыривают дохлую змею, и неспешно, совершенно не опасаясь удара в спину, подошёл к распятому на столбе юноше. Одним уверенным, почти будничным движением, словно поправляя лабораторный зажим, он отогнул крюк. Цепи кандалов соскользнули с металла и юноша тотчас рухнул на колени, точно марионетка с обрезанными нитями. Зандик склонился над ним, двумя пальцами взял за острый, перепачканный подбородок и поднял заплаканное лицо к себе. Чёрная перчатка тут же пропиталась кровью и солью чужих слёз. Жуткая птичья маска оказалась вровень с воспалёнными глазами мальчишки. — Я куплю тебя, — прошептал Зандик тихо, почти интимно, и в этом шёпоте не было ни капли сострадания. — Я вылечу твои рёбра и лёгкие, зашью раны, сведу шрамы, поставлю тебя на ноги. А затем... — он выдержал паузу, смакуя её, — ...затем я посмотрю, как долго твоя воля продержится под моим скальпелем. Если ты умрёшь, я пущу твой труп на удобрения. Но если ты выживешь... Он умолк, позволяя словам повиснуть в горячем воздухе. — Если ты выживешь, юный раб, я, возможно, найду тебе место не на лабораторном столе, а рядом с ним. И вдруг юноша поднял взгляд: не мутный, не затуманенный болью, а осмысленный, цепкий, пронзительный. И, невзирая на адскую муку, что скручивала каждую клеточку его истерзанного тела, он улыбнулся. Это была странная, ледяная улыбка — тонкий изгиб разбитых губ, совершенно немыслимый для умирающего раба. Так не улыбается загнанная жертва. Так улыбается тот, кто ещё не сказал своего последнего слова. — Согласен... мой господин. Бросив растерянному торговцу горсть моры, Зандик вдруг, к удивлению толпы, наклонился и подхватил новое приобретение на руки, не заботясь о том, что окончательно пачкает одежду. Мальчишка не потерял сознание, как предыдущие рабы; он держался и даже вцепился в плечо Зандика, а его взгляд был устремлён вдаль. Зандик усадил его на мягкое сиденье в повозке и сел напротив, сцепив пальцы в замок. Сегодняшний день оказался неожиданно интересным. «Если он не умрёт в первые сутки после дозы препарата, — размышлял Зандик, глядя на бледный профиль нового подопытного. — У меня появится ассистент. Если умрёт... что ж, я хотя бы узнаю предел болевого порога у одержимых местью Богам». Повозка, качаясь, направилась в пустыню, в мягкие объятия сумерек. Юный раб всё же сдался и закрыл глаза, погружаясь в лихорадочный сон. Зандик же продолжил смотреть на него, не отрываясь, словно изучая самую сложную головоломку из когда-либо попадавших ему в руки.