Буря в пустыне

      Дни в загадочном алькасаре протекали по странным, одному лишь хозяину ведомым законам. Время здесь то превращалось в вереницу бессонных ночей, наполненных криками подопытных и гулом центрифуг, то растягивалось в вязкую духоту послеполуденных часов. Феофан привыкал и обживался. Выделенная ему комната стала его надёжным убежищем, в котором он прятался всё то время, пока не был нужен хозяину. Он завёл привычку вставать затемно, до рассвета, и выходить на балкон. Стоять там, зябко кутаясь в тёплую накидку и смотреть, как над барханами разгорается медно-красная заря. В эти минуты дом спал и можно было почти поверить, что он свободен. Почти…  Феофан до сих пор не знал, что с ним сделал Зандик во время "эксперимента". Что он ввёл, что поменял в его теле и в чём заключался сам этот эксперимент. Но спрашивать, опять же, Феофан права не имел. Чувствовал он себя хорошо, его не домогались и не били. О большем-то он пока и думать был не должен. Слуги его действительно ненавидели. Феофан замечал это в мелочах: то горничная поставила поднос с завтраком на пол у его двери и исчезла, хотя могла бы постучать. То двое слуг, убиравших в галерее, демонстративно смолкли при его появлении, а стоило ему пройти мимо, зашептались за спиной. Не из страха. Из неприязни. Феофан слышал их шёпот в ночи под своим балконом. "Ему дали комнату больше и лучше, чем любому слуге, ему приносят одежду, приносят еду, он помогает господу в лабораториях, хотя он всего лишь раб". Раб…  Другие шептали: "Я слышал в городе, что хозяин перекупил шлюху! Нет, вора! Он вор, вор! Хозяин обязательно вернёт его в клетку, обязательно поймёт, что это дешёвка, руки ему отрубить за воровство…" Казалось, что они специально шептались под балконом Феофана, чтобы он услышал. Ведь сделать бы он, бесправный беззащитный раб, всё равно ничего не мог. Иногда сплетников, угрожая плёткой, гонял с улицы Рассул. К самому Феофану он всё-таки смягчился, единственный из всех слуг. Будто понимал боль потерянной жизни.  Однажды Феофан задержался у поворота коридора и услышал обрывок разговора посреди дня. — ...пришлый. Жалкий раб с рынка. Просто вещь, а туда же: делает вид, что в ассистентах ходит, — сипел один голос. — Хозяин его рядом держит. Чует моё сердце, добром это не кончится, — отозвался второй. — Такие, как он, либо сами пропадают, либо других подставляют. Обходи его стороной. Феофан тогда улыбнулся и вышел из-за угла. Слуг в тот же миг как ветром сдуло. Он не держал на них зла. Понимал: они боялись не его, а того, что его появление означало перемены. А перемены в доме Зандика, скорее всего, редко бывали к лучшему. — Но я же просто раб, — голос Феофана дрогнул, когда вечерние сумерки застали их с Рассулом у озера во дворе. В воздухе пахло тиной и увядающими лилиями. — Хозяин даже имени моего знать не желает… Оно для него пустой звук. Да и я сам тоже.  Рассул не обернулся, продолжая вглядываться в бездонную синеву неба, где уже загорались первые холодные звёзды. — Он узнает, когда придёт время, — произнёс он тихо, но веско. — И все вокруг это чувствуют. Господин никогда ничего не делает просто так, Феофан. Запомни это. То, как сложится твоя судьба, зависит сейчас только от тебя. — Но он ведь сумерец… — выдохнул Феофан и в этом выдохе послышалась безысходность. — Да, — кивнул Рассул. — Он истинный сумерец. И пропасть, что лежит между вами — между хозяином и рабом, — не исчезнет никогда. Она у нас в крови, её не вытравить. Клеймо на твоей шее навсегда лишило тебя права на уважение любого из нашего народа. Выжгло саму возможность равенства. Но господин может признать тебя как ассистента. А ведь ради этого каждый в доме готов душу продать. — Но почему? — вырвалось у Феофана с искренним, почти детским отчаянием. — Разве нельзя просто хорошо делать своё дело? Зачем эти игры? Рассул наконец повернулся и его суровое лицо показалось Феофану высеченным из камня. — Потому что смысл жизни слуги — не работа. Смысл жизни — возвыситься в глазах господина. Стать тенью за его спиной, незаменимым дыханием, нужным настолько, что без тебя мир рухнет. А ты, Феофан, сам того не ведая, встал у них на пути. Чужак, раб, пустое место — даже не человек, вещь, которую можно выбросить. Ты по статусу грязь под ногами потомственных слуг. Понимаешь? Рабы — это мусор. Отходы. А служба в богатом доме — это честь, передаваемая поколениями. И теперь эта честь растоптана одним твоим присутствием. Это повод для ненависти, и она уже зреет. Каждая твоя оплошность будет для них праздником. И если только подвернётся шанс столкнуть тебя в бездну… они не дрогнут. Толкнут. Феофан стоял неподвижно, чувствуя, как сердце замирает в груди. Он навсегда запомнил эти слова.        В то утро всё пошло наперекосяк с самого начала. Ночью Феофан почти не спал: тяжёлые будни в лабораториях Зандика давали о себе знать пульсирующей болью в висках и странными, полубезумными сновидениями, в которых он шёл по бесконечной лестнице, а ступени под ногами обращались в стекло и лопались, осыпаясь в пустоту. Из-за этого кошмара Феофан проснулся позже обычного. За окном уже сияло солнце, жаркое даже сквозь плотные шторы. Феофан торопливо оделся, плеснул в лицо ледяной водой и спешно спустился в лабораторию. Доктор, как иногда называли Зандика слуги, уже был там. Разумеется. Он всегда был там, словно вовсе не нуждался во сне. Или, что вероятнее, спал урывками прямо среди своих аппаратов, положив голову на скрещенные руки, как Феофан уже пару раз заставал его глубокой ночью. — Опаздываешь, — произнёс Зандик, не отрываясь от микроскопа. Его голос звучал сухо, без интонаций. — Прошу прощения, хозяин, — ответил Феофан, останавливаясь у входа. — Прощение — пустая трата воздуха. Отработай. Доктор выпрямился, развернулся на каблуках и обвёл лабораторию широким приглашающим жестом. Вокруг царил истинный хаос. Со вчерашнего вечера, после очередного эксперимента с регенеративной тканью (подопытный, убийца с южных земель, кажется, был уже мёртв к полуночи — Феофан слышал, как тело выволакивали по лестнице), здесь царил разгром. Пробирки громоздились немытыми батареями, на полу, возле операционного стола, засохла тёмная лужица. Скальпели и зажимы, использованные и необработанные, лежали вперемешку на металлическом подносе. Воздух был тяжёлым, спёртым, пропитанным запахами формалина, медикаментов и чего-то сладковатого, что Феофан уже научился ассоциировать с разложением. — Приведи это в порядок, — распорядился Зандик. — Инструменты простерилизовать в автоклаве, пол вымыть, пробирки подписать и расставить по номерам. Управишься за три часа, получишь доступ к архиву за прошлый год. Не управишься… что ж, значит, твои организационные способности переоценены. Он развернулся к выходу и уже на лестнице бросил через плечо: — И чай. К двум часам, в мой кабинет. Зелёный, с мятой и лимонником. Температура воды восемьдесят пять градусов, не выше и не ниже. Запомнил? — Запомнил. Дверь захлопнулась.Феофан остался один в полумраке лаборатории. Первые полчаса он работал сосредоточенно и быстро. Пробирки мелькали в его руках, этикетки ложились ровно, скальпели один за другим исчезали в жерле автоклава. Всё это он научился делать с первого дня работы. Пол он отмывал с тщательностью, граничащей с одержимостью: опускался на колени, тёр щёткой, сновал тряпкой, пока камень не стал матово-серым, без единого тёмного пятнышка. Но время будто текло быстрее обычного. Или это лабораторные часы над дверью врали? Феофан бросил взгляд на циферблат и похолодел. Без четверти два. А он ещё не закончил с инструментами, и, что хуже всего, даже не начинал готовить чай. Опоздания и промедления в Сумеру для прислуги и, тем более рабов, заканчивались плохо. Бывший хозяин за такое как-то велел высечь Феофана по ладоням. И повторения ну очень не хотелось.  Феофан взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступени. Кухня в особняке располагалась в дальнем крыле и эхо шагов разносилось гулко и насмешливо. Феофан бежал так быстро, как только мог. На кухне он застал того самого юношу, которого увидел в первый день пребывания в особняке. Он чистил серебро и при его появлении вздрогнул, выронил ложку, которая с пронзительным звоном запрыгала по каменному полу. — Чайник, — выдохнул Феофан, даже не глядя на него. — Где кипяток? Юноша испуганно мотнул головой и указал трясущимся пальцем на плиту. Он единственный, кто не сплетничал о Феофане, а просто боялся его. Благо, чайник на плите был: красивый, медный, с резной ручкой. И, судя по тонкой струйке пара, вьющейся из носика, вода в нём только что закипела. «Не выше восьмидесяти пяти», — прозвучал в голове металлический голос Доктора. Феофан поспешил к плите. Он смешивал травы в заварнике, считал секунды, давая кипятку остыть, и краем глаза следил за стрелкой часов, висящих над буфетом. Благо, в чае и его приготовлении он действительно разбирался ещё со времён свободной жизни. Но минуты таяли, как снег на ладони в его родной стране. Феофан перелил чай в фарфоровый чайник, водрузил его на поднос, добавил чашку из тончайшего фарфора с синей каймой, и понёсся обратно, лавируя между комодами, стульями, коврами, которые словно нарочно цеплялись за носки его туфель.  Кабинет Доктора находился на втором этаже. Лестница, ведущая туда, была узкой и крутой. Ступени, стёртые тысячами шагов многих поколений семьи Зандика, предательски скользили. Феофан взлетал по ним и чашка на подносе позвякивала, подпрыгивала, угрожая опрокинуться. Он почти успел. Дверь кабинета была уже видна. Тяжёлая, дубовая, с бронзовой ручкой. И в этот самый момент его нога подвернулась. Всего на мгновение. На одно короткое, нелепое мгновение, которого хватило, чтобы поднос накренился. Чайник съехал влево, чашка вправо. Феофан попытался поймать равновесие, но фарфоровая крышечка чайника уже подпрыгнула и с громким лязгом покатилась по полу. Струя бледно-зелёного, ароматного чая плеснула через край, залила поднос, потекла на каменные плиты лестничной площадки. Запахло мятой, лимонником и — катастрофой. И всё это сопровождалось мерзким противным перезвоном, после которого наступила удушающая тишина.  Тишина.  — Входи, — раздался из-за двери спокойный голос. — Я слышу, что ты там. Трудно было это не услышать. Феофан в ужасе замер. Руки дрожали то ли от гонки, то ли от того, что его тело ещё помнило плётки охранников на рынке рабов, помнило боль, помнило, что бывает за малейшую провинность. Помнил и правила этого дома: тишина и чистота. Но заставлять хозяина ждать было ещё хуже. Феофан глубоко вздохнул, набираясь мужества, наконец толкнул дверь и вошёл в кабинет. Зандик сидел за огромным письменным столом, заваленным бумагами, схемами и раскрытыми фолиантами. Он поднял голову, и жуткая маска уставилась на Феофана: на его запачканную одежду, на поднос, на жалкие остатки чая в накренившемся чайнике. — Я... — виновато начал Феофан. — Ты опоздал на четыре минуты и пролил чай, — констатировал Доктор. — Я предполагал, что ты можешь не уложиться в срок, но пролитый чай это уже небрежность. А небрежность, юноша, в моём доме карается. Он поднялся. Медленно, неотвратимо, словно надвигающийся шторм. Обошёл стол, приблизился к Феофану и тот невольно напрягся, готовясь к удару. В голове пронеслись воспоминания: плети, цепи, клетка, песок, смешанный с кровью. Он стиснул зубы и заставил себя не опускать глаз. Пусть бьёт. Пусть наказывает. Он выдержит. Он всегда выдерживал. Зандик остановился в шаге от него. Протянул руку и Феофан на долю секунды зажмурился. Но удара не последовало. Вместо этого Доктор взял с подноса чайничек и слил остатки чая в чашку, ту самую, что каким-то чудом уцелела, и поднёс к своему клюву. Принюхался. Затем, приподняв маску ровно настолько, чтобы сделать глоток, попробовал остатки чая со дна. — Температура заваривания верная, — произнёс он задумчиво. — Травы не пересушены. Пропорция мяты и лимонника близка к идеальной. Ты понял, что восемьдесят пять градусов это не моя прихоть, а требование к экстракции эфирных масел. Значит, слушал и вникал.  Он поставил чашку обратно на поднос и вдруг, совершенно неожиданно, фыркнул. Это был короткий, почти неслышный смешок, который Феофан скорее угадал по дрогнувшим плечам, чем услышал. — Принеси новый чай, — сказал Доктор, возвращаясь за стол. — И в следующий раз не пытайся побить рекорды скорости на лестнице. Растерянный Феофан стоял, не веря своим ушам. Он ждал наказания. Физического, унизительного, какого угодно. Он знал, что заслужил его. Знал, что по законам этого дома, по законам рабского рынка, по законам самого мира он должен быть наказан. Но Доктор уже склонился над бумагами и его перо скрипело по пергаменту так, словно ничего не произошло. — Вы... не накажете меня? — вырвалось у Феофана, прежде, чем он успел прикусить язык. Зандик поднял голову.  — А ты хочешь, чтобы я тебя наказал? — Нет. Но... — Но привык, что хозяин бьёт, а раб покорно сносит? — Доктор отложил перо и сцепил пальцы в замок, упираясь локтями в столешницу. — Послушай меня, юноша. Я покупал тебя не для того, чтобы упиваться властью. Власть — это ресурс, а не развлечение. Мне нужен ассистент с холодной головой и твёрдой рукой, а не запуганный мальчишка, который шарахается от собственной тени. Ты ошибся, но ты признал ошибку. Ты исправишь её и впредь будешь внимательнее. Всё, тема закрыта. Принеси чай. Феофан молча поклонился и вышел из кабинета. На лестнице, подбирая осколки фарфоровой крышечки, он вдруг поймал себя на том, что руки больше не дрожат. Сердце колотилось часто, но не от страха, а от чего-то иного. От чего-то, чему он пока не мог подобрать названия. Он спустился на кухню, заварил новый чай: неторопливо, тщательно, с уважением к каждой секунде и каждому градусу. Мальчик-слуга, всё ещё полирующий серебро, смотрел на него круглыми от изумления глазами. Она явно ожидал, что Феофана выволокут из комнаты наказаний Рассула с кровавыми полосами на спине. И уж точно не ожидал, что чужак вернётся — спокойный, прямой, с каменным лицом.       Вечерело. Рассул переступил порог кабинета господина Зандика и в воздухе, пропитанном запахом чернил и старой бумаги, появилась новая нотка. Мята и лимонник.  — Что скажешь о том юноше с рынка? — спросил Зандик, не поднимая головы. Его перо с легким скрипом продолжало бежать по странице, будто мысли о рабе были не более чем очередной строчкой в бесконечных журналах. Рассул сомкнул руки на груди. Он был спокоен, но внутри него зрела тревога. — Он… не так прост, как кажется, — признался он честно. — С виду покладист и тих, но за этой кротостью таится острый ум и расчетливый, хитрый взгляд. Он прячет за невинностью пламя, господин. И однажды его натура прорвется наружу. Вот тогда он и доставит вам неприятности. Зандик впервые оторвался от пергамента. Медленно поднял голову и на его тонких губах проступила улыбка — редкая, полная ледяного интереса. — Вот как? И что же это за пламя? — Справедливость, — выдохнул Рассул с той уверенностью, что не требует доказательств. — Он жаждет справедливости так отчаянно, что ни боль, ни плети, ни самые изощренные пытки не сумели вытравить из него эту жажду. Вы ведь знаете это и без меня… Время, что у него сейчас есть — это ваш дар. Я видел, каким вы его привезли. Он был мёртв. Вы вернули его к жизни и я убежден, что лишь ради этого упрямого пламени. — Но? — Зандик приподнял подбородок и откинулся на спинку стула, улавливая в голосе слуги невысказанную тревогу. — Я слышу «но» в твоих словах. — Но сумеет ли он дышать, когда осознает, что навеки обречен оставаться рабом? — тихо спросил Рассул. — В тот миг, когда эта истина станет ясной для него, он совершит роковую ошибку. Зандик медленно развел руками и в этом скупом жесте сквозила странная смесь фатализма и любопытства учёного. — Что ж… Каждый сам творец своей судьбы. Я подарил ему отсрочку. А как ею распорядиться… — Он сделал паузу и кончик пера вновь коснулся бумаги. — В любом случае, это будет невероятно интересный эксперимент. Разговор был окончен. Рассул молча склонил голову и вышел из кабинета. Только в душе его тяжелым грузом осел немой вопрос: дано ли пленникам и жителям Сумеру хоть призрачное право творить свою судьбу?       Вечером, лёжа в своей комнате и глядя в тёмный потолок, Феофан прокручивал в голове этот момент снова и снова. Доктор не наказал его. Не потому, что пожалел — жалость была чужда этому человеку, как вода чужда пустыне. Не потому, что забыл или отвлёкся: Зандик не забывал ничего и никогда. Он просто... не захотел. Увидел старание за ошибкой. Увидел потенциал за промахом. И решил, что это ценнее наказания. «Власть — это ресурс, а не развлечение». Феофан закрыл глаза. В груди, где-то глубоко под слоем льда и пепла, которыми заросла его душа в Сумеру, что-то шевельнулось. Что-то тёплое, почти забытое. Он не мог назвать это благодарностью. Благодарность раба к хозяину была бы жалкой, унизительной. Это было чем-то иным. Чем-то похожим на то, как два хищника, встретившись в пустыне, не бросаются друг на друга, а расходятся. Не потому, что один слабее, а потому, что признают друг в друге силу. Феофан ещё не знал, куда заведёт его это чувство, но уже понимал: путь будет долгим, тёмным и, возможно, единственно верным.