Дофамин. Ничего большего.

Пробуждение было медленным и тяжёлым, словно она всплывала на поверхность из толщи тёмной, вязкой воды. Сначала пришло ощущение света — тусклого, серого, сочащегося сквозь веки. Затем — звуки: мерный стук капель по стеклу, но какой-то приглушённый, будто сквозь вату. И лишь потом, когда Гермиона заставила себя разлепить ресницы, пришло осознание. Это был не дождь. За окном, за мутным, немытым стеклом магловской квартиры, кружились белые хлопья. Снег. Первый снег в этом году. Он падал беззвучно и густо, укрывая грязные крыши Ист-Энда белым саваном, преображая убогий пейзаж во что-то почти красивое. Свет утра был неярким, рассеянным, и от этого комната казалась мягче, чем обычно — исчезли резкие тени, обнажавшие каждую трещину на стенах, каждый изъян дешёвой мебели. Она лежала на диване, укрытая своей же мантией. Это было первое, что показалось странным. Она не помнила, чтобы укрывалась. Второе — она была одета. Не полностью, конечно: её блузка была расстёгнута, юбка смята и сдвинута куда-то вбок, но трусики и бюстгальтер были на месте. И она была одна. Или нет? Гермиона медленно, преодолевая боль в затёкшей шее, повернула голову. И замерла. Драко Малфой сидел в кресле напротив дивана. Том самом продавленном кресле с протёртой обивкой, которое всегда пустовало. Он сидел, закинув ногу на ногу, полностью одетый — в том же тёмно-сером свитере и брюках, в которых был вчера. Его волосы были идеально уложены, словно он и не спал вовсе. Но лицо… Его лицо было другим. Обычно оно напоминало маску — холодную, безупречную, с лёгким оттенком презрения ко всему миру. Сейчас маска дала трещину. Он смотрел на неё с непонятным выражением — пристально, изучающе, будто видел впервые. Под глазами залегли тени. В уголке рта застыло что-то, что при желании можно было принять за намёк на улыбку. — Доброе утро, Грейнджер, — произнёс он. Голос был хриплым, но не насмешливым. Просто… усталым. Гермиона резко села, придерживая мантию у груди. В голове запульсировала боль — тупая, знакомая. Мигрень, её вечная спутница после бессонных ночей и эмоциональных встрясок. Она поморщилась, прижав пальцы к вискам. — Который час? — спросила она, игнорируя приветствие. — Половина девятого, — ответил он. — Утра. Ты проспала всю ночь. Здесь. Смысл его слов дошёл не сразу. А когда дошёл, она почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Она заснула. В квартире. После всего. Она нарушила одно из их негласных правил — уходить, исчезать, не задерживаться. Они никогда не оставались вместе до рассвета. Это было частью договора: близость — это физиология, разрядка, и точка. Никаких «утро вместе», никаких «доброе утро», никаких взглядов украдкой при свете дня. А теперь… — Ты не разбудил меня, — её голос прозвучал обвиняюще, хотя она не была уверена, кого обвиняет — его или себя. — Ты спала, — сказал он просто. Словно это что-то объясняло. Она открыла рот, чтобы возразить — чтобы сказать, что это неправильно, что это нарушает всё, что это опасно, — но в этот момент её взгляд упал на тумбочку. Там, на всё той же выщербленной деревянной поверхности, стоял стакан воды. И рядом с ним, на чистом бумажном платочке, лежала маленькая белая таблетка. Обычный магловский аспирин. Гермиона уставилась на таблетку, и мир на мгновение покачнулся. В прошлый раз был просто стакан воды. Простой жест, который она могла списать на случайность, на автоматизм, на что угодно. Но таблетка от головной боли — это не случайность. Это знание. Он знал о её мигренях. Знал, что после их встреч, после грубой, выматывающей близости, после криков и споров, у неё почти всегда болит голова. Она никогда ему об этом не говорила. Никогда. Он заметил сам. Сложил факты, проанализировал — так, как умел только он, с его острым, циничным умом, — и сделал вывод. И не просто сделал вывод, а подготовился. Купил аспирин. Магловский аспирин, потому что в этой квартире они принципиально не использовали магию. Он пошёл в магловскую аптеку, потратил магловские деньги на лекарство для неё. Когда? Вчера? Позавчера? Неделю назад, предвидя, что ей это понадобится? Это было уже не просто нарушением правил. Это было вторжением. Напоминанием о том, что за фасадом их жестокой, циничной договорённости скрывается что-то гораздо более опасное. — Прими, — сказал он, заметив её взгляд. — У тебя лицо перекошено. Смотреть противно. Она хотела огрызнуться, сказать, что не нуждается в его подачках. Но голова болела так сильно, что она молча потянулась за стаканом и таблеткой. Проглотила, чувствуя, как холодная вода смывает горечь. Поставила стакан обратно. Подняла на него глаза. — Спасибо, — выдавила она, и это слово далось ей с огромным трудом. Он ничего не ответил. Только едва заметно повёл плечом, словно отмахиваясь от её благодарности. Но она видела, как дрогнули его ресницы. Ему было не всё равно. И от этого ей становилось ещё страшнее. За окном продолжал падать снег. В комнате было холодно, но Гермиона не чувствовала холода. Она чувствовала, как трещит по швам их тщательно выстроенный мир. Как рушатся барьеры, которые они возводили три года. И самым пугающим было то, что она не хотела их восстанавливать. — Почему ты не ушёл? — спросила она наконец. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и острый. Драко отвёл взгляд. Посмотрел в окно, на падающий снег. Его профиль на фоне серого неба был резким и чётким, как на старинной гравюре. Молчание затянулось. Гермиона уже решила, что он не ответит, когда он заговорил. — Не знаю, — сказал он. — Наверное, просто устал уходить. Это было самое честное, что он когда-либо ей говорил. Она почувствовала, как к горлу подступает ком. Устал уходить. Как много стояло за этими двумя словами. Устал от роли изгоя, от вечного бегства, от того, что даже в этом жалком подобии близости он должен был исчезать, растворяться в ночи, как преступник. Устал быть грязным секретом. — Я не должна была засыпать, — сказала она тихо. — Наверное, нет. — Это… это всё усложняет. — Я знаю. Он по-прежнему смотрел в окно. Она смотрела на него. И между ними, в холодном утреннем воздухе, висело невысказанное признание, которое ни один из них не решался произнести. Гермиона заставила себя встать. Закуталась в мантию, подошла к столу. На нём, помимо всего прочего, лежала книга. Та самая, которую она, кажется, забыла здесь неделю назад — потрёпанный томик магловской философии, Кант, «Критика чистого разума». Она читала её в перерывах между их встречами, когда он задерживался. Она была уверена, что книга исчезнет — он выбросит её, или сожжёт, или просто унесёт с собой, стирая любые следы её присутствия. Но книга лежала на столе, аккуратно, на видном месте. Её не просто не выбросили — её сохранили. — Ты не выбросил мою книгу, — сказала она, проводя пальцами по корешку. — Я не варвар, Грейнджер. Книги не выбрасывают. — Ты мог бы просто оставить её где-нибудь в углу. — Мог бы, — согласился он. — Но тогда бы ты снова начала ворчать, что здесь грязно. Она почти улыбнулась. Почти. Уголки её губ дрогнули, но улыбка так и не родилась. Слишком тяжело было на душе. — Почему ты продолжаешь? — спросил он внезапно. Она обернулась. Теперь он смотрел прямо на неё, и взгляд его серых глаз был острым, требовательным. — Твой законопроект. Тебя топчут, унижают, твои же друзья от тебя отвернулись. Уизли устроил тебе публичную порку. Зачем ты продолжаешь? Ты же умная, ты должна понимать, что у тебя нет шансов. Гермиона вздрогнула. Вопрос был личным. Слишком личным для их обычных разговоров. Но сегодня всё было иначе, и она это чувствовала. Сегодня у них не было правил. Или, по крайней мере, они больше не работали. — Потому что это правильно, — сказала она. — Потому что если я отступлю, если я позволю им запугать меня, то всё это было зря. Война, смерть… всё. Мы сражались не за то, чтобы одна несправедливость сменилась другой. Месть — это не справедливость, Малфой. Это я знаю точно. Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Красиво говоришь. Прямо как на суде. Но это не вся правда, так ведь? Она промолчала. Он попал в точку. Была и другая причина, о которой она не говорила никому и никогда. Этот закон был не просто абстрактной справедливостью. Он был единственным способом искупить то, что она делала здесь, в этой квартире. Если бы она могла помочь таким, как он, восстановиться в правах, найти место в обществе, перестать быть изгоями — возможно, тогда её собственная слабость, её зависимость от него, обрела бы какой-то смысл. Возможно, тогда она смогла бы простить себя. — А ты? — спросила она в ответ, переходя в наступление. — Почему ты не уезжаешь? У тебя же есть деньги. Семья, связи, что-то там на континенте, я слышала. Ты мог бы уехать во Францию, в Италию, куда угодно. Начать сначала. Почему ты остаёшься здесь, где тебя ненавидят? Драко сжал челюсти. Она видела, как заходили желваки на его скулах. Этот вопрос тоже попал в цель. — Долг, — сказал он коротко. — Перед матерью. Она не хочет уезжать. А я… я её единственный сын. — И это вся правда? — повторила она его же вопрос. Их глаза встретились. И между ними, в этом долгом, напряжённом взгляде, промелькнуло понимание. Они оба лгали. Обманывали друг друга и самих себя. У него были свои причины оставаться, и она знала, что одна из этих причин сейчас стояла перед ним, закутанная в измятую мантию, с растрёпанными волосами и следами его поцелуев на шее. Как и он был её причиной. — Мне пора, — сказала Гермиона, разрушая момент. — У меня встреча в Министерстве через час. — Конечно, — его голос снова стал холодным. — Беги, Грейнджер. Возвращайся в свой светлый, героический мир. Она ничего не ответила. Быстро оделась, поправила волосы, наложила на лицо простенькие чары, скрывающие следы усталости. Он наблюдал за ней всё это время, не двигаясь. Когда она уже стояла у двери, готовая уйти, он окликнул её. — Грейнджер. Она обернулась. — Сегодня вечером, — сказал он. — В семь. Не опаздывай. Это был не вопрос. Это был приказ. И всё же за ним скрывалось что-то ещё — что-то почти похожее на надежду. Она кивнула и вышла за дверь.

***

В Министерстве магии кипела предпраздничная суета. До Рождества оставалось три недели, и коридоры были украшены гирляндами из остролиста и светящимися ледяными сосульками, которые, впрочем, не таяли и не холодили. Атриум встречал посетителей огромной ёлкой, наряженной живыми феями, которые хихикали и перемигивались, осыпая проходящих золотой пыльцой. Всё это великолепие, долженствующее создавать праздничное настроение, вызывало у Гермионы лишь глухое раздражение. Ей было не до праздников. Её законопроект, после позорного провала два месяца назад, отправили на доработку, и с тех пор он пылился в комитете по законодательству. Никто не хотел к нему прикасаться. Она стала политическим токсином, и даже её соратники по борьбе за права маглорожденных теперь предпочитали держаться от неё на расстоянии. Она шла по коридору четвёртого уровня, Департамента регулирования магических популяций и контроля над магическими существами, когда услышала знакомый голос. — Гермиона! Подожди! Она обернулась. К ней спешила Джиневра Уизли — рыжие волосы развеваются, на лице решительное выражение. В последнее время они виделись редко. Джинни играла за «Холихедских Гарпий» и пропадала на тренировках, а когда возвращалась, то попадала в водоворот семейных дел — бесконечных воскресных обедов в «Норе», на которые Гермиону теперь приглашали всё реже. Она была единственной из Уизли, кто не отвернулся от неё окончательно, но и между ними пролегла тень. — Джинни, — Гермиона остановилась, позволив подруге догнать себя. — Ты сегодня в Министерстве? Какими судьбами? — По делам отдела магических игр и спорта, — отмахнулась Джинни. — Но я пришла не поэтому. Я тебя уже неделю ищу. Ты избегаешь меня? Гермиона вздрогнула. Избегала ли она? Да, пожалуй. Неосознанно. Она избегала всех, кто знал её слишком хорошо, всех, кто мог заметить, что с ней что-то не так. — Я просто занята, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Слушания, отчёты… — Врёшь, — перебила Джинни, беря её под локоть и увлекая в нишу у окна, подальше от чужих ушей. Её карие глаза впились в Гермиону с той проницательностью, которая всегда была присуща младшей Уизли. — Ты изменилась, Гермиона. Ты как… выключенная. Я тебя знаю пятнадцать лет. Ты горишь, когда борешься, ты злишься, ты споришь. А сейчас ты просто функционируешь. На автомате. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось. Она открыла рот, чтобы возразить, но Джинни не дала ей сказать. — Рон волнуется, — сказала она тише. Это имя ударило, как пощёчина. — Рон? — переспросила Гермиона, и в её голосе прозвучало больше горечи, чем она хотела показать. — Рон, который публично унизил меня на заседании Визенгамота? Который два месяца со мной не разговаривает? Он волнуется? С чего бы? Джинни вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, что Гермионе на мгновение стало стыдно. Она ведь понимала, что Джинни между двух огней — между братом и подругой. — Он дурак, — сказала Джинни. — Он это знает. Он хочет поговорить с тобой. Хочет… попробовать снова. Он сказал мне. Гермиона прислонилась спиной к холодной стене. Сердце забилось где-то в горле. Рон хотел вернуть отношения. Рон, который кричал ей в лицо, что она «предаёт память Фреда», который смотрел сквозь неё на том заседании, который не взял трубку, когда она позвонила ему через неделю, пытаясь объясниться. Теперь он хотел «попробовать снова». И от этого знания ей не было ни радостно, ни горько. Ей было… ничего. И это было самым страшным. Когда-то она любила его так, что сердце разрывалось. А теперь его имя не вызывало ничего, кроме глухой усталости. — Я не могу, Джинни, — сказала она, и её голос прозвучал глухо. — Между нами всё кончено. Уже давно. — Ты уверена? — Джинни смотрела на неё с тревогой. — Может быть, если бы вы просто поговорили… — Нет, — отрезала Гермиона. — Дело не в ссоре. Дело во мне. Я изменилась. Я уже не та, кого он хочет вернуть. Это было самое честное, что она могла сказать, не выдав своей главной тайны. Она действительно изменилась. И перемены эти были связаны не с политикой, не с войной, а с той магловской квартирой в Ист-Энде, с человеком, который сидел сегодня утром в кресле и смотрел на неё так, словно она была единственным, что удерживает его на этом свете. Джинни долго молчала, изучая её лицо. Затем тихо сказала: — Ты встретила кого-то? Гермиона вздрогнула. Слишком точно. Слишком близко к правде. Она заставила себя рассмеяться — получилось неестественно, но, кажется, Джинни не заметила. — Нет, — солгала она. — Никого нет. Просто работа. — Ладно, — Джинни явно не поверила, но не стала давить. — Но обещай мне, что не исчезнешь. Что придёшь на Рождество. Мама будет рада. — Я постараюсь, — сказала Гермиона, зная, что не придёт. Они обнялись, и Джинни ушла, оставив после себя шлейф духов и чувство вины. Гермиона смотрела ей вслед и думала о том, как много лжи теперь составляет её жизнь. Она лгала Джинни. Лгала коллегам. Лгала самой себе. И чем дальше, тем труднее было отличить правду от вымысла. Она уже собиралась идти в свой кабинет, чтобы зарыться в бумаги и забыться, когда её внимание привлекла группа людей, собравшаяся у большого окна, выходящего в один из внутренних коридоров Министерства. Она подошла ближе, сама не зная зачем. И замерла. Там, за стеклом, в коридоре, ведущем в Аврорат, стоял Драко Малфой. Это была сцена его обязательной регистрации. Она поняла это сразу, хотя никогда раньше не видела процедуру воочию. Драко стоял, прямой как струна, в своём тёмном магловском пальто, которое выглядело почти вызывающе на фоне алых мантий авроров. Перед ним, засунув большие пальцы за ремень, стоял мужчина, которого Гермиона знала — Джейкоб Пруэтт, один из старших авроров, человек с репутацией жестокого и злопамятного. Он потерял брата в войне, и его ненависть к бывшим Пожирателям Смерти не была секретом. — Рукав, Малфой, — голос Пруэтта, усиленный магией так, что слышно было даже через стекло, прозвучал как удар хлыста. — Задирай. Вокруг них собралось с десяток зевак — клерки, младшие авроры, пара ведьм из Отдела тайн. Гермиона видела, как напряглась спина Драко. Он стоял неподвижно, глядя куда-то поверх головы Пруэтта. — Я зарегистрирован, — сказал он, и его голос, хоть и приглушённый расстоянием, звучал ровно. — Вы знаете это. Я здесь, чтобы сдать анализы, а не для публичного унижения. — А мне плевать, зачем ты здесь, — Пруэтт шагнул ближе, и теперь они стояли почти вплотную. — Когда ты приходишь в Министерство, ты делаешь то, что я скажу. Задирай рукав. Покажи им, — он обвёл рукой толпу, — что ты носишь. Покажи, что ты такое на самом деле. Гермиона зажала рот рукой. Она видела, как Драко медленно, словно во сне, поднял левую руку и взялся за манжет рубашки, выглядывающей из-под свитера. Его лицо было бесстрастным, но она знала его достаточно хорошо, чтобы заметить лёгкую дрожь пальцев. Он закатал рукав. Ткань поползла вверх, обнажая бледную кожу предплечья, а затем — Чёрную Метку. По толпе пробежал вздох. Кто-то ахнул. Кто-то отвернулся. А кто-то, напротив, вытянул шею, чтобы лучше видеть. Метка, когда-то яркая и чёткая, теперь была бледной, размытой, словно старый шрам — Гермиона знала, что после смерти Волдеморта все Метки поблекли. Но она всё равно была там, эта извивающаяся змея, выползающая из черепа, — символ всего, за что они сражались, символ зла, который теперь казался почти трагическим. Потому что на коже Драко Малфоя он выглядел не угрожающе, а жалко. Как клеймо, которое он никогда не сможет смыть. — Вот так, — Пруэтт ухмыльнулся. — Смотрите все. Пожиратель Смерти. Ходит среди нас, дышит нашим воздухом. И ведь оправдан, представляете? У него, видите ли, были смягчающие обстоятельства. Драко не двигался. Он стоял с задранным рукавом, позволяя толпе глазеть на свою метку, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Но Гермиона видела его глаза. Она стояла достаточно близко, чтобы разглядеть их выражение. Это была смесь унижения, ярости и… пустоты. Той самой пустоты, которая появлялась в его взгляде после их встреч. «Я устал уходить», — сказал он сегодня утром. Теперь она понимала, что он имел в виду не только их квартиру. Он устал от всего этого. От вечного клейма, от вечного унижения, от того, что общество, которое он когда-то презирал, теперь тоже смотрело на него как на грязь. А затем он поднял глаза. И посмотрел прямо на неё. Сквозь стекло, сквозь толпу, сквозь всё расстояние между ними. Их взгляды встретились, и мир на мгновение остановился. Она видела, как в его глазах мелькнуло что-то — ожидание? Надежда? Мольба? Он смотрел на неё, единственного человека в этой толпе, кто знал его по-настоящему. Она была здесь. Она всё видела. И сейчас, в этот момент абсолютного унижения, когда Пруэтт продолжал глумиться, а толпа глазела, Драко Малфой смотрел на Гермиону Грейнджер и ждал. Чего он ждал? Чтобы она вмешалась? Чтобы она бросилась к нему и закричала на Пруэтта, используя свой авторитет героини войны? Чтобы она разорвала их тайну и призналась перед всеми, что этот человек — не просто Пожиратель, не просто враг? Она могла это сделать. У неё был выбор. Один шаг — и всё изменится. Она разрушит свою репутацию, похоронит карьеру, поставит крест на законопроекте, но она сделает это ради него. Ради них. Гермиона опустила глаза. Отвернулась. И пошла прочь, чувствуя, как внутри что-то умирает. Она не вмешалась. Она трусила. И она это знала. Вечером она пришла в квартиру первой. Впервые за три года. Она открыла дверь своим ключом, вошла в тёмную, холодную комнату и не стала зажигать свет. Просто села на диван, обхватив колени руками, и уставилась в стену. За окном всё ещё падал снег, но теперь он казался не красивым, а похоронным. Белый саван, укрывающий всё живое. Она думала о том, что произошло. О том, как встретились их взгляды сквозь стекло. О том, как она отвернулась. Она предала его. Не в первый раз — она предавала его каждую неделю, каждую минуту, когда они не были вместе, каждым публичным появлением, где она делала вид, что он для неё никто. Но сегодня это было особенно очевидно. Сегодня она увидела его унижение и прошла мимо. Ей хотелось плакать, но слёз не было. Только глухая, ноющая боль в груди. И ещё — злость. На себя, на него, на весь мир. Дверь открылась в шесть пятьдесят девять. Он был пунктуален даже в этом. Драко вошёл, стряхивая снег с пальто, и замер на пороге, увидев её. Она сидела в темноте, и он, казалось, не сразу её заметил. Затем его глаза привыкли к полумраку, и он застыл. — Ты рано, — сказал он, и его голос был ледяным. Даже холоднее, чем обычно. — Ты тоже не опоздал, — ответила она. Он снял пальто, повесил его на крючок. Каждое его движение было резким, угловатым, как у заводной куклы. Он не смотрел на неё. Подошёл к окну, опёрся о подоконник, глядя на падающий снег. Молчание затянулось. — Я видел тебя, — сказал он наконец, и в его голосе была сталь. — Там, в Министерстве. Ты стояла у окна и смотрела. Гермиона сжала колени сильнее. — Да, — сказала она. — Я была там. — И ты ничего не сделала, — он повернулся к ней, и его глаза в полумраке горели холодным, опасным огнём. — Ты просто стояла и смотрела, как этот ублюдок… — А что я должна была сделать? — её голос сорвался, и она вскочила с дивана. — Ворваться туда и закричать: «Оставьте его в покое, он мой любовник»? Ты этого хотел, Малфой? Чтобы я уничтожила всё, ради чего работала, чтобы все узнали? — Я хотел, — он сделал шаг к ней, и его голос загремел, эхом отражаясь от голых стен, — чтобы ты хотя бы посмотрела на меня! Не как на преступника, не как на грязный секрет, а как на человека! Я устал, Грейнджер. Устал быть твоей постыдной тайной! — А ты думаешь, мне легко? — она больше не сдерживалась. Голос звенел от ярости и боли. — Ты думаешь, я горжусь собой? Каждый раз, когда я прихожу сюда, я предаю всех, кого люблю! Предаю память тех, кто погиб! Предаю Гарри, предаю Рона, предаю всё, во что верила! И ради чего? Ради этого? Ради нас? Последнее слово вырвалось само собой. «Нас». Оно повисло в воздухе, как приговор. Они оба замерли. Смотрели друг на друга, тяжело дыша, как после долгой битвы. И затем что-то сломалось. Окончательно и бесповоротно. Драко шагнул к ней, схватил за плечи и впился губами в её губы. Это был их первый поцелуй. Настоящий, в губы, грубый и отчаянный, как крик о помощи. Гермиона почувствовала вкус крови — то ли его, то ли её собственная губа треснула от удара зубов. Она вцепилась в его свитер, притягивая ближе, отвечая с той же голодной, яростной силой. Это было нарушением главного правила, пересечением точки невозврата. И ей было всё равно. Она целовала его так, словно от этого зависела её жизнь. Их языки сплетались в диком, почти животном танце. Он зарылся пальцами в её волосы, разрушая тугой узел, рассыпая пряди по плечам. Она рванула его свитер вверх, стягивая через голову, и он на мгновение прервал поцелуй, чтобы освободиться от одежды, а затем снова припал к её губам, словно не мог насытиться. Они двигались к дивану, не размыкая объятий, спотыкаясь о разбросанные вещи. Она чувствовала его руки везде — на спине, на талии, на ягодицах, сжимающие, требующие. Он больше не был холодным и контролирующим. Он был отчаянным, голодным, сломленным. И она тоже. — Я ненавижу тебя, — прошептала она в его губы. — Я знаю, — ответил он, и в его голосе была такая боль, что у неё перехватило дыхание. Они упали на диван, и на этот раз не было никакой грубой борьбы за доминирование. Они просто срывали друг с друга одежду — пуговицы летели на пол, ткань трещала. Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы освободить её от блузки и юбки. Она дрожащими пальцами расстёгивала его ремень, путалась в пряжке, и он помог ей, нетерпеливо дёрнув кожу, так что ремень с лязгом отлетел в сторону. Теперь они были обнажены, и холодный воздух квартиры кусал разгорячённую кожу. Но им было всё равно. Они смотрели друг на друга, тяжело дыша, и в его глазах она больше не видела ни масок, ни холода. Только голую, обнажённую нужду. — Иди сюда, — прошептал он, протягивая к ней руки. Она подалась вперёд, и он перевернул её на спину, нависая сверху. Его губы прошлись по её шее, ключицам, груди. Он целовал её не так, как раньше — без укусов, без жестокости. Отчаянно, горячо, почти благоговейно. Она выгибалась ему навстречу, чувствуя, как внутри нарастает знакомая, тугая спираль желания, но теперь она была другой — более острой, более глубокой, пронизанной всей их болью и невысказанными словами. Она обхватила его ногами, и он вошёл в неё — не резко, не грубо, но глубоко, до самого конца. Она ахнула, впилась ногтями в его спину. Он замер на мгновение, давая ей привыкнуть, и его лоб прижался к её лбу. Их дыхание смешалось. — Посмотри на меня, — сказал он. Она подняла глаза. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то такое открытое и беззащитное, что у неё защипало в носу. — Я здесь, — прошептал он. — Я всегда здесь. Это было признание. Не в любви, нет — они не смели произнести это слово. Но это было больше, чем всё, что они когда-либо позволяли себе. Он начал двигаться, и она двигалась вместе с ним, встречая каждый толчок. Ритм был другим — не грубым и быстрым, а медленным, тягучим, почти мучительным. Он целовал её снова и снова — в губы, в скулы, в закрытые веки. Она чувствовала, как по щекам текут слёзы, и не знала, плачет ли он тоже. Их тела двигались в унисон, и это было больше, чем просто секс. Это был разговор. Это была исповедь. Когда она почувствовала приближение развязки, она обхватила его лицо ладонями и заставила посмотреть на неё. — Не уходи, — прошептала она, сама не зная, о чём просит — не уходить прямо сейчас или не уходить никогда. — Не уйду, — выдохнул он, и его голос сорвался. Она кончила с его именем на губах, впервые назвав его не «Малфой», а «Драко». И он кончил следом, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, и она почувствовала, как его плечи дрожат. После, когда они лежали, сплетясь телами и ещё не восстановив дыхание, наступила тишина. Та самая тишина, которая была тяжелее любых слов. За окном беззвучно падал снег. В комнате было холодно, но им было тепло друг от друга. Драко лежал позади неё, обнимая её за талию, уткнувшись носом в её макушку. Она чувствовала его дыхание на своих волосах. И вдруг он заговорил. — Кажется, я забыл, каково это — чувствовать тепло, — прошептал он. Её сердце сжалось. Она лежала, замерев, чувствуя, как каждое его слово отдаётся в ней эхом. Он признавался ей в том, о чём они никогда не говорили. В том, что она была единственным источником тепла в его ледяном, полном ненависти мире. Что эта квартира, эта комната, этот диван были для него не просто местом для секса. Они были единственным местом, где он мог быть собой. Она должна была ответить. Сказать что-то, что разрушило бы стену. Но стена была ей нужна. Потому что если бы стена рухнула, если бы она призналась в том, что чувствует на самом деле, — её мир разлетелся бы вдребезги. Ей пришлось бы выбирать. А она не была готова выбирать. — Это просто дофамин, Малфой, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, почти скучающе. — Дофамин. Ничего большего. Тишина, которая последовала за её словами, была хуже любого крика. Она почувствовала, как его тело напряглось. Как руки, обнимавшие её, стали деревянными. Он не отстранился физически — его рука всё ещё лежала на её талии, — но эмоционально он отодвинулся так далеко, словно между ними выросла ледяная стена. — Конечно, — сказал он через долгую, бесконечную паузу. — Дофамин. Прости, забыл. Его голос был пустым. Совершенно пустым. Она только что нанесла ему удар, который был сильнее, чем всё, что делал Пруэтт в Министерстве. Потому что Пруэтт был врагом. А она была… кем? Она сама не знала. Но она только что дала ему понять, что все его признания, вся его уязвимость — ничто. Просто химия. Она закрыла глаза, и по щеке скатилась одинокая слеза. Он не видел.

***

Два дня спустя Министерство гудело, как растревоженный улей. Приближалось Рождество, и коридоры были заполнены людьми, спешащими закончить дела до праздников. Гермиона шла из архива, прижимая к груди кипу пергаментов, и пыталась сосредоточиться на работе. Это плохо получалось. Все её мысли были о нём. О том, как он ушёл в тот вечер — молча, не глядя на неё. О том, что она сказала. О том, что не сказала. Она не видела его два дня. Обычно между их встречами проходило не больше трёх-четырёх дней, но теперь она не знала, придёт ли он снова. И мысль о том, что он может не прийти, наполняла её таким ужасом, который она не могла себе объяснить. — Гермиона! Она вздрогнула от неожиданности. Рон Уизли стоял прямо у неё на пути. Высокий, в алой мантии аврора, с челюстью, сжатой в тонкую линию. Его лицо было бледным, а глаза горели тем опасным огнём, который она слишком хорошо знала. Ревность. Подозрение. Ярость. — Рон? — она попятилась, инстинктивно прижимая пергаменты к груди, как щит. — Что ты здесь делаешь? — Я ждал тебя, — сказал он, и его голос прозвучал громко. Слишком громко. Вокруг начали оборачиваться люди. — Я хочу знать, Гермиона. Где ты пропадаешь по вечерам? Сердце Гермионы пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. — О чём ты? — Не притворяйся, — он шагнул ближе. — Я провёл расследование. Думаешь, я не замечал? Твои отлучки? Магловский квартал, Ист-Энд? Я следил за тобой. Не знаю, к кому ты ходишь, но ты ходишь к кому-то. Вокруг них уже собралась толпа. Гермиона видела лица — любопытные, удивлённые, осуждающие. Кто-то шептался. Кто-то переглядывался. Её личная жизнь, её позорная тайна выставлялась на всеобщее обозрение. — Ты позоришь память павших! — голос Рона загремел на весь коридор. — Ты, Золотая Девочка, тайком бегаешь на какие-то встречи, пока мы все думали, что ты работаешь на благо общества! Может, расскажешь всем, с кем ты там встречаешься? Кто тот счастливчик? Гермиона открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Взгляды всех присутствующих впились в неё, как иглы. И среди этих лиц она увидела одно. Драко стоял в конце коридора, у выхода в атриум. Он, видимо, снова был здесь по какой-то министерской надобности. И он смотрел на неё. Их глаза встретились. И она увидела в его взгляде то же самое выражение, что и тогда, в сцене с Пруэттом. Ожидание. Надежда. Мольба. Сейчас, в эту минуту, он смотрел на неё и ждал, что она скажет. Признается ли она? Разрушит ли она всё? Выберет ли она его, наконец, перед лицом всего мира? И Гермиона сделала выбор. — Прости, — сказала она, глядя прямо в глаза Рону, но обращаясь вовсе не к нему. — Ты прав. Это было ошибкой. Этого больше не повторится. В толпе ахнули. Рон замер, явно не ожидавший такой лёгкой победы. А Драко… Драко развернулся и ушёл. Просто повернулся и исчез в толпе, оставив после себя только тишину и холод. Его лицо в последний момент, который она успела увидеть, было ледяной маской. Ни гнева, ни боли, ни разочарования. Ничего. Гермиона стояла в кольце зевак, чувствуя, как внутри всё рассыпается в прах. Она предала его. Снова. Теперь окончательно. Она публично назвала «ошибкой» всё, что было между ними. Она отреклась от их связи. От него. Она тонула, и теперь ей не за что было хватиться.