Дофамин. Ничего большего.

Заседание Визенгамота всегда напоминало театр, но сегодня это был театр военных действий, и Гермиона Грейнджер оказалась в роли главной мишени. Она стояла за кафедрой из тёмного, почти чёрного дерева, источенного временем и, казалось, пропитанного высокомерием десятков поколений волшебников, смотревших на неё с портретов, развешанных по стенам в хаотичном, но от этого не менее величественном порядке. Воздух в зале был спёртым, нагретым дыханием полусотни людей и магическим светом сотен свечей, пламя которых даже не колебалось, создавая ощущение неестественной, давящей неподвижности. Сводчатый потолок терялся в полумраке, и от этого казалось, что всё тяжёлое, каменное великолепие вот-вот обрушится вниз. Гермиона сжимала края кафедры так сильно, что побелели костяшки пальцев. Тонкий пергамент с её заметками, исписанный её же аккуратным, бисерным почерком, лежал перед ней, но она не смотрела в него. Она знала свою речь наизусть, каждое слово, каждый аргумент, каждую выверенную паузу, призванную убедить, а не атаковать. Она готовилась к этому дню месяцами. К критике она была готова. Но не к такому уровню желчи. — …и мы должны спросить себя, мисс Грейнджер, — голос Джастина Флетчера, члена Визенгамота, бывшего министерского чиновника, пережившего войну и, судя по его тону, так и не простившего этого никому, звучал вязко, словно патока, смешанная с ядом, — не о том, является ли ваш законопроект юридически обоснованным. С этим, при всём моём к вам неуважении, вы справились. Мы должны спросить о морали. О том, имеем ли мы право — мы, победители, — протягивать руку тем, кто ещё вчера сжимал в своих руках наши глотки? Гул одобрения прокатился по рядам. Гермиона видела, как кивают головы в бархатных беретах, как шепчутся, прикрываясь свитками, старые волшебники, чьи представления о справедливости были такими же древними и пыльными, как и они сами. Она подняла подбородок. Её голос, когда она заговорила, был ровным, почти ледяным. Этому она научилась за три года политических баталий. — Мой законопроект, мистер Флетчер, не о реабилитации убийц. Я говорю не о тех, кто отдавал приказы и пытал в подвалах. Я говорю о тех, кто был вовлечён в машину войны несовершеннолетними, под давлением семей и страхом смерти. О тех, кто предоставил показания на судах. О тех, кто отсидел свой срок или был оправдан, но до сих пор носит клеймо, не позволяющее им найти работу, снять жильё, просто существовать. Этот закон о возвращении базовых гражданских прав тем, кто уже понёс наказание по вердикту этого самого суда. Если Визенгамот считает свои же приговоры ошибочными, то, возможно, нам стоит пересмотреть систему правосудия целиком, а не обсуждать мою личную мораль. Она попала в точку. Флетчер побагровел. Но это была лишь короткая победа. С другого конца зала, с мест, отведённых для представителей Департамента магического правопорядка, поднялся Рон Уизли. Гермиона знала, что он там, но до этого момента позволяла себе роскошь не смотреть в его сторону. Теперь же, когда все головы повернулись к нему, она тоже посмотрела. Высокий, широкоплечий, в алой мантии аврора, которая так шла ему и которую он заслужил своим потом и кровью, он выглядел чужим. Его лицо, знакомое до каждой веснушки, до рыжеватой щетины на подбородке, было непроницаемым. — Мистер Уизли, — председатель Визенгамота, сухая, как жердь, волшебница с лицом, напоминающим печёное яблоко, обратилась к нему с плохо скрываемым интересом. — Вы, как глава отдела по розыску тёмных артефактов и бывший близкий… соратник мисс Грейнджер, желаете высказаться по законопроекту? «Бывший близкий соратник». Формулировка была настолько же нелепой, насколько и унизительной. Сердце Гермионы пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, гулким, тяжёлым набатом. Она смотрела на Рона. Рон смотрел сквозь неё. — Нет, — сказал он. Его голос прозвучал глухо, но отчётливо в притихшем зале. — Мне нечего добавить. Он не сел. Он просто стоял, высокий и прямой, всем своим видом выражая нейтралитет. Но это был не нейтралитет. Это было публичное отречение. Это было холодное молчание, которое говорило громче любого обвинения. «Ты сама по себе, Гермиона. Ты выбрала свой путь, и я на нём тебе не попутчик». Вот что означало его «мне нечего добавить». Не «я согласен», не «я не согласен», а «мне всё равно». Хуже удара было только это безразличие. Гермиона почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не в переносном смысле — физически. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные точки. Она смотрела на человека, с которым делила детство, опасности, первую любовь, с которым планировала будущее до тех пор, пока это будущее не рассыпалось в прах под тяжестью их споров о том, каким должен быть мир после войны. Он не мог её не поддержать. Просто не мог. Даже если они расстались, даже если он кричал ей в лицо, что она «помешалась на защите врагов», что она «предаёт память Фреда», он не мог вот так, публично, перед всеми этими стервятниками, оставить её одну. Но он это сделал. Она не помнила, как закончила заседание. Наверное, она произнесла ещё какие-то слова, потому что автоматически, натренированным умом, она всегда могла найти контраргументы. Флетчер что-то прошипел, председатель назначила дату следующего слушания. Гермиона собрала свои пергаменты, чувствуя, как они дрожат в руках, и, не глядя ни на кого, направилась к выходу. Она прошла мимо Рона так близко, что почувствовала запах его одеколона — дешёвого, магловского, который он покупал в том смешном магазинчике на Чаринг-Кросс-роуд ещё с тех пор, как они начали жить вместе. Он не попытался её остановить. Она даже не замедлила шаг. В Министерство магии Гермиона вернулась через каминную сеть в атриуме. Зелёное пламя выплюнуло её в главный холл, и она на мгновение замерла, пытаясь выровнять дыхание и вернуть себе контроль. Атриум был полон людей, но она чувствовала себя абсолютно невидимой, запертой в пузыре собственного унижения. Фонтан Магического Братства, восстановленный после битвы, тихо журчал, золотые фигуры волшебника, ведьмы, кентавра, гоблина и домового эльфа бесконечно вращались по кругу, символизируя единство, в которое Гермиона сейчас верила меньше всего. Она поправила мантию, провела ладонью по волосам, собранным в тугой, почти болезненный узел, и заставила себя идти. Спрятаться в кабинете, запереть дверь, выдохнуть. До лифтов она дошла быстрым, размашистым шагом, лавируя между клерками и летающими записками. Решётка одного из лифтов как раз открывалась с металлическим лязгом, и она скользнула внутрь, почти врезавшись в кого-то. Пробормотав извинение, она подняла глаза. В лифте стоял Драко Малфой. Воздух, и без того спёртый, словно исчез вовсе. Пространство сжалось до размеров этой металлической клетки, которая с тихим скрежетом поползла вверх, унося их прочь от шумного атриума. Он стоял, прислонившись спиной к дальней стенке, засунув руки в карманы строгих чёрных брюк. Его магловская одежда — простой тёмно-серый свитер и чёрное пальто — сидела на нём безупречно, но именно эта безупречность и казалась здесь, в сердце волшебного мира, вызывающей, как пощёчина. Аристократическая бледность, острые скулы, на которые падал холодный свет от магических ламп, платиновые волосы, чуть длиннее, чем он носил в школе, зачёсанные назад и открывающие высокий лоб. Он не изменился, и всё же изменился полностью. Из него ушла мальчишеская заносчивость, сменившись чем-то тёмным, застывшим, словно лёд на поверхности глубокого озера. Его глаза, светло-серые, почти прозрачные, скользнули по ней с безразличной ленцой, и лишь на дне зрачков промелькнуло что-то, что она не смогла распознать. Кроме них, в лифте никого не было. Это была та редкая, невозможная удача, которая казалась насмешкой судьбы. — Грейнджер, — произнёс он вместо приветствия. Его голос, протяжный и холодный, заполнил тесное пространство. — Выглядишь так, будто тебя пережевали и выплюнули. — Малфой, — ответила она, разворачиваясь к дверям и глядя на светящийся циферблат, отсчитывающий этажи. Уровень 2, Департамент магического правопорядка. Уровень 3, Департамент магических происшествий и катастроф. — Что ты здесь делаешь? — Обязательная регистрация, — в его тоне слышалась скука. — Третий вторник каждого месяца. Я сдаю анализы на тёмные артефакты, расписываюсь в журнале, клянусь, что не пытал маглорожденных на завтрак. Обычная бюрократическая процедура, которую ты и твои друзья столь любезно для меня изобрели. Он лгал. Гермиона знала это. Она знала расписание обязательных явок для всех бывших Пожирателей Смерти, находящихся под надзором. Они были разнесены по разным дням и времени, чтобы минимизировать их контакты друг с другом и с потенциальными жертвами. Вторник был днём явки для тех, чья категория риска считалась низкой. Но Драко Малфой, с его фамилией и его прошлым, никогда не был в списке «низкого риска». Его дни — четверг, раз в две недели, в восемь утра. Он был здесь по другой причине. И, судя по тому, как он смотрел на неё — прямо, не мигая, с лёгкой усмешкой в уголке бледных губ, — он хотел, чтобы она об этом знала. Лифт дёрнулся и замер. Огни на мгновение мигнули. Они были одни, в герметичной коробке, подвешенной где-то между уровнями. Гермиона почувствовала, как её бросило в жар, а затем в холод. На публике, даже в такой условной публичности, как пустой лифт в Министерстве, он был воплощением того, что она должна была ненавидеть. Но её тело, предавшее её давно и, казалось, бесповоротно, отреагировало раньше разума. Сердце забилось чаще, ладони вспотели. Она ненавидела себя за эту мгновенную, животную реакцию, за этот химический отклик, который не имел ничего общего с разумом, логикой или моралью. Драко, не меняя позы, отлепился от стены. Он сделал шаг к выходу, поравнявшись с ней. Его плечо почти касалось её плеча. Она смотрела прямо перед собой, в стальную створку дверей, боясь даже дышать. — Твой проект, — сказал он тихо, почти на грани слышимости, — сегодня разорвали в клочья. Я слышал. Поздравляю. Ты бросаешься на амбразуру, которую даже твои дружки-гриффиндорцы считают не стоящей того, чтобы её защищать. Всегда знал, что ты идиотка. Гермиона сжала челюсти. Каждое его слово было точно выверенным лезвием. Он не утешал. Он никогда не утешал. Он напоминал ей о её изоляции, о её одиночестве, о том, что Рон бросил её. И делал это так, чтобы никто из посторонних, даже если бы они и стояли рядом, не заподозрил, что за этими словами может скрываться что-то ещё. Это была их извращённая форма заботы — указать на рану и надавить, чтобы убедиться, что она ещё болит. — Справедливость не стоит меньше от того, что за неё некому заступиться, Малфой, — процедила она, не поворачивая головы. — Впрочем, тебе этого не понять. — Конечно, не понять, — согласился он. И в этот момент она почувствовала прикосновение. Легчайшее, как дуновение сквозняка. Его пальцы, холодные даже сквозь плотную ткань её мантии, скользнули в карман. Он сделал это настолько быстро и незаметно, что, даже если бы за ними наблюдали через всевидящее око, ничего бы не увидели. Маленький, холодный кусочек металла коснулся её бедра через тонкую подкладку. Ключ. Магловский, с зубчатой бородкой, не сработанный магией. Он всегда передавал его так. Ритуал, который они не обсуждали. Маленькое падение в бездну, начинавшееся с этого металлического холодка в кармане. Лифт дёрнулся и поехал дальше. Двери открылись на пятом уровне, Департаменте международного магического сотрудничества. Драко Малфой, не оглянувшись, вышел и смешался с толпой дипломатов в дорогих мантиях. Гермиона осталась стоять, чувствуя, как ключ прожигает карман, как метка на коже. Двери закрылись. Она прикрыла глаза, всего на секунду, прислонившись лбом к холодной металлической стенке лифта. Ключ был у неё. Сегодня вторник. Не четверг. Он пришёл сюда, под вымышленным предлогом рискуя всем, только ради того, чтобы отдать ей этот проклятый ключ и сказать несколько ядовитых фраз. Потому что он тоже не мог иначе. Потому что их зависимость была обоюдной. Дождь зарядил с самого утра, и к вечеру, когда Гермиона трансгрессировала на тихую магловскую улочку в Ист-Энде, он превратился в настоящую стену воды. Холодные, колючие струи хлестали по асфальту, по крышам припаркованных машин, по её непокрытой голове. Она на мгновение замерла под порывом ветра, поёжившись в своей тонкой мантии, и быстро наложила на себя дезиллюзионные чары, прежде чем углубиться в лабиринт облезлых кирпичных домов. Квартира находилась в старом, ещё викторианской постройки доме, перестроенном под дешёвое жильё. Ничем не примечательное место. Серое, безликое, идеально подходящее для того, чтобы исчезнуть. Она поднялась по скрипучей лестнице, не зажигая света, ориентируясь по памяти. На третьем этаже остановилась перед обшарпанной дверью, выкрашенной в цвет, который когда-то, наверное, был зелёным. Из-под двери не пробивалось ни полоски света. Он всегда был пунктуален, но приходил первым, чтобы она не ждала в коридоре. Ещё одна деталь, которую она замечала и ненавидела. Ненавидела, потому что не могла понять, что это: остатки аристократического воспитания или извращённая форма заботы. А она не хотела видеть в нём заботу. Это было бы катастрофой. Она вставила ключ в замок, дважды повернула, вошла и тихо притворила за собой дверь. Внутри было темно. Единственный источник света — уличный фонарь, размытый потоками дождя на окне. Свет падал неровными, дрожащими прямоугольниками на голый деревянный пол, на дешёвый диван, обитый серым вельветом, на колченогий стол и одинокую лампу без абажура. Ни картин на стенах, ни книг, ни безделушек. Пространство «вне времени и вне их реальных жизней». Холодно, хотя батареи едва теплились. Пахло сыростью, старой штукатуркой и чем-то ещё — его запахом. Дорогой табак, мята, что-то цитрусовое. Драко стоял у окна спиной к двери. Высокая, прямая фигура в тёмном пальто, отчётливый силуэт на фоне залитого дождём стекла. Он смотрел вниз, на пустую улицу, засунув руки в карманы. При её появлении он не обернулся. Он никогда не оборачивался. Это было частью игры в безразличие, в которой они оба достигли совершенства. Гермиона не включала свет. Она повесила мокрую мантию на крючок у двери, чувствуя, как холодная вода стекает по шее за воротник. Оглядела комнату. Её взгляд зацепился за тумбочку у дивана. Там, на выщербленной деревянной поверхности, стоял стакан воды. Простой гранёный стакан, наполовину полный. Она заметила это, как замечала каждый раз. Стакан воды, который он ставил для неё, зная, что после заседания, после криков и споров, у неё пересыхает в горле. Он никогда не говорил об этом. Она никогда не благодарила. Это было не в правилах. Правила: никаких личных разговоров, никаких чувств, никаких поцелуев в губы. Стакан воды был нарушением. Крошечным. Она подошла к столу, но пить не стала. Ей хотелось сохранить эту жажду, эту сухость во рту, как напоминание о том, зачем она здесь. — Ты опоздала, — произнёс он, всё ещё не оборачиваясь. Голос звучал глухо, без интонаций. — Заседание затянулось, — ответила она, стягивая с плеч жакет. — Ты слышал. Ты, кажется, вообще всё слышишь. — Трудно не слышать, когда вся Британия судачит о том, как Золотая Девочка получила по заслугам, — он, наконец, повернулся. Его лицо было в тени, но она знала, что на нём застыло выражение холодного превосходства. Это выражение было его маской, его доспехом, и оно не менялось никогда. — Уизли эффектно тебя слил. Надо отдать ему должное, у парня есть чувство момента. — Не смей, — её голос дрогнул впервые за день. — Не произноси его имя. — Почему? — он сделал шаг к ней, и доски пола тихо скрипнули под его весом. — Потому что это связывает твою светлую, героическую жизнь с этой… магловской дырой? С этим? Со мной? Он обвёл рукой комнату. Жест был полон такого презрения, что Гермиону передёрнуло. — Ты сам выбрал это место, Малфой, — огрызнулась она. — Тебе ли жаловаться на антураж. — Я не жалуюсь, — он подошёл ближе. Теперь она видела его глаза. Холодные, как ртуть, и такие же опасные. — Я констатирую факт. Наше маленькое убежище — идеальная метафора. Ты приходишь сюда, чтобы испачкаться, Грейнджер. Чтобы спуститься со своего пьедестала в грязь. И каждый раз ты думаешь, что сможешь отмыться. Но грязь, — он протянул руку и почти невесомо коснулся воротника её блузки, у самого горла, — въедается. Это прикосновение обожгло сильнее, чем весь холод ноябрьского дождя. По её телу пробежала дрожь, которую она не смогла скрыть. Она отшатнулась, но лишь для того, чтобы взять стакан с тумбочки и сделать глоток. Вода была тёплой, невкусной. Она поставила стакан на место. Он проводил взглядом её движение, и на мгновение в его глазах что-то мелькнуло. Удовлетворение? Признание? Она не могла сказать. — Зачем ты пришёл сегодня? — спросила она, меняя тему. — Сегодня не твой день. — Решил тебя порадовать, — его губы растянулись в улыбке, не затронувшей глаз. — Ты была сегодня такой… раздавленной. Мне захотелось увидеть это лично. — Ты лжёшь. — Как обычно. Это слово повисло между ними, тяжёлое и многозначное. Они оба знали правила. Они оба знали, что разговоры — это лишь прелюдия, способ сохранить видимость контроля, отсрочить неизбежное. Они смотрели друг на друга, и напряжение в комнате сгущалось, становилось почти осязаемым. Это была смесь ненависти, желания, отчаяния и какого-то извращённого, невыносимого узнавания. Гермиона сделала шаг вперёд. Первая. Всегда первая, потому что он ждал этого. Ждал подтверждения её слабости, её нужды в нём. — Просто замолчи, Малфой, — сказала она, и её голос сел, превратившись в хриплый шёпот. — Замолчи и делай то, зачем мы здесь. Что-то в его лице изменилось. Маска превосходства дала микроскопическую трещину. Он смотрел на неё сверху вниз, и его дыхание стало глубже, грудная клетка вздымалась чаще. Он подчинился. Он замолчал. И от этого в комнате стало ещё тише, только дождь барабанил по стеклу, отсчитывая секунды до падения. Он протянул руку и снова коснулся её воротника. На этот раз движение было медленным, обдуманным. Его пальцы, длинные и холодные, скользнули под ткань, касаясь её разгорячённой кожи у основания шеи. Гермиона замерла, перестав дышать. Она знала, что будет дальше. Знала и ждала с ужасом и голодом, которые были неразделимы. — Сними это, — приказал он. И она начала расстёгивать пуговицы.

***

Её пальцы дрожали, и первая пуговица блузки никак не хотела выскальзывать из петли. Драко наблюдал за ней с тем выражением терпеливого, холодного любопытства, которое всегда выводило её из себя. Он не помогал. Он ждал. Его рука всё ещё лежала у неё на шее, не сжимая, но и не убирая, просто напоминая о своём присутствии, о своей власти над этим моментом. Гермиона наконец справилась с пуговицей, и блузка распахнулась, открывая простой белый бюстгальтер из хлопка. Она носила такое бельё специально — ничего кружевного, ничего, что можно было бы счесть попыткой соблазнить. Это была её броня, её заявление: «Я здесь не для тебя». Но под его взглядом даже простой хлопок казался непристойным. — Не останавливайся, — его голос прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой. Она стянула блузку с плеч, и та упала на пол мокрой, скомканной тряпкой. За ней последовала юбка — строгая, карандашом, до колена, часть её министерского обмундирования. Она расстегнула молнию на боку, и тяжёлая шерстяная ткань сползла вниз, оставив её стоять перед ним в одном белье и чулках. Стало холодно, но она почти не чувствовала холода — её била внутренняя дрожь, смесь стыда и возбуждения. Стыд был привычен, как старая, ноющая рана. Это чувство всегда накатывало в момент раздевания, когда она стояла перед ним, такая уязвимая, такая ненавидящая себя за эту уязвимость. В зале суда она была борцом, воином, а здесь — просто телом, которое хотело того, чего не должно было хотеть. Драко наклонился. Она думала, он поцелует её в шею — у них это часто так начиналось, — но вместо этого он поднял её блузку, встряхнул и аккуратно повесил на спинку стула. Жест был настолько бытовым, настолько не вязавшимся с моментом, что Гермиона издала нервный, придушенный смешок. Он резко вскинул на неё глаза, и смех застрял в горле. — Ты находишь это забавным? — спросил он. Никакой злости, лишь искреннее недоумение. — Ты вешаешь мою одежду, Малфой. Как горничная. — Я не люблю беспорядок, — отрезал он и, покончив с блузкой, снова повернулся к ней. Его руки легли на её плечи. Прикосновение было грубым, требовательным. Он провёл ладонями вниз по её рукам, сдирая остатки холода вместе с мурашками, а затем резко притянул её к себе. Их тела столкнулись. Она почувствовала жёсткую ткань его брюк, холодную пряжку ремня, твердь его груди, скрытой свитером. Он был всё ещё полностью одет. Эта асимметрия была намеренной, она знала. Он любил этот момент, когда она была раскрыта, а он — всё ещё застёгнут на все пуговицы. Это давало ему чувство контроля, в котором он так отчаянно нуждался. Его рот прижался к её шее. Не нежно, не целуя — впиваясь. Она почувствовала, как его зубы сжали кожу над ключицей, и вскрикнула, попытавшись оттолкнуть его. Он перехватил её запястья одной рукой, вывернув их за спину. Дышать стало трудно. Его губы двигались по её шее к плечу, оставляя влажный, обжигающий след. Он целовал, кусал, зализывал языком тут же, и каждое движение посылало разряд электричества вниз, в живот, скручивая внутренности тугим, болезненным узлом. Она извивалась в его хватке, но не чтобы вырваться. Чтобы быть ближе. — Ты пахнешь дождём, — пробормотал он ей в плечо, и это было так неожиданно, почти интимно, что она замерла. — И залом суда. Пылью и старыми пергаментами. Она молчала. Разговоры были против правил. Он отпустил её запястья только для того, чтобы взяться за застёжку её бюстгальтера. Справился он с ней одним движением, выдав в себе опыт, о котором ей не хотелось думать. Белая ткань упала на пол. Его ладони сразу же накрыли её грудь. Пальцы были холодными, и она ахнула, когда он сжал соски. Сильно, на грани боли. Гермиона закусила губу. Её тело противоречило само себе: разум кричал об унижении, о неправильности, о том, что она, Гермиона Грейнджер, не должна стоять вот так, с голой грудью, перед Драко Малфоем и сгорать от желания. Но её тело выгибалось навстречу его рукам, а из горла вырывался тихий, стонущий выдох. Он толкнул её, и она упала на диван. Пружины жалобно скрипнули. Она видела его сверху — тёмный силуэт, возвышающийся над ней. Сейчас, в этом освещении, его лицо казалось высеченным из мрамора, а в глазах горел тот самый дикий, загнанный огонь, который она боялась и жаждала. Драко стянул свитер через голову, и теперь он тоже был обнажён по пояс. В полутьме она не могла разглядеть шрамов, но знала их все. Тонкий, белый — след от Сектумсемпры, рассекающий грудь наискось. Темная, изуродованная метка на левом предплечье, которую он всегда старался держать подальше от её глаз, хотя она и не смотрела. Он тоже был картой войны, испещрённой напоминаниями о прошлом. Он навис над ней, упираясь коленом в край дивана. Одной рукой он расстегнул ремень, и звук расстёгиваемой пряжки в тишине комнаты прозвучал неприлично громко. Она инстинктивно раздвинула бёдра, и он опустился между ними, тяжестью своего тела прижимая её к продавленным подушкам. Его губы прошлись по её груди, втянули сосок, зубы слегка прикусили нежную кожу, и она выгнулась дугой, вцепившись пальцами в его плечи, царапая кожу. Он зашипел, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то тёмное, почти звериное. — Тише, — прорычал он ей в грудь. — Не оставляй следов. Совет был лицемерным — его собственный рот уже оставил алый, засасывающий след у неё на шее, у самого основания. Но она послушалась, впиваясь ногтями в обивку дивана вместо его кожи. Его пальцы скользнули вниз, сорвали с неё трусики, грубо, не заботясь о том, что тонкая ткань треснула. И вот он уже касался её, прямо там, без предисловий и нежностей. Она была влажной — унизительно, предательски влажной — и его пальцы скользнули внутрь легко, заполняя её, вырывая из груди стон, который она не смогла сдержать. Она закрыла глаза, не в силах видеть его лицо в этот момент. В темноте век было легче. Она слышала его дыхание — рваное, тяжёлое, с присвистом. Чувствовала его пальцы, двигающиеся в ней, растягивающие, изучающие, настойчивые. Он не спрашивал, хочет ли она. Она не говорила. Это было частью их тёмного договора. Но затем он убрал пальцы, и она, к своему стыду, издала протестующий всхлип. От пустоты и холода. Он усмехнулся — низко и гортанно. — Нетерпеливая, — прошептал он, но в голосе не было насмешки. Только констатация. Она услышала, как он стягивает с себя брюки. Открыла глаза, чтобы увидеть его — полностью обнажённого, над ней, безупречного в своей бледной, мраморной красоте, с тёмным желанием, написанным на лице. Он не был нежным. Он никогда не был нежным. Но в этот момент, в том, как он смотрел на неё, распластанную под ним, было что-то почти благоговейное, что она тут же списала на игру теней. Он вошёл в неё одним резким, глубоким толчком. Она вскрикнула, подавшись бёдрами навстречу. Это всегда было так: никакой прелюдии к самому акту, только грубое, немедленное проникновение, граничащее с насилием. Её тело приняло его, но каждый раз это было словно падение с высоты — захватывающее дух и пугающее. Он замер на мгновение, давая ей привыкнуть, и она ненавидела его за эту секундную паузу, за этот намёк на то, что ему не всё равно. Она хотела, чтобы он был чудовищем. С чудовищем было проще. Он начал двигаться. Толчки были сильными, размеренными и глубокими, безжалостными. Диван скрипел в такт, и этот звук сливался с их дыханием, с шумом дождя, с её тихими, сдавленными вскриками. Гермиона обхватила его ногами за талию, скрестив лодыжки у него на пояснице, притягивая ближе, глубже. Её руки блуждали по его спине, чувствуя, как мышцы перекатываются под гладкой, горячей кожей. Она зажмурилась, сосредоточившись на ощущениях: ритмичное вторжение, скольжение, трение, нарастающее давление где-то внизу живота. Драко наклонился и снова припал ртом к её шее, к тому месту, где бешено бился пульс. Его дыхание обжигало. Он закусил мочку её уха, и боль смешалась с удовольствием в гремучий коктейль, от которого темнело в глазах. Она слышала его низкие, грудные стоны, которые он, казалось, пытался сдержать. Он никогда не был с ней полностью тихим, но и полностью открытым — тоже. Его контроль трещал по швам, и она чувствовала это в его ускоряющихся, почти отчаянных толчках, в том, как его пальцы до синяков впились в её бедро. Теперь, когда Гермиона достигла пика, это было почти невыносимо. Удовольствие, которое она испытывала, было отравлено стыдом. Она ненавидела то, как её тело реагирует на него, ненавидела эти стоны, срывающиеся с её губ, эту потребность раствориться в нём, забыться. Это был не оргазм в привычном смысле — не свет и не полёт. Это была тёмная, пульсирующая волна, которая подхватила её, сжала всё внутри в тугой спазм и выбросила на берег, опустошённую, дрожащую, с криком, застрявшим в горле. Она забилась под ним, и в тот же момент он сжал челюсти на её плече, заглушая свой собственный хриплый, сдавленный стон освобождения. На несколько секунд мир перестал существовать. Только запах пота, сырости и секса. Только их сбитое дыхание. Только тяжесть его тела, вдавливающего её в диван. Она чувствовала его сердцебиение — бешеное, прямо напротив своего. Он всё ещё был внутри неё, размягчённый, но не отстранялся. И в этом мгновении, в этой тишине, когда он не был ни жестоким, ни холодным, когда его рука почти нежно, расслабленно лежала на её животе, Гермиона ощутила самое страшное из всех чувств. Нежность. Запретную, невозможную, ядовитую нежность. Она захотела повернуть голову, найти его губы, поцеловать их — не в тело, не в шею, а именно в губы, нарушив главное правило. Это желание было настолько сильным, что она замерла, испугавшись самой себя. Драко, словно почувствовав это, тут же напрягся. Мгновение ушло, разбилось, как стекло. Он отстранился — резко, почти брезгливо. Чувство наполненности исчезло, оставив лишь ноющую пустоту и влажный холод на коже. Он встал с дивана, и пружины снова скрипнули, уже с облегчением. Она осталась лежать, не в силах пошевелиться, чувствуя, как между ног растекается липкая влага. Воздух в комнате сразу стал холоднее. Она слышала, как он одевается. Шорох ткани, звон пряжки ремня, шаги по голому полу. Он не смотрел на неё. Он никогда не смотрел после. Подошёл к окну, опёрся о подоконник, глядя на дождь. Его спина была прямой, напряжённой. Он снова превратился в статую, в ледяную стену. Следы её ногтей на его плечах, багровеющие царапины, были единственным свидетельством того, что стена эта на мгновение пала. Гермиона заставила себя сесть. Тело ныло. Она потянулась за мантией, чтобы прикрыться, чувствуя себя безмерно уставшей и грязной. Оргазм не принёс облегчения, только опустошение. Она смотрела на его силуэт у окна и думала о том, как они дошли до этого. Как желание доказать всему миру свою силу привело её в эту комнату, где она была слабее, чем где бы то ни было. — У тебя кровь на воротнике, Грейнджер, — произнёс он вдруг, не оборачиваясь. Его голос был ровным, почти скучающим. — Очисти, а то твои дружки решат, что я тебя пытал. Она вздрогнула и инстинктивно схватилась за ворот блузки, висящей на стуле. Ткань была влажной от дождя, но никакой крови на ней не было. Она перевела взгляд на отражение в тёмном стекле окна, пытаясь разглядеть своё лицо, но увидела лишь его профиль и своё собственное, смутное, искажённое. Кровь? Она поднесла блузку ближе к глазам, но в полумраке ничего не могла различить. — Здесь нет крови, — сказала она, и её голос прозвучал неуверенно. — Есть, — ответил он. — Тебе просто не видно. Он, наконец, повернулся. Его лицо снова было маской, но в глазах, устремлённых на неё, читалось что-то затаённое, тёмное. Он смотрел на неё не так, как смотрят на врага. И не так, как на любовницу. Скорее, как на проблему, которую невозможно решить. Он подошёл к вешалке, снял своё пальто и, не прощаясь, вышел за дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Гермиона осталась одна. Тишина в квартире оглушала. Дождь за окном перестал быть просто погодой — он стал мерой её одиночества. Она поднялась на непослушных, дрожащих ногах и, прижимая к груди блузку и мантию, пошла в ванную. Ванная была под стать квартире — крошечная, с пожелтевшим кафелем и единственной тусклой лампочкой над зеркалом. Она включила воду и, не дожидаясь, пока та нагреется, принялась тереть воротник. Магловское мыло, холодная вода. Она тёрла и тёрла, но кровь — если она там была — не отстирывалась. Она подняла глаза на своё отражение. Из зеркала на неё смотрела чужая женщина. Волосы, мокрые от дождя и пота, прилипли к вискам и щекам. Глаза, красные и опухшие, хотя она не помнила, чтобы плакала. Губы искусанные, распухшие. И на шее, у самого основания, красовался багровый, чёткий след засоса. Прямо над воротником. Кровь. Он говорил не о блузке. Он говорил о ней. О её душевной ране, о клейме, которое она носила, невидимое миру, но такое же настоящее, как эта метка на коже. Он напомнил ей, кто они друг другу. Враги. Их связь — это не убежище, а поле боя, где они калечат друг друга, оставляя шрамы на сердце, а не на теле. Она оперлась руками о холодную раковину, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он всё знал. Знал о её разбитости, о её позоре, о Роне, о суде. И он дал ей то, что она хотела — забвение, боль, подобие близости, — но прежде, чем уйти, он сорвал повязку, обнажив рану. Чтобы она не смела забывать. Чтобы не смела думать, что это что-то значит. Гермиона смотрела на своё отражение и не узнавала его. Где та девушка, которая верила в справедливость? Где та, что готова была отдать жизнь за друзей? Здесь, в этом бледном, осунувшемся лице с лихорадочно блестящими глазами, не было ничего от неё прежней. Она протянула руку и коснулась пальцем холодного стекла, оставляя на нём влажный след. «Я тону, — подумала она, и эта мысль была холодной и ясной, как лезвие ножа. — Я тону, и мне не за что ухватиться». Она не знала, сколько простояла так, глядя в глаза своему отражению. Минуту, пять, вечность. Затем она медленно надела блузку, застегнула её до самого горла, скрывая засос, накинула мантию. Завтра ей снова нужно будет идти в Министерство, снова бороться, снова улыбаться и делать вид, что она всё ещё та самая Золотая Девочка, символ победы. Никто не должен знать. Никто не должен видеть кровь на её воротнике. Она вышла из квартиры, аккуратно заперев дверь, и спустилась в холодную, дождливую ноябрьскую ночь. Дождь всё ещё шёл, и она не стала накладывать чары, позволяя ледяным струям хлестать её по лицу, смешиваясь со слезами, которых она тоже не замечала. Город вокруг был серым, мокрым и чужим, и она шла сквозь него, тонущая и одинокая, как никогда в жизни.