Дофамин. Ничего большего.

Аплодисменты звучали как шум прибоя — накатывали волнами, отражались от высоких сводчатых потолков, заполняли всё пространство Главного зала Министерства магии. Гермиона Грейнджер стояла на небольшом возвышении рядом с Министром магии Кингсли Бруствером и смотрела в зал. Сотни лиц — восхищённых, поздравляющих, улыбающихся. Журналисты «Ежедневного пророка» строчили в блокноты, колдографы вспыхивали магическими вспышками, увековечивая исторический момент. Закон о реабилитации лиц, осуждённых за пособничество Тёмному Лорду, был принят. Подписан. Заверен печатью. Её закон. Её победа. Кингсли что-то говорил — красивую, пафосную речь о справедливости, о новом курсе Министерства, о том, что война окончена и настало время исцеления. Гермиона не слушала. Она стояла, сложив руки перед собой в замок, с вежливой полуулыбкой, застывшей на лице, как приклеенная, и чувствовала, как внутри неё медленно, неотвратимо умирает что-то важное. Пепел. Вот что это было. Её триумф был пеплом на языке. Горьким, безвкусным, не приносящим ни радости, ни облегчения, ни даже простого удовлетворения от хорошо сделанной работы. Она добилась того, к чему шла три года. Она победила. И это не значило ничего. Её взгляд скользил по залу, перебегая с лица на лицо. Члены Визенгамота, чьи голоса она переломила упрямством и фактами. Коллеги из Департамента, которые теперь смотрели на неё с уважением, смешанным с осторожностью. Рон — он стоял в первом ряду, в своей алой аврорской мантии, и хлопал громче всех, его лицо сияло гордостью. Они помирились. Формально. После той сцены в коридоре он подошёл к ней, извинился, сказал, что «погорячился», что «просто волновался». Она приняла извинения, потому что не было сил на новую войну. Но когда он обнял её, она не почувствовала ничего. Ни тепла, ни ностальгии, ни даже раздражения. Вакуум. Такой же вакуум, какой был внутри неё сейчас, когда она стояла на вершине своего успеха и понимала, что идти дальше некуда. И незачем. Она искала глазами одно лицо. Светлые волосы, острые скулы, холодный взгляд. Она знала, что его здесь нет — зачем ему быть? — и всё равно искала. Всматривалась в тени у колонн, в проходы, в отражения в начищенном мраморном полу. Пусто. Его не было. Он не пришёл. Разумеется, он не пришёл. Два месяца она не появлялась в их квартире. Два месяца не давала о себе знать. Два месяца жила с его последним взглядом — тем, который он бросил ей через весь коридор, перед тем как навсегда развернуться и уйти. И каждую ночь она просыпалась с этим взглядом, и каждое утро засыпала с ним же, прокручивая в голове миллион вариантов того, что должна была сказать. «Я люблю тебя». «Я выбираю тебя». «Постой». Но она ничего не сказала. Она выбрала их. Толпу. Репутацию. Карьеру. И вот теперь она стояла здесь, на вершине, и не чувствовала ничего. Церемония закончилась. Толпа начала рассасываться, перетекая к фуршетным столам, уставленным закусками и бокалами с шампанским. Гермиона механически пожимала протянутые руки, принимала поздравления, кивала в ответ на комплименты. «Вы совершили невозможное, мисс Грейнджер». «Ваш закон войдёт в историю». «Фред бы вами гордился». Последнее сказала Молли Уизли, и Гермиона, услышав имя Фреда, на мгновение замерла. Внутри что-то дёрнулось — тупая, старая боль, приправленная новой порцией вины. Гордился бы? Правда? Стал бы Фред Уизли гордиться тем, что она сделала? Или он, как и Рон когда-то, счёл бы это предательством? Она выскользнула из зала, как только это стало возможно, не привлекая внимания. Прошла через боковую дверь в служебный коридор, где не было никого, кроме тихо гудящих магических ламп. Прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Тишина. Наконец-то. Она сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь унять дрожь в руках. — Поздравляю, Грейнджер. Голос был незнакомым — низкий, с лёгкой хрипотцой и едва уловимым акцентом, выдававшим аристократическое происхождение. Гермиона открыла глаза. Перед ней стоял Блейз Забини. Высокий, темнокожий, одетый в безупречный тёмно-синий костюм, он выглядел так, словно только что сошёл с обложки магловского журнала мод. Его лицо, красивое и надменное, выражало холодное, почти ленивое презрение. Он держал в руке бокал шампанского, но, судя по его позе, пить не собирался — просто держал как аксессуар. — Забини, — Гермиона выпрямилась, стараясь придать лицу нейтральное выражение. — Не ожидала тебя здесь увидеть. — Я пришёл посмотреть на триумф, — он растянул губы в улыбке, которая была совсем не улыбкой. — Закон, который ты продавила. Очень… великодушно с твоей стороны. Драко, наверное, просто в восторге. Имя ударило, как хлыст. Гермиона вздрогнула, и Забини это заметил. Его улыбка стала шире, но глаза остались ледяными. — Я не знаю, о чём ты, — сказала она, и голос её прозвучал глухо. — Не знаешь, — повторил он, растягивая слова. — Ну конечно. Ты ведь у нас Золотая Девочка. Святая Гермиона. Ты никогда не делаешь ничего предосудительного. Особенно по вторникам и четвергам. В магловском Ист-Энде. Внутри у неё всё оборвалось. Он знал. Откуда? Как? Неважно. Важно было то, что её тайна, их тайна, была известна как минимум одному человеку, который явно не желал ей добра. Она открыла рот, чтобы возразить, но Забини не дал ей сказать. — Не утруждайся, — отмахнулся он. — Я не собираюсь тебя шантажировать, если ты об этом подумала. Мне плевать на твою карьеру и на твою репутацию. Я здесь ради Драко. — Что с ним? — спросила она быстрее, чем успела подумать. И тут же пожалела об этом, потому что Забини посмотрел на неё с такой смесью жалости и отвращения, что ей захотелось провалиться сквозь землю. — А ты как думаешь? — он отставил бокал на ближайший выступ и скрестил руки на груди. — Ты сломала его, Грейнджер. Поздравляю, это было эффектно. Знаешь, каково это — быть публично названным «ошибкой»? Стоять и смотреть, как женщина, ради которой ты был готов на всё, отрекается от тебя перед толпой? Драко Малфой, тот самый надменный ублюдок, который никогда ни перед кем не склонял головы, — он раздавлен. И знаешь, что он сделал? Гермиона молчала, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Он добровольно сдал палочку в отдел утилизации, — сказал Забини, и каждое его слово падало, как камень в пропасть. — Написал отказ от магического гражданства. Завтра он уезжает. Навсегда. В Новую Зеландию. К дяде, о существовании которого никто не знал. Без магии, без палочки, без будущего в нашем мире. Он выжигает себя из магического общества, как выжигают заразу. И знаешь, кто в этом виноват? Она не ответила. Она не могла. В горле стоял ком, а перед глазами всё поплыло. Драко уезжает. Завтра. Навсегда. Без магии. Он, чистокровный волшебник, аристократ, человек, для которого магия была сутью его существования, — он отказывается от всего этого. И уезжает на другой конец света. К маглам. — Довольна? — спросил Забини, и в его голосе звенела сталь. — Ты добилась своего. Закон принят, карьера спасена, Уизли снова тебе улыбается. А Малфой исчезнет, и никто никогда не узнает о вашей маленькой грязной тайне. Всё чисто. Он развернулся и пошёл прочь, не прощаясь. Его шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Гермиона стояла, приросшая к месту, и смотрела ему вслед, а внутри неё рушились последние стены. Она не помнила, как добралась до дома. Не помнила, как аппарировала, как шла по заснеженным улицам, как поднималась в свою квартиру — свою собственную, не ту, другую. Сознание зафиксировалось только в тот момент, когда она уже сидела в кресле у окна, всё ещё в парадной мантии, и смотрела на ночной Лондон, укрытый снегом. Часы показывали начало первого. До рассвета оставалось несколько часов. До его отъезда. Она пыталась убедить себя, что это к лучшему. Что так правильно. Что их связь была болезнью, зависимостью, саморазрушением. Что Драко Малфой — Пожиратель Смерти, враг, человек, который когда-то стоял на стороне зла. Что она, Гермиона Грейнджер, героиня войны, не должна была даже смотреть в его сторону. Что её карьера, её репутация, её друзья — это то, ради чего она жила. Что она сделала правильный выбор там, в коридоре Министерства. Что он сделал правильный выбор сейчас. Ложь. Всё это была ложь, и она знала это. Знала каждую минуту, каждую секунду этих двух месяцев. Просыпалась с этим знанием, засыпала с ним. Её карьера была пустышкой. Её репутация — фальшивкой. Её друзья — они любили ту Гермиону, которой больше не существовало. А настоящая она — та, что смеялась сквозь слёзы, та, что кричала и царапалась, та, что засыпала на продавленном диване в магловской квартире, — настоящая она была мертва. Умерла два месяца назад, когда она произнесла те слова. Она встала с кресла и подошла к окну. Снег всё падал — густой, беззвучный, укрывающий город белым саваном. Она вспомнила первое утро, когда проснулась в той квартире и увидела снег за окном. Вспомнила его лицо, его голос: «Доброе утро, Грейнджер». Вспомнила таблетку аспирина и стакан воды. Вспомнила, как он сказал: «Кажется, я забыл, каково это — чувствовать тепло». А она ответила: «Это просто дофамин». Она уничтожила его в тот момент. Растоптала единственное признание, на которое он оказался способен. И он всё равно пришёл снова. И снова. Пока она не добила его окончательно — публично, при свидетелях, глядя ему в глаза. Она опустилась на колени прямо на пол, обхватила плечи руками и завыла — глухо, без слёз, раскачиваясь взад-вперёд, как раненое животное. Она любила его. Любила. Это слово, которое она так долго запрещала себе даже думать, теперь заполнило всё её существо, каждую клетку тела. Она любила Драко Малфоя. Любила его холодные глаза и редкую, почти невидимую улыбку. Любила его язвительный ум и его неожиданную, скрытую за семью замками нежность. Любила его сломленность и его силу. Любила его так, что готова была сейчас, сию секунду, бросить всё — карьеру, друзей, магический мир, — чтобы быть с ним. Чтобы уехать с ним на край света. Чтобы начать всё сначала. Но было поздно. Завтра он уйдёт навсегда. И она ничего не могла изменить. Или могла? Эта мысль пронзила её, как молния. Она вскочила на ноги, схватила мантию, палочку. Квартира. Их квартира. Может быть, он придёт туда. Попрощаться. Может быть, она ещё успеет. Может быть, ещё не всё кончено. Она аппарировала прямо в Ист-Энд, не заботясь о скрытности, о том, что кто-то может её увидеть. Приземлилась на заснеженный тротуар, поскользнулась, чуть не упала, но удержалась на ногах и бросилась к знакомому облезлому дому. Взлетела по скрипучей лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Дрожащими пальцами вставила ключ в замок. Дверь поддалась. Внутри было темно. Холодно. И пусто. Она замерла на пороге, пытаясь осознать увиденное. Квартира была не просто пуста — она была мёртвой. Вся мебель — диван, стол, кресло — накрыта белыми чехлами, превратившими очертания предметов в бесформенные призраки. Со стен исчезли даже те жалкие гравюры, что висели там раньше. Лампа без абажура сиротливо стояла на подоконнике — единственная вещь, которую не накрыли. Окно было распахнуто, и в комнату влетал снег, ложась тонким слоем на голый деревянный пол. Холод стоял такой же, как на улице. Квартира была подготовлена к сдаче. Или к забвению. Гермиона медленно вошла внутрь, и её шаги гулко отозвались в пустом пространстве. Она подошла к окну и закрыла его. Снег перестал залетать, но холод никуда не делся. Она стянула чехол с дивана — того самого, продавленного, с протёртой вельветовой обивкой, — и села. Обхватила колени руками и стала ждать. Время тянулось бесконечно. Она не знала, сколько прошло — час, два, три. За окном по-прежнему падал снег, и серое утро уже начинало пробиваться сквозь плотные тучи, когда она услышала звук. Шаги. На лестнице. Медленные, тяжёлые, такие знакомые. Дверь открылась. Драко Малфой стоял на пороге, и его лицо, когда он увидел её, не выразило ничего. Ни удивления, ни радости, ни гнева. Просто пустота. Такая же пустота, какая была в этой квартире. Он был одет по-магловски — тёмное пальто, шарф, перчатки. В руке он держал небольшой саквояж. Он выглядел… по-другому. Не так, как раньше. Из него ушла вся та напряжённая, вибрирующая энергия, которая всегда сопровождала их встречи. Теперь это был просто человек. Уставший, спокойный, принявший свою судьбу. — Я не ожидал тебя здесь увидеть, — сказал он, и его голос прозвучал ровно. Почти безразлично. — Я ждала тебя, — ответила она, и её голос сорвался. — Я надеялась, что ты придёшь. — Я пришёл не к тебе, — он прошёл в комнату и поставил саквояж на зачехлённый стол. — Я пришёл забрать последнюю вещь. И закрыть квартиру. Она смотрела, как он осматривается — методично, отстранённо, словно инспектируя помещение перед сдачей. Его взгляд остановился на подоконнике. Там, в пыли, лежала книга. Та самая. «Критика чистого разума» Канта. Её книга, которую она забыла здесь два месяца назад. Он подошёл, взял её, аккуратно стряхнул пыль с обложки. И положил в саквояж. Этот простой жест разбил ей сердце. Он хранил её книгу. Два месяца. Он пришёл сюда, в эту пустую, холодную квартиру, специально, чтобы забрать её книгу. Единственную вещь, которая связывала его с ней. И он забирал её с собой. На другой конец света. В новую жизнь, где не будет магии, не будет прошлого, не будет неё. — Драко, — сказала она, и он вздрогнул. Она впервые назвала его по имени — не «Малфой», не с вызовом, а просто, по-человечески. — Я знаю. Я знаю, что ты уезжаешь. — Забини, — он даже не спросил, откуда. Просто констатировал факт. — У него слишком длинный язык. — Это правда? Ты сдал палочку? Ты отказываешься от магии? — Да, — он повернулся к ней, и его глаза были всё так же пусты. — Я устал, Грейнджер. Устал бороться. Устал быть изгоем. Устал быть твоей ошибкой. Я хочу просто исчезнуть. Начать с нуля. Там, где никто не знает, кто я и что я сделал. Где я смогу быть просто человеком. — Возьми меня с собой, — выпалила она, и слова полились сами собой, обгоняя мысли. — Я хочу уехать с тобой. Я брошу всё. Министерство, карьеру, этот дурацкий закон — всё это не имеет значения. Имеешь значение только ты. Я люблю тебя, Драко. Я поняла это слишком поздно, но я люблю тебя. Она говорила и говорила, захлёбываясь словами, срываясь на шёпот, и слёзы текли по её щекам, и она не пыталась их вытирать. Она выплёскивала всё, что копилось в ней месяцами — годами, — всю боль, всю нежность, все слова, которые она не решалась сказать. Она признавалась ему в любви, стоя посреди пустой, холодной квартиры, и её голос эхом разносился под голыми стенами. Драко слушал молча. Он не перебивал. Он стоял, прислонившись к подоконнику, и смотрел на неё — спокойно, без эмоций. И когда она замолчала, запыхавшаяся, дрожащая, с мокрым от слёз лицом, он ответил. — Знаешь, — сказал он, и его голос был тихим, ровным, — я ждал этих слов. Два года. Три. Всю нашу жизнь. Я мечтал услышать их от тебя. Представлял, как ты скажешь это, как посмотришь на меня, как всё изменится. А теперь, когда ты их произнесла… Он сделал паузу, и в этой паузе было всё. — Теперь уже поздно, Грейнджер. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Почему? — прошептала она. — Почему поздно? Я здесь. Я готова. Я уйду с тобой прямо сейчас. — Потому что я тебе не верю, — сказал он, и это было хуже любого удара. — Я не верю тебе, Гермиона. Ты уже сделала свой выбор. Два месяца назад. В коридоре Министерства. Ты выбрала их. Свою карьеру, свою репутацию, своего Уизли. Ты посмотрела на меня и сказала, что я — ошибка. Перед всеми. Ты даже не колебалась. — Я испугалась! — воскликнула она. — Я просто испугалась! — Я знаю, — он кивнул. — И я тебя не виню. У тебя было что терять. У тебя была жизнь, карьера, друзья. Я понимаю, почему ты сделала тот выбор. Но понимание не означает прощение. Он отошёл от окна и приблизился к ней. Она смотрела на него снизу вверх, и в его глазах, впервые за весь разговор, мелькнуло что-то живое. Не гнев, нет. Скорее — старая, глубокая боль, которую он прятал годами. — Ты говоришь, что любишь меня, — сказал он. — Но ты ни разу не выбрала меня. Ни разу. В Министерстве, когда Пруэтт унижал меня, ты отвернулась. В коридоре, когда Уизли устроил сцену, ты отреклась. Ты прятала меня, как грязный секрет, три года. Ты ни разу не сказала: «Да, я с ним, и мне плевать, что вы думаете». Ты ни разу не поставила меня выше их мнения. — Я исправлю это, — прошептала она, хватая его за руки. — Я сейчас, прямо сейчас пойду и всем расскажу. Я напишу в «Пророк». Я выступлю публично. Я… — Не надо, — он мягко высвободил руки. — Это ничего не изменит. Я уничтожил палочку, Гермиона. Я сделал это не для того, чтобы наказать тебя. Я сделал это, чтобы не было соблазна вернуться. Чтобы не было шанса снова вляпаться в эту историю и разрушить твою жизнь. Потому что я люблю тебя. Любил. И я не хочу быть причиной твоего падения. Она молчала, потрясённая. Он любил её. Всё это время. И она знала это, чувствовала, но услышать — это было совсем другое. — Я не могу без тебя, — сказала она одними губами. — Сможешь, — он грустно усмехнулся. — Ты сильная, Грейнджер. Самая сильная из всех, кого я знаю. Ты пережила войну, пытки, потерю друзей. Переживёшь и это. Биохимия, помнишь? Адреналин, дофамин, кортизол. Ничего больше. Она вздрогнула. Её собственные слова, сказанные ему в лицо в ту ночь, теперь возвращались к ней бумерангом. — Я соврала, — сказала она. — Я просто боялась. Боялась того, что чувствую к тебе. — Я знаю. Он подошёл к ней вплотную, и она замерла, чувствуя тепло его тела даже сквозь толщу зимней одежды. Он поднял руку и почти невесомо коснулся её щеки. Провёл большим пальцем по скуле, стирая слезу. — Ты самая большая драгоценность, которая у меня была, — сказал он. — Но я не могу больше. Я пуст, Грейнджер. Ты выпила меня до дна. У меня не осталось ничего, что я мог бы тебе дать. — Останься, — попросила она. — Хотя бы на час. Пожалуйста. Он смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. А потом кивнул. Она подалась вперёд первой. Прижалась губами к его губам — без грубости, без отчаяния, почти невесомо, как будто боялась, что он исчезнет. Он ответил не сразу. Мгновение стоял неподвижно, и она уже думала, что он отстранится, оттолкнёт её, скажет, что всё кончено. Но затем его руки легли на её талию — не сжимая, просто касаясь, — и он поцеловал её в ответ. Это был не тот поцелуй, что раньше. Ни ярости, ни голода, ни борьбы за власть. Только горечь. Горечь прощания, разлитая в каждом прикосновении губ, в каждом вздохе. Он целовал её медленно, словно пробовал на вкус каждую секунду, словно запоминал. Она обвила руками его шею, прижимаясь ближе, и почувствовала, как его пальцы скользнули под её мантию, сжали ткань блузки на спине. Он дрожал — или ей это только казалось? Она не знала. Они раздевали друг друга без спешки. Каждый предмет одежды, падающий на пол, был как ещё одно «прощай». Гермиона расстегнула его пальто, стянула шарф, и все эти вещи аккуратно легли на зачехлённый диван — даже сейчас он не мог допустить беспорядка. Её мантия последовала за ними. Свитер, который она помнила — тот самый, тёмно-серый, магловский, — полетел на пол. Его рубашка, её блузка. Она расстегнула его ремень — на этот раз пальцы не дрожали, на этот раз она делала это медленно, осознанно, словно совершала ритуал. Он позволил ей. Стоял и смотрел, как она раздевает его, и в его глазах была такая бездна, что у неё перехватывало дыхание. Когда одежды не осталось, они замерли, стоя друг напротив друга в холодном утреннем свете. В комнате было морозно, изо рта вырывались облачка пара, но им было всё равно. Она смотрела на него — на шрамы, на бледную кожу, на выцветшую Метку, — и пыталась запомнить каждую деталь. Он смотрел на неё так же. — Иди сюда, — прошептал он, и она сделала шаг. Они опустились на диван, и она оказалась сверху — впервые за всё время. Теперь она была ведущей, и это было правильно. Ей нужно было отдать ему всё, что она недодала за эти годы. Она целовала его лицо, его скулы, его веки, его губы — снова и снова, как будто могла вдохнуть в него жизнь. Она целовала шрам от Сектумсемпры, проведя губами по всей его длине, и чувствовала, как он вздрагивает под ней. Её руки скользили по его телу — по плечам, по груди, по животу, — изучая, запоминая, прощаясь. Он лежал, откинувшись на подушки, и позволял ей всё это. Его дыхание было глубоким, прерывистым, но он не издавал ни звука. Только смотрел на неё — и в его взгляде было столько боли и любви одновременно, что у неё разрывалось сердце. — Я люблю тебя, — сказала она, глядя ему в глаза, и поцеловала его снова. — Я люблю тебя. Он не ответил словами. Вместо этого он перехватил инициативу — мягко, но настойчиво, — и перевернул её на спину. Теперь он был сверху, но это не было доминированием. Скорее, это было объятие, попытка укрыть её собой, защитить от всего мира. Он целовал её шею, ключицы, грудь, живот. Его губы были горячими на её холодной коже, и каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом. Он спускался ниже, целуя каждый сантиметр её тела, и она чувствовала, как по щекам текут слёзы. Она плакала беззвучно, не пытаясь скрыть, и он целовал её слёзы, слизывал их языком, вбирал в себя её боль. — Тише, — прошептал он. — Тише. Он вошёл в неё медленно, почти мучительно медленно, давая ей почувствовать каждое мгновение. Она обхватила его ногами, притягивая ближе, глубже, и их тела слились в одно. Он начал двигаться, и это тоже было медленно — ни спешки, ни ярости, только ритм прощания, горький и неизбежный. Они смотрели друг другу в глаза, не отрываясь, и она видела, как в его зрачках отражается её собственное лицо. Он держал её за руку — их пальцы были переплетены, сжаты до побеления костяшек, и это было самым интимным, что они когда-либо делали. Она чувствовала, как приближается пик, и отчаянно цеплялась за него, пытаясь продлить момент, отсрочить неизбежное. Ей казалось, что если она кончит — всё закончится, он уйдёт, исчезнет. Но тело не слушалось. Волна наслаждения накрыла её, и она вскрикнула, прижимаясь к нему всем телом, зарываясь лицом в изгиб его шеи. Он последовал за ней через несколько секунд — она почувствовала, как его тело напряглось, как он выдохнул её имя куда-то в её волосы, как его пальцы сжались на её ладони. Потом была тишина. Они лежали, всё ещё сплетённые, и их дыхание постепенно выравнивалось. За окном падал снег. В комнате было холодно, но кожа Драко, прижатая к её коже, всё ещё была горячей. Гермиона лежала, уткнувшись в его плечо, и слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, словно ничего не случилось. Она пыталась запомнить этот звук, этот запах, это ощущение. Она пыталась заморозить время. Но время не замораживалось. Он отстранился первым. Мягко, но неумолимо. Встал с дивана и начал одеваться. Она осталась лежать, глядя, как он застёгивает рубашку, как натягивает свитер, как поправляет манжеты. Каждое его движение было точным, выверенным. Он не смотрел на неё, но она знала, что он чувствует её взгляд. Знала, что он делает это специально — даёт ей время насмотреться. Когда он был полностью одет, он достал из саквояжа небольшую кожаную папку. Открыл её и вынул магловский билет на самолёт. Протянул ей, чтобы она увидела. Лондон — Окленд. Один конец. Время вылета — сегодня, четыре часа пополудни. — Долгий перелёт, — сказала она, возвращая билет. Голос прозвучал глухо. — Да, — он убрал папку обратно. — Почти сутки. Затем он снова порылся в саквояже и извлёк небольшой стеклянный пузырёк. Жидкость внутри была мутной, серовато-зелёной. Оборотное зелье. Гермиона узнала его сразу — она варила его ещё в Хогвартсе и никогда не забудет этот специфический, травянисто-гнилостный запах. Драко поставил пузырёк на подоконник, рядом с голой лампой. — Это тебе, — сказал он. — Зачем? — её голос дрогнул. — Ты сказала, что не можешь без меня, — он пожал плечами. — Теперь у тебя будет я. В любое время, когда захочешь. Выпей — и смотри на меня сколько угодно. Это всё, что я могу тебе оставить. Она смотрела на пузырёк и чувствовала, как внутри разрастается ледяная пустота. Это был не подарок. Это был приговор. Он давал ей возможность превратиться в него, смотреть на его лицо в зеркале, но никогда — слышать его голос, чувствовать его прикосновение, знать, что он жив и реален. Это было жестоко. И справедливо. Потому что именно это она с ним и сделала — превратила его в фантом, в грязный секрет, в отражение, на которое нельзя смотреть при свете дня. — Ты говорила, что это просто дофамин, — сказал он, беря саквояж и направляясь к двери. — Ты была права. Ничего большего. — Драко, — позвала она, приподнимаясь на локте. Её голос был хриплым, сломанным. Он остановился у двери, но не обернулся. — Прощай, Гермиона. Дверь открылась. Закрылась. Шаги затихли вниз по лестнице. И наступила тишина. Такая глубокая, такая абсолютная тишина, какой она никогда не слышала в этой квартире раньше. Даже снег за окном, казалось, падал бесшумно. Она осталась одна. Сидела на продавленном диване, закутанная в мантию, и смотрела на дверь. Она ждала. Ждала, что он вернётся. Ждала, что он обернётся. Ждала, что он не сможет уйти. Но проходили минуты — пять, десять, пятнадцать, — а за дверью было тихо. Он не вернулся. Он не обернулся. Он ушёл. Навсегда. Она встала. Подошла к подоконнику. Взяла пузырёк с Оборотным зельем и долго смотрела на мутную, переливающуюся жидкость. В голове было пусто. В сердце — тоже. Она уже выплакала всё, что могла. Теперь осталась только пустота. И это странное, почти клиническое осознание: она потеряла его. Потеряла безвозвратно. Он улетит через несколько часов и исчезнет из её жизни навсегда. Она откупорила пузырёк. Понюхала — пахло водорослями, старой кожей и чем-то ещё, смутно знакомым. Она не колебалась. Просто поднесла пузырёк к губам и выпила всё до последней капли. Зелье обожгло горло, а затем начало действовать. Она чувствовала, как меняются кости лица — скулы становятся острее, челюсть тяжелее, — как сокращаются мышцы и вытягивается позвоночник. Это было больно, но боль она почти не замечала. Когда трансформация завершилась, она подошла к осколку зеркала, оставшемуся в ванной (единственное, что не было убрано), и посмотрела на отражение. Из зеркала на неё смотрел Драко Малфой. Бледное лицо, острые скулы, светло-серые глаза, в которых застыло выражение такой бесконечной, невыносимой тоски, какого она никогда не видела у него настоящего. Его лицо. Её боль. Их общее отражение. Она стояла и смотрела на него. На себя. На них. Она знала, что действие зелья продлится час, может быть, чуть дольше. А потом она снова станет собой. И ей придётся жить. Работать. Улыбаться. Делать вид, что всё в порядке. Но прямо сейчас, в эти шестьдесят минут, у неё был он. Не по-настоящему. Но другого «настоящего» ей уже не полагалось. Она поднесла руку к зеркалу и коснулась холодного стекла кончиками пальцев. Отражение повторило жест. И на мгновение ей показалось, что она чувствует его прикосновение — то самое, последнее, которым он коснулся её щеки перед тем, как уйти. За окном падал снег. В пустой квартире было тихо и холодно. Гермиона Грейнджер стояла перед осколком зеркала и смотрела в лицо человека, которого потеряла. И где-то далеко, на другом конце Лондона, мужчина с саквояжем садился в магловское такси, не оборачиваясь. Они были вместе. Просто не по-настоящему. И никогда больше не будут по-настоящему. Теперь он всегда будет с ней. Просто не по-настоящему.