Вечный покой даруй им, Господи

***

      Под кожей ползают крысы, выгрызая в тёплой плоти норы и проходы, сворачиваясь в груди влажным меховым комом. Они возятся внутри и выглядывают наружу, прячась за приоткрытыми веками.       А мама говорит, что хорошим девочкам не идёт кровь. И платком вытирает расцарапанные запястья, повторяя, что я должна быть хорошей девочкой, иначе придёт дядя и заберёт меня. И снова платья с цветами и белые носочки. И снова бегать нельзя, только сидеть под крышей и пить чай из пустых кружек, пока такие же хорошие девочки ведут бесцельные беседы. Пока мальчик с льняными кудрями бегает вокруг, зовёт играть. Лапки царапают изнутри, пытаясь пробраться поближе к нему, перебраться в белесые кудри и обосноваться там навсегда.       А мама ругается и ставит на разбитые коленки перед крестом. Носочки в серой пыли, а цветочки на ткани — в зелёной траве. Мальчик смеялся и бегал вокруг, касаясь рук тёплыми ладошками. Даже конфету дал, вытащив из кармашка штанов и бесхитростно протягивая мне. Мама ещё долго кричала на женщину, пришедшую за ним. А потом ставила на колени и угрожала небесной карой. Крысы под кожей прятались в лёгких и выбирались слезами, царапая нежные щёки. Утром снова просят быть хорошей, но мальчика уже нет рядом. Льняные пряди исчезают за белым забором, и крысы вгрызаются в сердце, снова желая увидеть его.       Лапки царапают трахею в попытках выбраться сквозь глотку. Играют мелодии на связках, празднуя очередную победу, когда одна из них наконец выбирается из тесного плена вместе с кровью и слезами, вытекая в прозрачную воду, пока её собратья забивают горло, провожая в последний путь.       И впереди, чуть сбоку, сидит такая же хорошая девочка. А глаза зеленее травы за окном, и под кожей скребутся крысы. Мы порой киваем друг другу, чтобы не забывать, что мы похожи. Пока не встречаю её среди школьной толпы и наконец могу увидеть чёрные бусинки глаз, глядящих из-за буйной зелени взгляда. Она будет улыбаться и казаться такой родной. А крысы будут рваться ей навстречу до оглушающего писка в ушах. И снова мне будут протягивать конфеты из чёрного рюкзака под очаровательно смущённую улыбку. И снова секреты и разбитые коленки, вместо распития уже настоящего чая в окружении всё таких же хороших девочек, под осточертевшие светские беседы.       А потом поцелуй — первый, неловкий и единственный. И снова мама кричит оглушающе громко, пока не станет плохо, и на колени, пока не раскаюсь. Тяжёлые удары вовсе не божественной любви, пока крысы бешено носятся внутри, причиняя новый приступ боли. Снова и снова, пока не скажу, что я отвратительна и порочна. Пока не признаю, что грешник, и так по бесконечному кругу нескольких дней.       Крысы под кожей продолжают возиться, занимаясь своими делами. Они забираются в голову и выцарапывают правила на подкорке, забивая уши грудным голосом проповедника. У него прозрачно-голубые глаза, в которых, не прячась, возятся крысы. Они шипят и тянут лапы до меня. Он заставляет молиться пред крестом, пока вокруг никого, и гладит коленки влажными липкими руками, пока мама не смотрит. Мама верит, что он практически святой, и велит слушаться его во всём, чтобы изгнать бесов. А он только облизывается и просит встать на колени перед Богом. Велит вымаливать прощения, и тяжёлые ладони кладёт на плечи, шепча что-то про извращённость моих мотивов. И мои крысы словно не знают, что нас сожрут, едва мы останемся одни. Они спокойно возятся под кожей, послушно складывая лапки, когда он просит. Ему все верят, а я знаю, что он хороший крысолов. И что он охотится за мной.       Когда становится невыносимо, я бросаю всё и бегу. И я выбрасываю крыс ему под ноги кровавыми ошмётками, выгребая их горстями из груди. Наконец сбегаю из-под грозного божественного взора, кишащего крысами.       Прямо в объятия другого Бога. Бога с чёрными глазами и ножом за пазухой. Бог принимает в свои объятия, завязывая на руках ленты-поводки, чтобы лишний раз никуда не убежала. У этого Бога не крысы. У неё вороны на плечах сидят, таким же чёрным взором пронзают каждый раз. Она опасней. Она страшней. Она всё равно становится всем для меня. Вороны отлавливают последних оставшихся крыс и заполняют пустое нутро чернильными перьями, гербовой бумагой и ромашками. Бог зашивает это наживую, и, кажется, я снова могу дышать. Бог оберегает. Остаётся рядом, защищая от всего мира, и говорит, что останется навсегда. Я ему верю.       И навсегда умираю, когда он уходит.       Это как остаться без дома снова. Это как снова позорно сбегать в темноту, ища, к кому бы ещё прибиться. «Ты жалкая, Энид Синклер». Голос хохочет в голове, совсем как Уэнсдей. У него её лицо. Её повадки. И её жестокость.       Она забирается под кожу, проникая в самую её суть. Она всюду, в каждом и во всём. Энид буквально в воздухе ощущает Аддамс. Это ужасно. Это пугает настолько, что хочется сбежать куда-то так далеко, где никогда даже не слышали о ней. Это ломает настолько, что Энид только сворачивается на полу, глотая слёзы. Страх застревает паникой в горле, пока Энид пытается вернуть саму себя.       Уэнсдей Аддамс навечно селится у меня в голове.       Энид больно. Энид хочет выть от отчаяния. Энид только напивается и, кажется, успевает хватануть в клубе наркотики. Разноцветные таблетки рассыпаются по ладони, и Энид без страха глотает их все. Пять, кажется, шесть — Энид не важно. Ей нужно сбежать. Сбежать куда подальше и больше не возвращаться в реальность. И у неё получается. Впервые, преследуя определённую цель, у Энид Синклер всё нахуй получается. Она практически обогащает местного торговца из ближайшего клуба, скупая таблетки чуть ли не целыми партиями.       Энид начинает отношения сразу с тремя и заканчивает практически разом, со скандалами и взаимными обвинениями. Ей выжигают клеймо ёбнутой суки, опять-таки все разом, и уходят, хлопнув дверью. Энид только хохочет им вслед, сжимая до побеления кулаки, когти впиваются в кожу, раздирая ладони в кровавую кашу. Аддамс, как же ей плевать, они все равно ни разу не Она.       Когда её сколько-то-месячный запой заканчивается, Энид не похожа на саму себя. Скорее на какую-то странную пародию на Уэнсдей. У Энид теперь вечно холодные руки. Она в принципе начинает потихоньку замерзать изнутри. У Энид эти самые холодные руки трясутся, и, кажется, это перерастает в тремор, если уже им не стало. У Энид такие пустые глаза, что кажется, ещё чуть-чуть, и их бездна поглотит абсолютно всё. У Энид бледная кожа, с рваной раной вместо губ, обкусанных практически до мяса. Энид криво улыбается, но вместо крови изо рта вырывается только хриплый, не свой смех. Острый, лающий, неприятно режущий уши. Энид затыкает их ладонями и, кажется, кричит, окончательно загибаясь на полу ванны.

Как же все заебало.

      Энид с трудом поднимается на ноги, пытаясь не смотреть на истерично горящие глаза в отражении.       Вечный покой даруй им, Господи, и да сияет им свет вечный.       Энид едва добирается до дивана и с наслаждением открывает очередную баночку с заветным ощущением счастья.       Помолимся!       Энид скалится в вечное блядское никуда, глотая таблетки горстью. Сразу, быстро и разом, у неё есть ещё добрая половина часа, чтобы успеть отмолить свою проклятую душу хотя бы у одного из них.       Боже, у Которого вечное милосердие и прощение!       Смиренно молим Тебя о душе рабы Твоей,       которую ныне призываешь Ты от мира сего,       Энид снова смеётся, сжимая жгущий ладонь крест, и откупоривает очередную бутылку — кажется, это виски, но перед глазами всё плывёт, поэтому она не уверена. Уэнсдей смотрит на неё с лёгким прищуром и извечной усмешкой.       да не предашь её во власть врага и не забудешь её во веки,       да повелишь святым Твоим ангелам       принять её и ввести в райскую обитель,       Она забирается пальцами в самую грудную клетку, удобно устраиваясь у неё на коленях. Рёбра хрустят, как снежная корка под ногами, и плоть податливо рвётся под чужими руками. Она мастерит себе корону из выломанных костей, красуясь перед Энид.       чтобы, веровавшая в Тебя и на Тебя уповавшая,       она не подверглась мучениям адовым,       но получила вечное блаженство.       Она украшает себя её кровью, наматывая кишки на тонкую шею наподобие самого изящного колье. Уэнсдей так, блять, это идёт. Она — её кровавый Господь, забирающий всё в обмен на, возможно, и не существующий рай. Она для Энид всё.       Через Аддамс, Господа нашего. Аминь.       Не получается. Обидно. Очень сильно.       Энид приходит в себя в окружении белых стен и отвратительного писка, вбивающегося в уши. Почему её сердце вообще всё ещё стучит? Энид не хочет слышать пищание аппарата, легко находя пульсометр у себя на руке. Всю палату тут же заливает беспрерывное вещание окончания мучений, но Энид всё ещё болезненно живая. Это отвращает к самой себе. «Даже умереть нормально не можешь», — скалится Уэнсдей у неё в голове, весело хохоча в подрёберной пустоте вместе с пернатыми духами смерти. Вороны. Ну точно. Её смех похож на карканье ворон. Хриплый, не предвещающий ничего хорошего.       Снова не получается. Наверное, зря надеялась.       Энид кажется, словно она слышит смех Уэнсдей. Опять на грани смерти, с хохотом ворон. Весело, наверное, будет объяснять это её будущему психотерапевту. Если она вообще доживёт. Энид открывает глаза, утопая в чёрном. Почему Аддамсы вообще любят чёрное? Энид не успевает задаться этим вопросом в полной мере, когда её внимание привлекает тихий перестук на тумбе рядом. Она переводит взгляд, с трудом улыбаясь Вещи. Он отбивает ритм, чем-то напоминающий музыку аборигенов, но Энид на автомате вылавливает в бешеном бите слова: — Да. Нет. Нет. Хочется пить.       Энид пытается подняться, но выходит только перетянуть тело чуть повыше, опираясь на спинку кровати. Он тут же машет, отбивая что-то вроде торопливого «не двигайся», и сбегает из комнаты. Энид больше и не хочет двигаться. Тело не слушается совершенно, словно она всё ещё не вернула над ним контроль. Голова остро гудит, и её, кажется, стошнит, если она сделает ещё хоть одно лишнее движение. Уэнсдей нигде не видно, и Энид надеется, что это продлится достаточно долго.       К тому моменту, как на пороге появляется Мортиша, Энид становится на пару капель лучше. По крайней мере, её точно не стошнит на женщину. Она протягивает ей стакан с крайне обеспокоенным выражением лица. Энид спешно глотает воду, наконец хоть чуть-чуть ощущая себя человеком. Хотя делать это под пристальным взглядом старшей Аддамс было крайне неловко.       — То, что сделала Уэнсдей...       — Мерзко? — ухмыляется Энид, кивая Мортише. Она привыкла.       — Неправильно. — Женщина садится на край постели, застывая в нерешительности. — Я не думала, что такое возможно. Тело слишком хрупко, чтобы удержать... удержать две души разом.       — Две? — Энид тянет улыбнуться. — Я думала, мы просто связаны. — Мортиша напрягается и жестом подзывает к себе кого-то. Из-за кровати показывается Вещь с зеркалом в пальцах.       — Это странно, и я не могу найти этому объяснений, но полагаю, если найти её тело, всё можно исправить.       Энид принимает зеркало и секундно заминается. Правда, потом хочется разъебать эту проклятую стекляшку о ближайшую стену.

***

      Оттуда пялится Аддамс во плоти, и Энид снова тянет блевать. Волосы словно заляпаны чернилами, которые неровным чёрным расползаются по прядям. И один глаз — чёрный, пустой, холодный. Это Уэнсдей. Зеркало закономерно летит куда-то в стену, с хрустом и звоном рассыпаясь по полу. Энид хватается за пока что свою половину лица, сгибаясь на кровати в попытке удержать истеричный хохот. Теперь эта сука буквально забралась под самую кожу. В самую её суть, стала её частью. Прямо как ты и хотела.       Слёзы жгут ладони, и становится невыносимо больно где-то в самой глубине. Где-то там теперь скребётся выжившее отчаяние, заново заполняя лёгкие горькой водой с привкусом крови. Энид задыхается, хватаясь пальцами за горло, и, кажется, начинает чувствовать могильный холод чужих прикосновений. Она отдёргивает руку, резко отрывая от кожи и оцарапывая выскочившими когтями. Страшно. Аддамс, как же страшно. Её выворачивает буквально наизнанку и трясёт — то ли от холода, то ли от самого дикого ужаса, удобно устроившегося в голове, пробираясь длинными когтями-спицами глубоко в мозги.       — Слабачка.       Отрывистое дыхание обжигает кожу, вырывая в реальность с неприятным хрустом дерева. Спинка кровати крошится под пальцами, пока Энид смотрит на Уэнсдей.       — Думаешь, ты этого не заслужила? Ну попробуй, разозлись, — осколок ухмылки режет по нервам не хуже заточенного клинка. — Ты такая жалкая.       Она задыхается. Энид, блять, перестаёт хватать воздуха. Это лишь слегка похоже на паническую атаку. Потому что это куда хуже. Она тонет, без единой возможности сделать хоть что-то.       — Энид...       Тёплые руки мягко касаются её щёк, заставляя отвернуться от скалящейся Уэнсдей. Энид покорно подчиняется, натыкаясь на явно напряжённую Мортишу.       — Я, конечно, заметила, что ты крайне нестабильна, но... — Она хмурится, внезапно заботливо поглаживая её по щеке. — Что с тобой произошло?       Энид всхлипывает. Женщина только обнимает её, прижимая к себе. Энид цепляется пальцами за её плечи, рыдая. Что произошло? А что вообще могло произойти, кроме Аддамс? Что в блядском мире Энид вообще происходит без неё? Мортиша ничего не говорит, позволяя выплакаться. Энид это ценит. Энид кажется, ещё чуть-чуть, и она ёбнется окончательно со всей этой историей. Но пока она выделяет себе несколько минут перед этим, чтобы выплакаться впервые за долгие годы.       Уэнсдей оставила ей шрамы, которые Энид сама снова и снова открывала, пуская себе кровь, с самым садистичным желанием побыть жалкой.       — Уэнсдей, — наконец вырывается у неё. На что Мортиша только крепче сжимает руки у неё на плечах.       — Я понимаю.       Когда Мортиша даёт ей время отдохнуть, Энид сворачивается на кровати клубочком, упираясь лбом в колени. Голова гудит, отдаваясь пульсирующей болью от каждого движения. Энид прерывисто дышит, стараясь не шевелиться, потому что так чётко чувствует чужой взгляд, уперевшийся ей в спину. От него не разит ни садизмом, ни презрением, только неясным ощущением тревоги. Чьей — Энид так и не поняла.       — Прости... — чужой голос забирается в уши острым лезвием, разрезая плоть, вбиваясь в мозг тяжёлым колом.       — Сама Уэнсдей Аддамс соизволила извиняться, — едва улыбается Энид, до неприличного тихо бубня себе под нос. Всё равно услышит. Уэнсдей на это не реагирует, только продолжает сверлить взглядом, вызывая мелкую дрожь. Энид несмело встречается с чужим взглядом, и с губ самовольно срывается единственный волнующий её вопрос: — Почему ты меня бросила?       — Разлюбила. Это было удобно... до какого-то времени, — так же холодно отрезает она и вбивает последний кол в самую суть Энид. Больно совсем немного. По крайней мере, так себя убеждает девушка.       — Либо ты смогла обмануть проклятие, либо меня, — Энид полностью разворачивается к девушке, игнорируя расползающуюся в голове боль. — В любом случае, надеюсь, тебе было весело.       Уэнсдей только смотрит, в чёрных глазах не видно ничего. Совершенная пустота, которую Энид на себе никогда не ловила. Теперь понятно, почему люди боялись смотреть ей в глаза. Никто не желал всматриваться в бездну, которая пряталась в обрамлении ресниц.       — Было.       Энид всё ещё больно совсем немного. По крайней мере, так себя всё ещё убеждает девушка. Она отворачивается, с сожалением отмечая, что, даже перестав смотреть в бездну, та всё ещё пялится ей в спину.       — Что теперь?       — Вернёмся в город, нужно найти моё тело. В квартире могут быть улики, так что сначала туда. Если выедем сейчас, успеем до темноты.       — Сейчас я буду спать, а ты съебешься куда-нибудь, — тяжело выдыхает Энид, только сильнее прижимая горячий лоб к коленям. — И прекрати уже пялиться мне в спину.       — Мы обе хотим как можно раньше избавиться от этой ноши.       — Сейчас я хочу спать, так что вали, или, клянусь, выкину этот чёртов кулон на дно Великого каньона, и ты будешь таскаться за мной до самой смерти.       — Чьей? Моё тело, к сожалению, нетленно до тех пор, пока я не вернусь в него.       — Значит, до моей, уверена, это зрелище принесёт тебе кучу удовольствия, учитывая, сколько раз ты обещалась меня убить.       Энид закрывает глаза, зажимая уши ладонями, проваливаясь в болезненный сон, скорее похожий на кому. Впрочем, она и не против сейчас же грохнуться в это небытие.       Вещь отстукивает вопросы настолько тихо, насколько может, и подталкивает к ней небольшую склянку с фиолетовой мутной жидкостью, обещая, что это поможет от головной боли.       — Мортиша лично об этом позаботилась, — заверяет её рука и снова взволнованно перебирает пальцами, когда Энид, прилагая все усилия, которых после крайне хренового сна и без того было мало, садится на кровати, протягивая руку к бутылке. Вкус был горьким, с едва ощутимым запахом роз и чего-то ещё, напоминающего могильную землю. Смерть, любовь, чёрный и розы — идеальное описание Аддамсов. По крайней мере, для больного категориями мозга Синклер.       — Сколько я спала? — По ощущениям прошло всего пара часов, а за окном по-прежнему висели серые тучи, извечные спутники этого семейства.       — Практически два дня, — показывает Вещь и едва успевает поймать упавшую из рук склянку. — У тебя началась лихорадка, Мортиша решила, что тебе лучше подольше отоспаться.       — Два дня... — криво усмехается Энид и устало выдыхает. — Почему Аддамс не воспользовалась моментом? Могла бы быть уже в городе.       Она не слушает, что рука стучит ей вслед, стягивает куртку со спинки стоявшего рядом кресла и, накинув на плечи, всё равно ощущает замогильный холод этого дома. Выглянув за дверь, Энид нос в нос сталкивается с портретом очередного Аддамса практически во всю стену. Картина выглядит знакомой, поэтому, быстро окинув взглядом соседние картины, она по-прежнему легко находит путь, который вернёт её в главные комнаты дома. Старая привычка находить пути в запутанном поместье никуда не делась, даже спустя столько лет. Вещь выскакивает ей вслед, когда она уже уверенно ступает по коридорам, отбрасывая усталость куда-то за границу осознанных ощущений, чтобы долго над этим не думать. Наконец ей удаётся выбрести в общий коридор, который ведёт прямо к лестницам. Энид улыбается сама себе и, довольная проделанной работой, позволяет Вещи её нагнать. Тот легко забирается ей на плечо и стучит что-то о своеволии и безумных поступках, на что Энид только улыбается. О ней давно так никто не волновался.       — Уверен, что Уэнсдей не посчитает это изменой? — Она едва касается его пальцев в благодарственном жесте.       — Не посчитает, — и внезапно дёргает её за ворот куртки в противоположную от нужной сторону. — Пойдём, я хочу тебе кое-что показать.       — Если задержимся ещё, я буду выслушивать её ворчание всю дорогу.       — Ты должна это увидеть.       И тянет её всё дальше в глубины коридора, пока они наконец не останавливает у картины, занавешенной плотной чёрной тканью. Энид неуверенно тянет к ней ладонь, едва касаясь полотна, под одобряющие подталкивания руки. Ткань тяжёлая и бархатистая, напоминающая обивку гроба. Энид замирает на несколько секунд, прежде чем снова неуверенно обернуться на Вещь. Тот только недовольно хлопает по полу, и Энид, вздрогнув от этого, невольно тянет ткань на себя. Та с тихим шелестом падает под ноги, обнажая картину, в которой Энид узнаёт себя. Себя и Уэнсдей.

***

      — Странная традиция, — ворчит Энид, потирая затёкшее плечо и недовольно посматривая на ухмыляющуюся Уэнсдей.       — Каждый попавший в семью должен быть отмечен картиной. — Девушка бесшумно заходит ей за спину, кладя холодные руки на плечи, с хирургической точностью проходясь прямо по напряжённым мышцам, позволяя наконец расслабить их. — Да, и получилось неплохо.       Они обе смотрят на набросок картины, ради которой сидели в одной позе практически три часа. Энид — чинно сложив руки на коленях, вполоборота к Аддамс, и сама Уэнсдей, положив руку ей на плечо, стоя рядом.       — Хоть пока этого не видно, — и едва улыбается, с довольным прищуром глядя ей в глаза. — Повесим потом в жилом крыле, всем на показ.

***

      — Она порывалась уничтожить её, но не смогла. И спрятала здесь. — Гомес едва улыбнулся, поймав растерянный взгляд Энид. — Когда мы узнали... это был шок. Я всё ещё не могу принять её решения.       Энид только нелепо оглядывается то на Вещь, то на Гомеса, чинно сложившего руки за спиной. В его взгляде сквозит тоска, от этого почему-то пробирает до костей.       — Уэнсдей всегда была исключительной, — как-то глухо произносит Энид, тяжело выдыхая. Её трясёт — то ли от начинающейся ломки, то ли от недолеченной болезни, то ли от картины за спиной.       — Избежать семейного проклятия невозможно, даже учитывая её исключительность. — Гомес печально улыбается, отчего в уголках глаз собираются морщинки. Он постарел. Энид даже этого сначала не заметила, но кажется, будто прошло не пять лет, а куда больше. — Я скорее предполагал, что сбежишь именно ты, но вот как всё повернулось.       — Почему... — Энид запинается, нелепо качнувшись на носках. Старые привычки порой проскальзывали в её жизни, правда, теперь значились под грифом «идиотские». — Почему вы здесь?       — Исключая тот факт, что это мой дом, — он задорно ухмыляется, но уже через пару секунд заметно мрачнеет. — Я просто хотел посмотреть на картину. Рассчитывал встретить тебя чуть позже. В конце концов, ты была частью нашей семьи, — Гомес делает к ней несколько шагов, аккуратно кладя руку на плечо. — И я всё ещё лелею надежду о твоём возвращении.       — Уэнсдей не желает меня даже видеть, — горько усмехается Энид, отстраняясь. — И никто этого не изменит.       — А ты? — Девушка наконец снова смотрит в глаза Гомесу. — Ты её всё ещё любишь?       Хорошие девочки никогда не лгут. Кажется, так говорила мать. Энид кутается в куртку, пряча заледеневшие руки в карманы. Она снова смотрит на картину, которая раньше красовалась в портретной галерее семьи, а теперь спрятана в самый дальний угол дома. Спасибо, что не чердак.       — Богов не любят — им поклоняются.       — Уэнсдей не бог, — непонимающе хмурится Гомес.       — Не для вас, мистер Аддамс.