Вечный покой даруй им, Господи

***

      Уэнсдей Аддамс — это шпага в горле, которую ей засунули когда-то давно, в пылу циркового выступления, а потом просто забыли вытащить. Она так и застревает там, врастая в тело, вынуждая держать спину до боли прямо, а шею до смешного высоко. Это лёгкий стокгольмский синдром, определённо только у её тела, потому что прошло уже пять лет, а она всё ещё выдерживает идеальную осанку, с задранной шеей, отчего её бросает каждый третий на каждом втором свидании, крича что-то вроде: «Сумасшедшая сука!» или «Бешеная идиотка!». Энид только смеётся и снова остаётся одна, они просто не знают по-настоящему сумасшедших сук и бешеных идиоток. Энид знает. У Энид она в груди выжжена, выцарапана, навсегда запечатлённая, с идеальной кровавой подписью.       Уэнсдей Аддамс у неё, блять, в крови. Где-то на генетическом уровне затесалась, вселилась как неупокоенный дух и мучает вечным оскалом улыбки на прощание. Пять ёбаных лет позади, а она всё равно от кошмаров по ночам вскакивает, потому что холодные пальцы снова обвивают шею, оставляя метки маячки чёрной помадой и запахом формальдегида. Энид выскабливает несуществующие следы до содранной кожи и пытается притвориться нормальной. Красивые загорелые парни, милые, типично девчачьи вещи, вечеринки по пятницам, и нет, мам, всё нормально, я поела, да, мам, встречаюсь с одним, такой хороший.       А под кожей всё ещё чёрные глаза и мертвенно-бледный вид с маньячной улыбкой. А под кожей уже не выскоблишь, не вытащишь и не сожжёшь, как все её подарки. Не выкинешь, предварительно порвав каждое фото. Это остаётся с ней. Это Уэнсдей, последняя мразь, Аддамс, забрать не соизволила. Так оставила, видимо, в подарок, вот только Энид такой подарок никуда и не упёрся. Снять кожу не выйдет, поэтому Энид просто прячет это под тонной косметики и улыбками. И пока что получается.       Пока что получалось.       Очередной кошмар, с очень уж реалистичными спецэффектами. Энид буквально кожей чувствует тяжёлый острый взгляд. Энид знает, что если повернётся, там будет Она. Именно что Она, потому что её имя — как Волан-де-Морт, запрещено произносить вслух. Потому что тогда будет плохой бедтрип, который выльется в очередной поход в душ на два часа и попытки стереть несуществующее, с сильным желанием найти и убить Ту-Кого-Лучше-Вообще-Нахуй-Не-Называть.       Но Энид вообще-то дипломированная идиотка, ей типа можно, у неё на грабли безлимит. Энид считает до трёх и открывает глаза. Это как смотреть на людей, сменивших очки на линзы, — вроде и видишь его каждый день, а вроде всё равно выглядит как извращённая копия. Теперь с эффектом три-дэ. И вот она, во всей своей мертвецкой красе. Стоит у кровати, безразлично глядя Энид куда-то за глаза, в самую душу, снова влезая в обуви и нагло игнорируя знаки: «Осторожно, убьёт». Её не убьёт, думает Энид и истерично хихикает.       Её вообще ничего не убьёт, она как Бог. Хотя и тянет сравнить с тараканом, но даже в мыслях Энид себе этого не позволяет.       Уэнсдей Аддамс — её личный Иисус Христос. Хуёвый, ненадёжный и, скорее всего, продавший её за тридцать серебренников, но всё ещё Бог.       Наверное, это всё-таки стокгольмский синдром.       — Ну что, скажешь? — Дать тебе медальку, Энид, за самые гениальные решения, вроде разговора с глюком.       — Ты стала выглядеть хуже. — А вот это что-то интересненькое. Энид подаётся вперёд, разглядывая плод своего больного, насквозь прогнившего воображения, и тянет ладонь вперёд. Рука проходит насквозь, обдаваемая только замогильным холодом.       — Ты что-то принимаешь? — Идеально чёрная бровь выгибается, и Энид уже чует острый ужас, забирающийся под кожу. — Совсем опустилась, я не такого от тебя ожидала. Жалкий щенок.       Обычно глюки с ней не разговаривают. Обычно они трахаются без лишних прелюдий или её вскрывают наживую, голыми руками. В зависимости от того, насколько хуёвым был день, — этакий избирательный сюжет. Выбери понравившийся ответ и получи подарок. Акция длится всю твою оставшуюся жизнь. Наслаждайся.       — Ты разучилась говорить?       Энид даёт себе пять секунд. Ровно пять секунд, чтобы понять, какого хрена здесь вообще происходит. Она смотрит на Уэнсдей Аддамс, невозмутимо стоящую около кровати, и понимает, что сейчас ей нужно вызывать скорую и ложиться в больничку. Это всё, на что хватает отведённых пяти секунд спокойствия, после чего Энид кричит.       Энид кричит, путается в одеяле, отползая назад, и очень-очень больно падает на пол. Нет, она точно ни хрена не спит. Боль отрезвляет, как хорошее ведро воды в лицо. Поэтому она замирает на полу, испуганно затыкаясь. Последняя извилина пытается доказать остальным, что если они поднимутся, то там никого не будет. Остальные уже скооперировались в банду и явно не хотят ничего, кроме того чтобы приехал добрый дядя шериф и сказал, что убивать своих, уже-давно-бывших-вломившихся-в-дом, так-то в принципе неплохо. Даже очень полезно, если так подумать. В следующий раз умнее будут.       — Ты закончила?       Да, пожалуй, большинство в её голове победило, даже несмотря на то, что десять секунд назад Энид так и не смогла дотронуться до Аддамс. Осталось только сгонять на кухню за ножом, и можно устраивать резню. Как удобно, что трупы Аддамс научила её прятать ещё в Неверморе. Энид поднимается и тупо смотрит на Уэнсдей. Уэнсдей отвечает ей куда более осмысленным взглядом.       — А теперь послушай меня. — Вот и всё. Энид успешно закрывает глаза, нагло игнорируя приказ Уэнсдей, и падает без сознания. Какова наглость, её определённо стоит распять за неуважение к Господу.       Когда Энид наконец открывает глаза, на улице солнце, а напротив никого. Просто отвратительно, плохой сон, или всё-таки стоит написать заявление — Энид пока не решила. Энид вообще ничего не хочет решать. Она хочет кофе и завтрак. И желательно навсегда забыть Аддамс. Но пока что в её распоряжении только первые два пункта.       По пути подворачивается ванная, в которую Энид заглядывает с неохотой. В зеркале буквально труп. Извечные мешки под глазами, бледная кожа и взгляд как у узника смертника перед электрическим стулом. Уэнсдей бы понравилось. Энид только усмехается — даже не существуя в её жизни, Аддамс успешно крадёт всё её внимание. Хочется хорошенько, разбежавшись, ёбнуться головой об стену в надежде на амнезию. Но получается только нанести макияж, что на самом деле плохая замена. Или, может, сделать лоботомию? Помнится, дядя Фестер о ней хорошо отзывался.       Энид ненавидит кофе всей душой, но это единственное, кроме таблеток, что позволяет быть активнее трупа черепахи. Поэтому Энид его варит. Варит по правилам в турке, с лимоном и перцем. Отвратительное сочетание в не менее отвратительном напитке наконец окончательно догружает необходимые команды в мозг, и желание жить увеличивается где-то в среднем на полтора процента.       Дела, дела, дела. Дела не ждут, поэтому Энид моет чашку, дожидаясь загрузки ноутбука. Она уже давно верный служитель работы из дома, что, впрочем, практически не мешает пропадать по полночи в клубах, а только даже очень помогает.       Днём работай, ночью пей — вот она, мечта, бля... бл... Энид, мечта Энид. Мечты Энид вообще больше не фонтанируют разнообразием. Теперь всё, в принципе, пришибленно просто. Одна её часть хочет обвинить в этом Уэнсдей, вторая тыкает пальцем в зеркало и ехидно скалится, так по-аддамсовски: мол, нет, малышка, только ты виновата. Энид не слушает обе стороны конфликта, предпочитая забивать на это настолько большой, насколько только можно.       Несколько часов работы, и желудок Энид уже начинает переваривать сам себя, что, в принципе, неудивительно, потому что за последние два дня она ела, дай Бог Аддамс, дважды. Энид только суётся в прихожую за букетом флаеров и листовок. Цветастые бумажки неприятно рябят в глазах, и Энид выкидывает в мусорку практически всё, кроме приятно-красной, с тайской едой, и синевато-голубой, с пиццей.       — Пицца или тайская? — задумчиво тянет Энид, рассматривая буклетики.       — Тайская, — раздаётся сзади, и буклетики хрустят в руках. Энид судорожно дыша оборачивается и смотрит на Уэнсдей с плохо скрываемой истерикой.       — Успокойся.       О да, вот сейчас же, Энид точно успокоится, нальёт ей чая, и они обсудят последние новости, как престарелые барышни.       — Пожалуйста, — добавляет Аддамс, поднимая руки. Да, именно «пожалуйста», не хватало в этом идеальном плане.       — Шутишь, — истерично взвизгивает Энид, — Что ты, блять, здесь делаешь?! Как ты вошла?!       — Я не знаю.       Молчание пугает. Чуть меньше, чем Уэнсдей, которая не знает, как оказалась у неё в квартире, но всё равно достаточно. Достаточно на сегодняшний день. Да и вообще на всю ближайшую жизнь. Энид смотрит на Уэнсдей. Уэнсдей смотрит в ответ. Молчание продолжает тянуться, делая всю ситуацию невыносимо идиотской.       — Не знаешь? — выдавливает из себя Энид, с трудом подбирая слова так, чтобы не пользоваться матом вместо запятых. — Как это — не знаешь?       — Я... — Уэнсдей запинается, кусает губы и устало потирает переносицу. — Я вела одно дело, когда я была близка к концу, произошло что-то. И вот я уже здесь, без единого воспоминания. Это всё, что я знаю.       Энид кивает и делает это почему-то понимающе, словно это абсолютно рядовая ситуация. Она тяжело опускается на стул напротив Аддамс и тяжело выдыхает. У неё определённо точно нет сил на эту херню. Да и вообще на всю херню, связанную с Аддамс.       — И типа уйти ты не можешь?       — Я попыталась после твоего обморока. Прошла три квартала, и всё. Дальше ни шагу не смогла сделать, пришлось возвращаться.       — Понятно. — Энид кивает, и снова, блять, понимающе. Кажется, лоботомия — прекрасный вариант на ближайший отпуск. — У тебя есть догадки? И почему вообще я?! Уэнсдей только пожимает плечами.       Энид отчаянно хочется её ударить, но через Уэнсдей видно стену, поэтому Синклер только вдыхает, выдыхает и снова смотрит на Аддамс. Ей не хочется решать её проблемы. Противный голос внутри вообще подсказывает забить на все происходящее, и выпить пару веселых таблеток. Это же точно, поможет забыться. Но Энид его не слушает. И, возможно, это окажется самой жестокой ошибкой в её жизни.       — Тогда решение одно.       — И какое же? — ухмыляется Уэнсдей, и Энид кажется, что ударить стену — хотя бы для морального удовольствия — не так уж и плохо.       — Поедем к Аддамсам старшим.

***

      Энид старается не задумываться, когда по привычке открывает дверь машины призраку. Ещё больше ей не хочется задумываться о том, как это выглядит со стороны, и о том, насколько колкая ухмылка на губах Уэнсдей. Она терпеливо дожидается, пока Аддамс сядет, и вкладывает сил чуть больше нужного для закрытия двери. Машина опасно качается, но не переворачивается, отчего становится немного, но радостнее.       — Как воспитанно, — она всё ещё призрак, напоминает себе Энид и устало потирает лоб.       — Стараюсь.       — Таблетки и полный беспорядок, даже ни одного плюшевого уродца. Заболела, Синклер. — Ага, чумой. — Снова бросил Джон Доу? Или ты наконец-то не так предсказуема?       Это обидно. Почему-то внезапно, после всего, обидно именно то, что Уэнсдей даже допустила мысль, что у неё кто-то был. Возможно, так даже лучше. В конце концов, лучше так, чем понимание, что, пока она пыталась пережить, Уэнсдей просто продолжала жить.       — Удивительно, но ты даже не перевела всё внимание на себя.       — Я никогда так не делала. — А ведь она права, в отличие от тебя, жизни других не крутятся вокруг полумёртвой девочки-гота, кроме, пожалуй, самой девочки-гота, но для неё это норма. Для Энид с какого-то хуя тоже, но признаваться в этом при Уэнсдей она точно не собирается.       Это как признавать поражение, даже ни разу не сразившись. Хотя, впрочем, это было бы крайне бессмысленно. Уэнсдей уложила бы её на лопатки, даже при всей силе оборотня, одним только взглядом, и, вероятно, заколола бы за оказанную дерзость. Бога вообще не победить, поэтому Энид только смиренно принимает всё, что Уэнсдей, я твой ёбанный Бог, Аддамс, ей даёт. И принимала, даже когда это оказался нож у горла, метафорический, конечно. Хотя Боги — существа взбалмошные, кто знает, что случилось бы, попробуй Энид её тогда остановить.       И вот теперь снова этот самый нож, только Энид сама подползла под него, счастливо махая хвостом. Мол, заруби наконец и сделай великомучеником, потому что верить в тебя я не перестала, даже когда ты меня покинула. Испытание пройдено, где мой блядский рай? Бог только скалится идеально белыми зубами, обещая настоящий ад.       Энид останавливается где-то на полпути, потому что кажется, что если она сейчас не выберется из паутины тяжёлой тишины, то окончательно ёбнется. Удачно подворачивается заправка, и Энид слишком резко сворачивает к ней. Ей нужен воздух и хоть какой-то кофе. А ещё желательно отсутствие бледных божков в машине, но с этим ей даже сам Отец Всего Сущего не поможет. Хотя Энид уже не уверена в том, кто из них двоих реален.       Энид глотает таблетки, запивая дешёвым кофе, с привкусом бензина, об который неудачно обжигает руку, и смотрит на переднее сиденье. Уэнсдей никто не замечает, и Энид предпочитает делать так же. Легче представлять, что ей просто захотелось навестить старших Аддамсов, чем думать, что она везёт призрак собственного кошмара, чтобы внезапно ей, блять, помочь. Ты определённо пропила последние мозги, Синклер.       Но это всё ещё её машина, поэтому Энид садится за руль, устало откидываясь назад.       — Тебе стоит поспешить, если хочешь успеть до темноты.       — Полчаса ничего не сделают. Таблетки ещё не подействовали.       Уэнсдей только поджимает губы, отводя взгляд. Вообще не в её стиле, но у Энид нет сил реагировать на это. Она наблюдает за Уэнсдей, пытаясь принять тот факт, что сквозь неё видно лес за окном. И наверное, ещё тот факт, что она стала куда старше. Теперь она вся — словно крайне острый осколок стекла, об который Энид продолжает резать пальцы. Черты стали куда жёстче, и теперь она ещё больше похожа на мать. Вся не от мира сего, опасно притягательная, с лёгким налётом цинизма-высокомерия. Она смотрит в никуда, замирая словно статуя, с идеальной выдержкой, по-прежнему ровно держа спину, так что у Энид начинает болеть каждая мышца от одной мысли о том, чтобы провести так хоть час. Благо она так живёт последние пять лет. Поживёт ещё пару часов. Не сломается, наверное.       Наконец она чувствует, как острое удовольствие прошибает практически насквозь, возвращая спутанное сознание в режим «в принципе неплохо». «В принципе неплохо», — улыбается Энид сама себе и снова заводит машину. Осталось лишь чтобы это «неплохо» продержалось до особняка Аддамсов.       — Что ты принимаешь? — О, неужели нашей возвышенной леди есть дело до кого-то?       — Тебе ли не плевать? — Уэнсдей только щурится, и Энид невольно замирает. Это страшно даже сейчас. Это как олень в свете фар, только она в чёрных омутах чужих глаз, которые даже сейчас настолько же тёмные, как и при жизни.       — Плевать, — едко скалится Уэнсдей, демонстрируя презрительную усмешку. — Просто не хочу проверять, умру ли я снова.       Умрёт. Каков шанс, что Уэнсдей уже не мертва? Каков шанс, что Энид будет этому рада? Каков шанс, что ей вообще нужно об этом задумываться? Может, это всё сейчас — просто последствия очередного прихода. Теперь Энид уже не уверена. Дрожь внезапно пробивает тело, вынуждая встряхнуться, чтобы избавиться от мерзкого ощущения.       — Прямо как пёс, — остро усмехается Уэнсдей, поджимая губы. — Отвратительно.       Энид только улыбается. Бог обращает внимание — значит, день прошёл не зря. Отвращение, в конце концов, тоже чувство.       Это место ни на йоту не изменилось. Сигарета в руках медленно истлевает до фильтра, пока она тупо смотрит на высокую тяжёлую дверь. Уэнсдей молча стоит позади, и Энид чувствует кожей чужой холодный взгляд. Она не говорит ни слова. Это хотя бы немного, но приносит облегчение. Её хотя бы не торопят. Энид прикасается к дереву, аккуратно проводя пальцами. Это ощущение внезапно напоминает, как Энид однажды убежала из дома и всеми правдами и неправдами добралась до Уэнсдей. Тогда её приняли здесь как родную, и Уэнсдей держала её за руку, ни на секунду не отпуская.       — Знаешь, в двери можно стучать.       — Спасибо, я уже и забыла.       — Тогда вперёд. — Ох, этим Уэнсдей владеет в идеале. Одними словами вгонять ножи под самую кожу, снимая скальп. Это больно, и Энид только крепче сжимает зубы. Уэнсдей всегда была довольно кровожадным божеством. Энид не привыкать.       Дверной молоток с глухим стуком приземляется обратно на дверь. Тишина не длится долго, но вместо Ларча на пороге появляется Мортиша. Энид пытается улыбнуться как можно менее маньячно, но выходит только натянуть неловкую ухмылку.       — Энид? — Я тоже удивлена, не поверите. У вас тут, кстати, дочь не пропадала? А то не могу понять: это приход, или я тут реально с призраком самой последней суки.       — У нас, похоже, проблемы, миссис Аддамс. — Ох, Энид точно заслужила медаль за ведение переговоров.       Женщина, о чудо, не выгоняет её, а провожает в зал и даже предлагает чай. Когда формальности соблюдены, Мортиша садится в кресло напротив, раскидывая руки на подлокотники. Это красиво, как бы странно ни выглядело, но всё равно красиво.       — Так что тебя привело? — Та же острая улыбка-усмешка. Та же идеальная осанка. Даже взгляд — чёрный, опутывающий. Только Энид не проведёшь. Она всего лжебожок, потому что настоящий стоит у неё за плечом, прожигая Энид острым безразличным взглядом.       — Вы мне не поверите. — Энид криво усмехается. Ей, блять, никто бы не поверил, реши она рассказать. Правда, все уже давно разбежались, так что если кто и позвонит в больничку, так это только Мортиша. Энид раскладывает всё по полочкам, объясняет всё от начала и до конца, и снова, на удивление, Мортиша только кивает.       — Я поняла. Я такого никогда не видела, но читала. — Прекрасно, значит, возможно, ей не придётся провести всю жизнь рядом с Аддамс. — Уэнсдей же сейчас здесь?       — Да.       — Тогда пойдём. — Мортиша не дожидается ответа, поднимается, направляясь куда-то вглубь дома. Энид послушно следует за ней, стараясь идти вровень с вышагивающей за матерью Уэнсдей.       Среди череды дверей Мортиша, практически не глядя, толкает одну из них, впуская в полутемную комнату с запахом ладана и громоздящимися друг на друга шкафами, целиком заполненными книгами. Посреди этого стоит небольшой стол с, кажется, доской Уиджа, и Энид невольно улыбается. Учитывая, что это Аддамсы, она рассчитывала как минимум на кровавую переписку с духа... с духом, Богом, а тут простая доска.       — Присаживайся. — Она коротко улыбается, указывая на одно из кресел рядом со столом. Энид проваливается в него практически полностью и едва достаёт плечами до кромки стола. Мортиша не проваливается. Она, кажется, становится ещё выше, хотя, наверное, всё-таки не кажется. Эффект отпускает, мысли начинают путаться. Это плохо.       — Исходя из того, что я услышала, вы с Уэнсдей как-то связаны, именно поэтому она пришла к тебе. И, учитывая, что она до сих пор здесь, значит, предмет вашей связи сейчас тоже здесь.       — У меня ничего не остал... — Энид запинается, трусливо бросая взгляд на застывшую рядом Уэнсдей. Пальцы сами тянутся к кулону на груди, едва касаясь пальцами прохладного стекла. Простая безделушка, небольшой бутылёк размером с две фаланги, с залитой эпоксидной смолой ромашкой. Это единственное, на что у Энид не поднялась рука, и единственное, что Энид носила, практически не снимая. Это был её личный крест.       Уэнсдей смотрела своим немигающим взором, словно даже через ткань видя кулон. Энид сжимает его крепче и криво ухмыляется. Кто бы знал, что это всё из-за её собственной слабости. Энид, ты такая, блядь, идиотка. Пальцы практически не слушаются, когда Энид расстёгивает цепочку, пытаясь снять его как можно аккуратнее.       — Интересно, все собаки хранят свои ошейники, — Энид бессильно сжимает кулаки.       Когда-то она так же снимала крестик, навсегда отрекаясь от прежнего бога. Когда-то Энид верила в доброго и всепрощающего. Это как стартер-пак у всех оборотней: клыки, когти, вой на луну и вера в Иисуса Христа. Это было нормально для неё. Она послушно зубрила Библию и знала каждого святого в лицо. Она ходила с родителями на воскресные мессы и исповедовалась в грехах.       И даже спустя года, сменив веру, она даже в угаре самой жёсткой пьянки могла процитировать Библию, едва её попроси. Только никому это не сдавалось, ровно как Энид. Она уже давно позабыла прежние молитвы и прежнего бога. Она уже давно не молилась ему.       Под Твою руку прибегаем, Святая Аддамс!       Не презри молений наших в скорбях наших,       но от всех опасностей избавляй нас всегда,       Дева бездушная и благословенная!       Владычица наша, Убийца наша, Предавшая нас!       Самой себе примири нас. Самой себе поручи нас. Самой себе отдай нас,       Шептала порой Энид, когда в очередной раз лежала где-то посреди чужой квартиры после очередного плохого прихода. Становилось легче, как в детстве после отмаливания мелкой лжи. Пропасть между этими грехами, конечно, подобна вселенскому разрыву, но Энид предпочитала думать, что это потому, что у неё такой Бог.       Добрый и всепрощающий Иисус прощал ей ложь.       Опасная и мстящая Уэнсдей прощала ей всё остальное.       — Это единственное. — Мортиша протянула ладонь, и Энид бережно положила на неё кулон.       — Хм, — она задумчиво его осмотрела, мягко перекатывая в руке. — Я не чувствую в нём ничего такого. Дайте мне пару минут.       Уэнсдей тяжело смотрит на неё. И Энид только откидывается в кресле, закрывая глаза. У неё нет сил оправдываться перед Аддамс. Ей хочется спать и желательно наконец избавиться от преследующего её не совсем святого духа. Но она не может избавиться от ощущения чужого холодного взгляда, продолжающего изучать её лицо.       — Что? — Она резко поднимается в кресле. — Что тебе нахуй надо?! — Энид практически выпадает из кресла, переваливаясь через подлокотник, лишь бы дотянуться до чёрных глаз и выдавить их к чертовой матери.       — Ты стала ещё слабее, — острая ухмылка режет по рёбрам, вырывая затравленный полувсхлип. Больно. Внезапно это слишком больно. Энид знала, что Аддамс — бесчувственная сука, но чтобы настолько. Руки снова начинают дрожать, и Энид падает обратно в кресло под внимательный взгляд Мортиши. Мерзкая дрожь снова пробивает всё тело. Энид бессильно впивается когтями в ручки кресла, закрывая глаза. Вдох, выдох. И попытаться сдержаться от позорного побега.       — Позволь мне твою руку.       В глазах Мортиши беспокойство. Она поджимает губы так же, как и Уэнсдей, и Энид криво скалится, протягивая дрожащую ладонь женщине. У неё тёплая живая кожа. У неё мягкие, нежные ладони. Энид старается сосредоточиться на этом. Энид пытается не чувствовать вскрывающий взгляд Уэнсдей. Потому что Аддамс продолжает препарировать её, кажется, определённо получая от этого собственное извращённое удовольствие.       — Понятно. Кулон — лишь связующая нить.       — В каком смысле? — безразлично доносится из-за спины.       — Да, в каком смысле? — Мортиша отпускает её руку, позволяя упасть обратно. Энид закутывается в куртку, внезапно ощущая сильный озноб. Ей срочно нужно закинуться, иначе она не выдержит.       — Первая новость хорошая: Уэнсдей не мертва. — Энид истерично хихикает. Внутренний голос подсказывает, что это ни хрена не хорошая новость. — Вторая — не очень. — Мортиша бросает на неё многозначительный взгляд, складывая руки в замок. — Её душа привязана к тебе. Полагаю, из-за проклятия.       — Прошло не настолько много времени, я несколько раз проверяла, — тихо шипит Уэнсдей, внезапно оказываясь около матери. — Скажи ей, что проклятие здесь ни при чём.       — Она говорит, что проклятие здесь ни при чём. — Истеричная улыбка становится только шире. Просто великолепно. Просто нахуй прекрасно. Эти новости определённо занимают топ один в сегодняшнем списке несомненно ужасных, прекрасных новостей.       — В любом случае кулон — лишь ваш способ связи. А значит, именно тебе придётся помочь найти тело Уэнсдей.       Энид не успевает ответить. Боль прошибает буквально всё тело, заставляя уткнуться лицом в колени. Из горла вырывается сиплый, сорванный вой. И кажется, десятки ножей, одновременно впиваются в спину. Её словно разрывают на части, пытаясь вместить что-то неправильное. Сначала отступает боль. Спустя пару минут невыносимой агонии Энид отпускает так же внезапно, как и началось. И внутри внезапно оседает что-то невыносимо холодное. Руки начинают двигаться сами по себе, пока Энид ошарашенно пытается осознать, почему она, блять, слышит собственный голос.       — Иначе никак? — Энид тянет рассмеяться. Но не выходит, тело её не слушается. Божественные откровения — это благость.       Так говорил отец. Божественные откровения достаются только самым преданным последователям. Бог вселяется в тело достойного, дабы нести Глас Божий до остальных. Это высшая похвала, которую только можно получить.       Божественные откровения Энид — это боль.       Уэнсдей спорит с матерью. Уэнсдей наверняка знала, что Энид испытала. Уэнсдей, ебать её, Аддамс сделала это ради себя. Как и всегда. Её божественные откровения — нихуя не высшая похвала. Это наказание. Личный ад Энид, в который она когда-то сама и прыгнула. И теперь несёт соответствующую кару. За то, что выбрала сама. Энид бессильно отпускает любые оправдания. Энид хочет вернуть всё как было. Энид хочет, чтобы её Бог, блять, любил её, как раньше. Энид закрывает глаза и отпускает любой контроль. Энид тонет в черноте собственного сознания, целиком и полностью отдаваясь Аддамс.       Как там говорилось в семейной клятве? Вверяю тело и душу. Вот теперь Энид понимает. Вот теперь Энид в полной мере осознаёт всё, что происходило. Она отдала всё, просто по привычке. Она отдала всё и верила, что Аддамс это сохранит. Маленькая глупая Энид. Ты всё так же, как и в детстве, стоишь на коленях и веришь, что тебе воздастся.       Маленькая наивная Энид. Ни один из Богов никогда не любил тебя. И никогда не желал спасти.       Маленькая доверчивая Энид. Теперь-то ты понимаешь всю суть Божественной души.       Погрузившись на дно ада в поисках, ты наконец обрела такое трепетное знание.       Боги потому и Боги, что им глубоко плевать на всех. И на тебя, глупый маленький волчонок, — в особенности.