Вечный покой даруй им, Господи

***

      Энид устало выдохнула. Вечернее небо наполнялось тягучим фиолетовым цветом, как свежий синяк, укрытое рваными серыми тучами. Хотелось курить и, может, пару шотов, но всё, что оставалось, — это полупустая баночка и последняя сигарета. Которая, вероятно, понадобится ей позже.       — Может, вы всё-таки поедете утром? Ты выглядишь усталой. — Как и последние пару лет. Это ей ещё ни разу не мешало.       — Нужно решить это как можно скорее, — рука сама тянется к тёмной пряди. Энид начинает накручивать её на палец скорее по старой дурацкой привычке, но тут же бросает это и прячет руки в карманы куртки. Теперь это кажется слишком невинным, практически детским жестом. Порок, засевший в самой её сути, опошляет это. Как и многие её привычки из того возраста.       — Это пройдёт, — тихо произносит Мортиша, — когда Уэнсдей вернётся.       Вернётся. Это звучит так странно. Уэнсдей и не исчезала. Она всегда была слишком близко. Теперь это просто видно. Тошнота начинает возвращаться.       — Держи, — женщина протягивает ей бумажный пакет, который Энид не заметила, — ты сильно похудела. Надеюсь, тебе всё ещё нравится моя готовка.       — Спасибо, — Энид слабо улыбается, принимая пакет. Пахнет специями, чем-то пряно-острым и розами. Всегда этими проклятыми розами, без бутонов. Тонкими зелёными палочками с острыми шипами. Как всё, что окружало её последние годы, — лишь признаками, без явной формы. Но это не делало всё лучше.       Мортиша поднимает руку и проводит по воздуху рядом с правым плечом. Энид чувствует мягкое давление, даже без прикосновения. Женщина рвано выдыхает и касается её щеки — оставшейся половины её лица — нежно, аккуратно, так, как никогда не касалась её мать. От этого движения Энид дрожит всем нутром; единственная допущенная слеза мягко касается ресниц и исчезает.       — Она... была неправа во многом. Но я не тот, кого она будет слушать.       Энид это знает. И сил злиться у неё не осталось. Служение — это тяжкое, безустанное дело.

***

      Дорога выплывает из предутреннего тумана. Медленно. Слишком медленно. Руки дрожат — приходится вцепляться в руль до побелевших пальцев. Зевота. Глубокая, до хруста в челюсти. Не сдержать. Челюсть уже болит. Кожа натягивается на пальцах — кажется, сейчас порвётся на лоскутки. Остаётся только руль. Только держаться. Холодный жар окутывает плечи. Ей нужна остановка. И, словно оставшееся ей последнее божественное чудо, вдали показывается заправка.       Энид слишком резко даёт вправо; её дёргает в сторону. Машина дребезжит, но послушно совершает абсурдный манёвр и тормозит на остановке, перед заправкой. Она выскакивает из машины. Уэнсдей ей что-то говорит вслед, но Энид богохульственно игнорирует.       Руки сами нащупывают баночку. Осталась ещё одна или две дозы, если Энид будет сдержанна и последовательна. Но она очень давно не пользуется такими бесполезными качествами.       Кассир в магазине выглядит настолько безразличным, насколько вообще позволяет человеческая мимика. Он неспешно пробивает ей воду и стакан кофе. Неспешно принимает мятую двадцатку. Неспешно отсчитывает сдачу.       Энид вертит в кармане баночку, и к тому моменту, как готова наорать на парня, он отдаёт сдачу. Энид вылетает из магазина и едва успевает добраться до машины, прежде чем таблетки оказываются на языке. Холодная вода кажется секундным облегчением. Но это проходит, и остаётся только пустая бутылка и тёплый стакан.       Уэнсдей всё ещё сидит в машине. Она туда не хочет, ей не хочется слушать её. И, может, позже она будет отмаливать свои грехи — сейчас Энид хочет покоя.       Она откидывает задний борт пикапа и забирается на холодный металл, распластавшись на спине. Глаза сами закрываются, но сна нет. Стакан греет ладонь слабо, но ощутимо. Это держит в сознании.       Энид не знает, сколько прошло времени. Из транса ожидания её вырывает голос Уэнсдей.       — Ты убиваешь себя.       — Не в первый раз.       Глаза открываются с трудом. Энид приходится сосредоточиться на этом действии.       — И стоит ли оно того? Разве тебе нравится такая петля на шее?       — Не суди, да не судима будешь. Ты всё равно не поймёшь. — Она улыбается, совсем слабо, для этого приходится закрыть глаза.       — Я часть тебя. Теперь... — Уэнсдей вздыхает, едва слышно, но достаточно ощутимо. — Я чувствую всё, что с тобой происходит. По крайней мере, на телесном уровне. — Ты хоть представляешь, как это отвратительно?       Энид замирает, ладонь чуть сильнее сжимает стакан, кофе теплыми каплями чертит линии на руке.       — Жалеть — ниже тебя, Уэнсдей.       — Это не жалость. Это понимание.       По-ни-ма-ни-е. Энид повторяет это слово по слогам несколько раз. Болит где-то внутри. Остро жжёт нежную стену ненависти и доводит до какого-то немого исступления. Стакан тихо шуршит, сдаваясь. Остатки кофе расплёскиваются вокруг. Но сил разжать руку нет.

***

      К тому моменту, как она приходит в себя, заря уже занялась, и небо ярко-рыжее, словно вдали стоит огненная стена. Она тяжело поднимается, и тело снова ощущается своим. Уэнсдей сидит на откинутом борте, к ней спиной.       — Через час приедем. Ты переезжала?       — Нет. Ты бы всё равно не пришла. Сначала заедем к тебе. Ты не спала всю ночь. — Уэнсдей произносит это тихо, чуть поворачивает голову к ней, приоткрывая рот, чтобы сказать ещё что-то, но замолкает. Возможно, к счастью. Энид не хочет думать о словах, которые могли бы быть произнесены. Уэнсдей просто спрыгивает на бетон и идёт к кабине. Энид лишь послушно следует за ней — впереди лежит ещё долгий путь.       Когда они приезжают, солнце уже мягко греет асфальт. Как только Энид останавливается перед домом, напряжение начинает спадать. Её кости словно наливаются свинцом. Она замирает в том же положении, опустив руки на колени, в полудвижении к ремню. Вдох. Выдох. Она ощущает воздух, проходящий через её лёгкие, и нервно улыбается. Это кажется слишком живым. Ненормально живым. Словно что-то, лежащее на плечах всё это время, наконец потихоньку спадает. Это опасное чувство. Это значит, что шпага ломается. Без этого стержня Энид не протянет долго.       Взгляд сам находит Уэнсдей. Сейчас кажется, что она стала чуть чётче. Теперь сложно разглядеть что-то сквозь неё, словно её обклеили матовой плёнкой. Если прищуриться, то сквозь ресницы она кажется практически реальной. Рука неловко дёргается, потянувшись в чужую сторону, но Энид быстро останавливает её и заставляет себя просто отстегнуть ремень.       — Чем быстрее ты отдохнёшь, тем быстрее мы вернёмся к решению проблемы. — Уэнсдей коротко посмотрела на Энид и прошла сквозь дверь, явно не собираясь ждать дольше.       — Это твоё решение ждало пять лет, подождёт ещё, — ворчит Энид и тяжело вылезает из машины.       — С чего ты взяла, что я попала в эту передрягу пять лет назад?       — Прошу прощения? — Энид нелепо замирает на полушаге, Уэнсдей поворачивается к ней, приподняв бровь.       — Зачем ты... Ты же не думала, что я все пять лет таскалась за тобой? — Уэнсдей замолкает и чересчур внимательно смотрит на Энид.       — Ты... — Энид мотает головой и срывается с места торопливым шагом.       Если Уэнсдей не была пять лет в коме. Если не исчезала. Значит, всё это время она просто жила. Шаги становятся чуть громче. Дыхание тяжелее. Энид кажется, что ещё немного — и она обратится. Внезапная горячая ярость жгла горло. Почему ей вообще не плевать на это? Она многое испытывала по отношению к Аддамс за эти годы, но такой первобытной ярости — ещё ни разу. Дверь жалобно трещит от приложенной для её закрытия силы. Всё тело вибрирует от сдерживаемой злости. Энид врывается в свою гостиную и на секунду замирает. Глаза ищут хоть что-то, пока она пытается лихорадочно соображать. Пазл не складывается — на каком-то глубинном уровне. Нелогично. Неправильно. Больно.       Стол хрустит и ломается под несколькими тяжёлыми ударами. Рёбра ладоней начинает жечь от ударов. Этого мало. Энид затравленно всхлипывает и пинает полупустой книжный шкаф, пробивая дыру в тонких досках. Потом ещё. И ещё. И только когда шкаф подгибается, от отсутствия опоры, и падает, Энид отпускает.       Она бессильно падает на диван, кутаясь в плед. Хочется сжаться в комок и никогда не вставать. Поэтому она зарывается носом в тонкий прокуренный плед и закрывает уши. Это всё вытягивает из неё последние силы.       Ей наконец не снятся сны.       Уэнсдей сидит на подоконнике, когда Энид просыпается. Она не двигается, так и оставаясь на боку, лишь смотрит на хрупкую фигуру в солнечном свете. Аддамс, кажется, думает. Она всегда так делала. Прикрывала глаза, словно в полудрёме, и замирала, только тонкие пальцы едва двигались, словно по струнам. Энид недолго за этим наблюдает, не двигаясь. Замирая, словно на охоте. Но что-то мелькает за окном и сбивает Уэнсдей. Она недовольно сжимает губы и снова возвращается к привычному виду — отстранённой холодности.       — Сколько я спала?       — Пять часов сорок две минуты. Могу ещё секунды уточнить? — Девушка поворачивает к ней голову. — Нам пора. С меня хватит ожидания.

***

      Небольшой одноэтажный дом на окраине района выглядел заброшенным. Не так, как выглядят дома, у которых нет хозяина и они разваливаются под давлением времени. Скорее как правильно выверенная заброшенность, достаточная, чтобы создать иллюзию. Желтоватый, немного плешивый газон, неубранная дорожка, к краям которой подбирается трава, окна, задёрнутые шторами, несколько рекламных листовок, неловко торчащих из почтового ящика.       — Какова вероятность, что запасного ключа ты поблизости не держишь?       — Не держу. — Энид тяжело выдыхает, оглядываясь. Влезать в дом бывшей посреди дня было бы неприлично и преступно, даже если учитывать нахождение здесь хозяйки.       — Не смотри на окна. — Уэнсдей подходит к углу дома. — Сзади есть дверь в подвал, там кодовый замок.       — Это скучно, — Энид коротко улыбается, следуя за Уэнсдей.       — Вандалка, — бросает та и указывает на подвальную дверь.       — Раньше тебе нравилось такое.       — Думай как хочешь. Код: двадцать три, одиннадцать, два, два.       Энид хмыкает и присаживается, чтобы ввести код. На последнем обороте замка она замирает. Ноябрь. Промозглый и мрачный ноябрь. С опадающими рыжими листьями, убийствами, ужасами, хайдами, заговорами и чёрными глазами. Первый день их встречи. И последний день покоя в жизни Энид.       Почему? Из всех несвязных наборов цифр, из всех знаменательных дней, из всех десяти тысяч вариантов кодов — именно этот. Замок щёлкает, Уэнсдей проходит сквозь двери, говоря ей что-то, но Энид не слышит. Внутри, где-то между пустотой и тяжестью, снова шевелится что-то. Это что-то тёплое, практически неощутимое, но оно есть. Голова Уэнсдей снова показывается над закрытой дверью: — И чего ты ждёшь?       — Ничего, — бормочет Энид и открывает дверь.       Совершенно ничего. Но страшное чувство, потерянное за годы, спрятанное и скрытое от собственного взгляда, снова оживает.

Святая, прости меня, недостойную, прими покаяние и даруй Надежду.

      Слова срываются прежде, чем Энид успевает подумать о них. Надежда. Это опасно. Это больно. Но она здесь. И Энид уже ничего с этим не сделать. Она обратилась к ней. И теперь остаётся лишь надеяться, что её услышат.

***

      Внутри влажный затхлый запах, нагромождение коробок и чего-то под простынями. Она протискивается вслед за мутным силуэтом и старается не дышать пыльным воздухом. У лестницы она решается сделать чуть более глубокий вдох, но тут же жалеет. Она чихает и недовольно морщится.       — Пойдём отсюда, — Энид бормочет, обгоняя остановившуюся Уэнсдей.       — Будь здорова, — тихо доносится из-за спины.       — Спасибо, — шепчет Энид и поводит плечом от внезапной неловкости.       Дверь из подвала открывается не сразу. Приходится несколько раз приложиться плечом, прежде чем замок поддаётся.В доме пыли меньше. Только темно. Энид приоткрывает шторы и оглядывается. Массивный стол в углу, рядом с пробковой доской, увешанной фото, документами, вырезками и короткими записками. Уэнсдей подходит к столу и проводит рукой над машинкой. Нежно, словно приветствуя. Там же рядом лежат стопки бумаг и папок. В остальном здесь больше ничего. Диван в другом углу, небольшая кухня за дверным проёмом.       — Здесь, в шуфлядке, должна лежать моя записная книжка. Вроде там должны быть все записи.       Энид внезапно хихикает и не сдерживает улыбку: — Конечно, миледи, сия слуга немедленно изымет ваши записи из шуфлядки.       Уэнсдей недовольно выдыхает, но на секунду её взгляд словно теплеет. Хотя, может, так отражается солнце.       В выдвижном ящике находятся записи, несколько папок и пара жутко старых книг, но записной книжки там нет. Энид рассматривает несколько старых фото, выпавших из папки. На них измученные люди. Даже в чёрно-белом цвете они выглядят так, словно только что вылезли из могил.       — Что это? — Уэнсдей бросает на фото короткий взгляд и морщится.       — Ничего, просто часть дела. Она там?       — Нет. Она может быть где-нибудь ещё? — Уэнсдей прикрывает глаза и тяжело выдыхает сквозь зубы.       — Подожди здесь, я поищу. Ни к чему тебе тут шляться.       Она уходит. Энид только устало хмыкает. Снова оглядывается и почему-то ощущает тоскливую ностальгию. Раньше здесь было больше... больше всего — мебели, книг, света, порядка. А ещё они. От той наивной Энид не осталось практически ничего. И теперь это был пустой, чужой дом. Папка опасно наклонилась в ослабевшей ладони. Она встряхнулась и открыла папку. Всё что угодно, лишь бы не смотреть на тени прошлого. Старые архивные записи, кипы вырезок, списки с исчёрканными именами. Энид улавливает лишь суть. Что-то про якорь, ритуал и проводников. Кажется, проводников — кто бы это ни был — Уэнсдей так и не нашла.       Один из листов привлекает её внимание больше. Кажется, это письмо. По крайней мере, гербовую бумагу Аддамсы используют только для них.       «Ты не поймёшь. Но иначе я не смогу тебе помочь. Пока я далеко, ещё есть шанс. Я найду способ уничтожить это, и смерть до тебя не доберётся».       Всё остальное остаётся перечёркнутым и смазанным. Энид смотрит на это письмо несколько долгих мучительных секунд, прежде чем сжать. Она не дура. Она знает достаточно мыльных мелодрам. И она знает, что это ей. Это писала Уэнсдей. Писала ей. И, блять, не отправила. Даже эта несчастная бумажка была бы лучше.       — Сука... — зло шипит Энид и пытается снова начать дышать. Воздуха катастрофически не хватает. Папка падает из рук, и Энид падает следом. На колени, как подбитый зверь. Боль не метафорическая. Она реальная. От выступивших когтей, вонзившихся в ладонь. — Сука... — Энид хватает лишь на короткое подвывание между судорожными вдохами.       — Энид! — Голос Уэнсдей доносится едва слышно, сквозь шум паники. — Ответь мне!       — Ебаная мразь... — хрипит Энид, и это всё, на что её хватает. Тело предаёт её, она падает на руки, когти прорезают ладонь. Полупрозрачный силуэт маячит перед глазами. Энид закидывает голову и смотрит на Уэнсдей. Она в ужасе.       — Ха... — протяжно выдыхает Энид, снова опуская голову. И наконец смеётся, всё ещё захлёбываясь воздухом.       — Я, что, блять, в Санта-Барбаре?! — Она кричит, упираясь лбом в пол. — Я, что, блять, недостойна, по-твоему?! — Приходится приложить всю оставшуюся силу, чтобы откинуться назад. И снова она на коленях. И снова Уэнсдей смотрит на неё. Будь у Аддамс тело, она бы вцепилась в неё. Она бы молилась как безумная. Она бы просила хоть чего-то. Хоть чего-то, кроме этого письма и осознания. Острого, горького, убивающего.       — Чего? О чём ты? — Она выглядит практически невинно. Словно агнец. Она ещё не поняла, но уже догадывается.       — Я просто хочу понять... — Она протягивает ей руку, в окровавленной ладони письмо. — Я, по-твоему, недостойна хотя бы письма?       — Ты... Никогда. И никогда не будешь.       От такого нет боли. Нет отчаяния. Нет печали. Просто пустота. Шпага, вогнанная годы назад, звенит в ушах, ломаясь. Энид безвольно опадает. Кровавая бумажка лежит между ними. Уэнсдей что-то ещё говорит, но Энид не слышит.       — Делай что хочешь. Только избавь меня от себя.       Это её последняя просьба к Богу. Больше Энид просто не выдержит.