Заветное желание

Рен не осознавал, насколько сильно соскучился по дому, пока не очутился в объятиях мамы на вокзале Кингс-Кросс. Женщина ласково гладила его по волосам, что-то быстро говорила, а мальчик всё никак не мог надышаться её запахом — сладковатые духи, домашняя выпечка и едва уловимая лимонная цедра. Уже дома он так же долго обнимался с Петуньей, а потом и с вернувшимся с работы отцом. Всё-таки несколько месяцев вдали от дома — самое настоящее испытание для одиннадцатилетнего ребёнка. Особенно если этот дом — не просто место, где ты спишь, а целый мир из знакомых голосов, скрипа половиц, запаха маминого ужина и вечно запотевающих зимой окон. Рен давно начал ощущать себя на свой физический возраст, поэтому и сам не стал исключением. На протяжении всех каникул он решил проводить с родными как можно больше времени, не представляя, насколько тяжело будет вновь их покинуть. На следующий день после приезда близнецы отправились гулять по району. Просто так, без особой цели. Им обоим хотелось ещё раз пройтись по знакомым улицам, убедиться, что Коукворт никуда не делся и всё ещё ждёт их таким, каким они его оставили в сентябре. Они шли мимо рядов кирпичных домов, мимо маленькой булочной, откуда пахло тёплым хлебом и корицей, мимо мясной лавки с выцветшей вывеской, мимо газетного киоска, где на витрине рядом с журналами красовались рождественские открытки, леденцы в жестяных банках и дешёвые хлопушки. В витрине магазина бытовой техники стояли телевизоры, по которым беззвучно шёл какой-то праздничный концерт, а рядом красовалась табличка с рекламой цветного вещания, словно это было чудо не хуже магии. Лили шагала вприпрыжку, то и дело поправляя шарф, а Рен больше смотрел по сторонам. За последние месяцы он успел привыкнуть к каменным коридорам Хогвартса, движущимся лестницам, доспехам и говорящим портретам. На этом фоне Коукворт казался одновременно проще и роднее. Здесь не было волшебства в привычном смысле, но была другая магия — старая, бытовая, тихая. Скрип калитки. Жёлтый свет в окнах. Запах жареного бекона из кухни соседей. Шерстяные варежки, которые кололись, если намокали от снега. Голос почтальона на углу. Пятна копоти на кирпичной кладке. Дым от фабрик, который впитывался в одежду так прочно, что казалось, будто им пахнет весь город. Они свернули к парку — небольшому, с голыми деревьями, обледеневшими скамейками и тонкой коркой льда на пруду. Летом здесь было шумно и зелено, а зимой парк казался почти пустым. Лишь где-то вдалеке возились дети, пытаясь слепить снеговика из липкого серого снега. По дорожкам стелился туман, отчего фонари выглядели размытыми золотистыми пятнами. — Как думаешь, если рассказать маме, что в Хогвартсе есть движущиеся лестницы, она поверит? — спросила Лили, пнув носком сапога снежный комок. — После письма про призрака, который ведёт историю магии, её уже сложно чем-то удивить, — хмыкнул Рен. — А если рассказать про доспехи? — А если про то, что ты чуть не опоздала на завтрак, потому что полчаса искала нужную лестницу? — Я не опаздывала! — возмутилась девочка. — Я исследовала замок. Рен фыркнул. Лили показала ему язык и первой побежала дальше по дорожке, оставляя на тонком слое снега цепочку следов. В один из дней мама отправила близнецов на почту и заодно в магазин. Почтовое отделение находилось в паре кварталов от дома, рядом с аптекой и маленьким магазинчиком тканей, где продавались пуговицы, нитки и шерсть для вязания. Снаружи оно выглядело так же, как и прежде: красный почтовый ящик у входа, стеклянная дверь, немного облупившаяся краска на раме и объявление о рождественских часах работы. Пока Лили выбирала открытки для дальних родственников и рассматривала марки, Рен стоял чуть в стороне, сунув руки в карманы пальто, и наблюдал за людьми. За пожилой женщиной в клетчатом пальто, которая отправляла посылку сыну в Лидс. За мужчиной с рабочими руками, покупавшим табак и рождественские марки. За девочкой лет семи, прижимавшей к груди коробку с печеньем. Всё это было таким обычным, земным, простым — и именно поэтому цепляло. Из почты они пошли в магазин. Не в супермаркет — в Коукворте таких ещё не было, — а в привычную лавку, где продавалось всё понемногу: чай, сахар, консервированный горошек, мука, печенье, свечи, мыло, апельсины к празднику и жестяные банки с какао. У дверей звякнул колокольчик. Внутри пахло картоном, специями и чем-то сладким. Мама велела купить ещё сливок, яйца и немного цукатов для пудинга, а заодно позволила близнецам выбрать по маленькому рождественскому угощению. Лили взяла карамельки, а Рен — шоколадный батончик, хотя в Хогвартсе после шоколадных лягушек это уже казалось почти смешным. На обратном пути они встретили Петунию. Та шла от автобусной остановки, держа в руках аккуратный бумажный пакет и стараясь не поскользнуться на подмёрзшей мостовой. На ней было новое пальто — светло-бежевое, с широким воротником, — и вязаный берет, который удивительно ей шёл. Увидев близнецов, она сперва вскинула подбородок с таким видом, будто собиралась пройти мимо, но уже через секунду не выдержала и улыбнулась. — Вы что, скупили половину магазина? — спросила она, глядя на пакеты в руках Рена. — Нет, только всё самое жизненно необходимое, — важно ответил он. — Сливки, яйца и стратегический запас шоколада. — То есть шоколад всё-таки важнее яиц? — Безусловно. Петуния закатила глаза, но уголки её губ дрогнули. Лили быстро убежала вперёд, заметив у соседнего дома знакомую девочку, и Рен с Петунией на несколько минут остались вдвоём. Они медленно пошли следом. — Твой… ухажёр, — наконец сказал Рен, чуть понизив голос. — Он правда тебе нравится? Петуния резко вскинула голову. — Мама тебе написала? — Лили прочитала вслух половину письма прямо за завтраком в Большом зале, — честно признался Рен. — Так что да, я в курсе. Петуния закрыла лицо ладонью. — Боже, какой кошмар. — Значит, нравится? Она помедлила, а потом пожала плечами, делая вид, что вопрос не имеет особого значения. — Не знаю. Он милый. И смешной. И не ведёт себя так, будто я обязана падать в обморок от счастья только потому, что он обратил на меня внимание. — Уже неплохо. И кто он? Петуния тихо фыркнула и отвела взгляд. — Да никто особенный. Мальчик из школы. — Ага. Конечно. Поэтому у тебя такое лицо, будто ты сейчас или улыбнёшься, или отвесишь мне хорошенький подзатыльник. — Рен! Он довольно ухмыльнулся, а потом вдруг поймал себя на том, что просто рад идти рядом с ней по зимней улице, слушать её возмущённый голос и видеть, как она смешно морщит нос. В книгах, в обрывках канона, в его тревожных мыслях о будущем Петуния часто превращалась в набор неприятных черт, в функцию, в сюжетный элемент. Но сейчас рядом с ним шла просто его сестра — живая, смешливая, немного вредная, в новом пальто и с румянцем на щеках от холода. — Он хотя бы не дурак? — серьёзно спросил Рен. Петуния на секунду опешила, а потом неожиданно мягко улыбнулась. — Нет, не дурак. И не смей строить из себя моего старшего брата. Ты младше. — Всего на три года. — И всё равно младше. — Но мудрее. — Не смеши меня. И всё же после этих слов она вдруг взяла его под руку — всего на несколько секунд, пока они переходили обледеневший участок дороги, — и Рен почему-то запомнил это движение особенно отчётливо.

***

Дом Эвансов в Коукворте к Рождеству всегда менялся. На каминной полке выстраивались поздравительные открытки — одни покупные, с золотым тиснением и заснеженными церквушками, другие совсем простенькие, подписанные соседями от руки. В дверных проёмах висели бумажные гирлянды, которые близнецы ещё в прошлом году клеили вместе с мамой, а на окнах поблёскивали вырезанные из фольги звёзды. Папа принёс с чердака коробку со старыми ёлочными игрушками — стеклянными шарами, тонкими сосульками и парой совсем облезлых фигурок, которые мама всё равно каждый год отказывалась выбрасывать. За день до Рождества к ним приехали родственники: родители мамы и сестра папы, тётя Вероника, со своими детьми — тринадцатилетним Карлом и восьмилетним Саймоном. В доме Эвансов ещё никогда не было так оживлённо. Сырым зимним воздухом тянуло каждый раз, когда открывалась входная дверь, в прихожей громоздилась гора пальто, шарфов и шапок, а у батареи выстроились в ряд мокрые ботинки. Взрослые устроились в гостиной: дедушка Стюарт с бокалом подогретого вина, бабушка Клаудия с вязанием на коленях, папа и тётя Вероника спорили о какой-то ерунде, а мама то и дело исчезала на кухне и возвращалась с подносом чая, пирожков или печенья из жестяной коробки. Дети же почти весь день провели во дворе, играя в снегу. Снег в их родном городе редко лежал красивыми сугробами, как на рождественских открытках, — чаще это была влажная сероватая каша, быстро налипавшая на сапоги и варежки. Но это никого не смущало. Карл, как старший, командовал строительством снежной крепости, Саймон всё время пытался жульничать, Лили визжала каждый раз, когда ей попадал снег за шиворот, а Петунья сначала заявила, что «слишком взрослая для этого», но в итоге сама первой запустила в брата снежком. В целях экономии спальных мест всё младшее поколение разместили в одной комнате. Решено было устроить на полу огромный шалаш из матрасов, подушек и тяжёлых шерстяных одеял. Конечно же, просто лечь спать было неинтересно, поэтому ребята начали рассказывать друг другу истории, выдумывая их на ходу. Рен так и не понял, в какой момент это переросло в очередную игру, где каждый новый рассказчик должен был продолжить историю предыдущего, но сделать её ещё страшнее или смешнее. Взрослые смогли угомонить их только с третьей попытки. Засыпая под шёпот кузенов, шорох одеял и далёкий гул голосов из гостиной, Рен поймал себя на мысли, что уже давно не чувствовал себя настолько счастливым. А утром наступило Рождество. Проснувшись довольно рано и наскоро позавтракав тостами с маслом и джемом, дети отправились разносить поздравительные открытки соседям. Изначально планировалось, что после этого они должны будут тихо играть в гостиной, не мешая взрослым, но по дороге домой завязалась нешуточная снежная битва. В итоге на пороге они появились только спустя три часа — насквозь мокрые, раскрасневшиеся, с заледеневшими пальцами и до одури счастливые. Взрослые только сокрушённо покачали головами на поведение своих чад и отправили всех переодеваться в сухую одежду, а потом — греться у камина с горячим чаем и печеньем. В гостиной дети наткнулись на дедушку Стюарта, который уже успел оккупировать лучший угол дивана и теперь предложил сыграть в настольную игру. На маленьком телевизоре в углу что-то тихо бормотал диктор, но никто толком не слушал — слишком шумно было в комнате. Так прошли ещё несколько часов. К вечеру весь дом пропитался праздничными запахами. Мама и тётя Вероника с самого утра хлопотали на кухне, и теперь стол буквально ломился от количества блюд. В центре гордо возвышалась фаршированная индейка, политая густым соусом, вокруг неё теснились блюда с жареным картофелем, тушёными овощами, пастернаком, морковью в медовой глазури и обязательной брюссельской капустой, к которой дети дружно относились с подозрением. На отдельной тарелке лежали маленькие румяные сосиски, завёрнутые в бекон, а рядом стояла соусница с подливкой. Но сильнее всего внимание младших, конечно, притягивал рождественский пудинг и тарелка с минс пай, от одного вида которых у Рена начинало урчать в животе. Мальчик перевёл взгляд на свою тарелку, где уже лежала рождественская хлопушка. Интересно, что ему попадётся на этот раз? Бумажная корона? Дурацкая шутка? Или очередная бесполезная игрушка, которая сломается через пять минут? После ужина, наевшись до отвала, вся семья переместилась в гостиную, где наконец настало время подарков. В центре комнаты стояла пышная ель, опутанная спиралью разноцветных фонариков. Огонь в камине потрескивал так уютно, что даже взрослые постепенно перестали делать вид, будто сидят «всего на минутку», и окончательно устроились в креслах. На ковре быстро выросла гора обёрточной бумаги, лент и раскрытых коробок. Саймон вопил от восторга, Карл старательно изображал взрослую сдержанность, но тоже сиял, Лили немедленно принялась примерять всё подряд, а Петунья несколько раз демонстративно уточнила, что её подарок «совсем не детский». В какой-то момент папа достал гитару и начал наигрывать рождественские песни. Кто-то подпевал, кто-то сбивался, кто-то просто смеялся. Рену это чем-то напомнило его первый ужин в Хогвартсе, когда весь зал пытался исполнять школьный гимн каждый на свой лад. От песен перешли к смешным историям из жизни, потом к просмотру старых семейных фотоальбомов, а закончился вечер театром теней от тёти Вероники, которую восхищённая публика щедро вознаградила аплодисментами. За окном давно стемнело, и сонных детей отправили спать. Уставшая за день ребятня отрубилась почти мгновенно, стоило их головам коснуться подушек. Один лишь Рен продолжал ворочаться с боку на бок. Сна не было ни в одном глазу. Сначала он честно пытался лежать смирно, чтобы не разбудить остальных, потом долго рассматривал едва различимые в темноте очертания самодельного шалаша, а в какой-то момент окончательно сдался. Осторожно выбравшись из-под тяжёлого одеяла, мальчик нащупал ногами пол и тихо вышел из комнаты. Возможно, кружка тёплого молока или хотя бы пара печений с кухни помогут ему уснуть. В доме стояла особая рождественская тишина — не полная, а живая, наполненная мелочами. Где-то в трубах едва слышно шумела вода, за стеной посапывал во сне кто-то из взрослых, а снизу доносилось редкое потрескивание догорающих в камине поленьев. На лестнице было прохладно. Днём дом казался переполненным людьми, голосами и светом, но теперь, когда все разошлись по комнатам, он снова стал просто домом Эвансов — старым, уютным, немного тесным, со скрипучими ступеньками и полами, которые знали о каждом твоём шаге больше, чем хотелось бы. Зябко поджимая пальцы на ногах, Рен начал спускаться вниз, придерживаясь рукой за перила. Он уже почти добрался до первого этажа, когда заметил в полумраке гостиной силуэт. У камина кто-то сидел. Мальчик замер. Приглядевшись, он понял, что это бабушка Клаудия. Женщина сидела в кресле, укрыв ноги пледом, и задумчиво смотрела в огонь. От камина по комнате расходился мягкий янтарный свет, из-за которого всё вокруг казалось немного нереальным: поблёскивающие стеклянные шары на ёлке, смятые клочки подарочной бумаги под диваном, забытая кем-то бумажная корона на подлокотнике кресла. А прямо на коленях у бабушки, уютно распушившись, восседала Редиска. Рен похолодел. Они с Лили специально оставили сову в Хогвартсе. Не хватало ещё объяснять родственникам, почему у них в доме живёт не кошка и не канарейка, а огромная ушастая сова, которая носит письма из волшебной школы. Словно в ответ на его мысли откуда-то потянуло ледяным воздухом. Рен быстро скользнул взглядом по гостиной и заметил, что одно из окон приоткрыто. Тяжёлая штора едва заметно колыхалась от ночного ветра. Он осторожно сделал шаг назад, уже собираясь вернуться наверх и разбудить родителей, но под ногой предательски скрипнула половица. Бабушка тут же подняла голову. — Рен, мальчик мой, это ты? — её голос прозвучал тихо, чуть хрипло, но совершенно спокойно, будто она вовсе не удивилась увидеть внука посреди ночи. — Да, бабушка, — осторожно отозвался он. — Будь добр, подойди ко мне. Тяжело вздохнув, Рен подошёл ближе, лихорадочно пытаясь придумать хоть какое-нибудь внятное объяснение присутствию совы. Увидев хозяина, Редиска довольно заухала и повернула голову так, словно тоже ждала, что он сейчас выкрутится из ситуации. — Настоящая красавица, — с улыбкой сказала Клаудия, поглаживая сову по перьям. — И очень верная. Прилетела совсем недавно, принесла вам с Лили письма. Но мне отдавать не захотела. Рен нервно сглотнул. — Бабушка, это… я могу объяснить… — Не сомневаюсь, что можешь, — мягко перебила она, не сводя взгляда с огня. — Только, боюсь, мне твоё объяснение уже не особенно нужно. Рен настороженно замолчал. Некоторое время в комнате слышалось лишь потрескивание поленьев да сонное посвистывание Редиски. Потом бабушка осторожно поправила сползший с колен плед и неожиданно сказала: — Хочешь, я открою тебе одну тайну? Мальчик медленно кивнул. — Моя прабабушка была волшебницей. Самой настоящей. Она умела творить вещи, которые тогда казались мне чудесами. Зажигала огонь без спичек, заставляла шитьё само укладываться в корзину, а однажды — я это до сих пор помню — починила любимую фарфоровую чашку одним прикосновением палочки. И да, — уголки губ старушки дрогнули, — у неё тоже была сова. Рен замер, стараясь ничем не выдать своего удивления. — К сожалению, в нашей семье её дар больше ни в ком не проявился, — продолжила Клаудия. — По крайней мере, я так думала много лет. Когда прабабушка умерла, я была совсем маленькой и потом почти перестала об этом вспоминать. Взрослые вообще умеют убеждать себя, что чудес не существует, если так проще жить. А потом родились вы с Лили. Она наконец повернулась к внуку и внимательно посмотрела на него. Не строго, не испытующе — скорее так, будто давно сложила все кусочки мозаики и теперь просто ждала, когда он сам это поймёт. — Вы оба очень похожи на неё, — тихо сказала бабушка. — Особенно глазами. Я, наверное, уже тогда что-то почувствовала. А потом начались странности. Сначала мелкие. У Лили сам собой распустился узел на платье, которое она не могла развязать. У тебя однажды взлетели со стола карандаши, когда ты рассердился на задачник. Я всё это видела, Рен. Просто не стала задавать лишних вопросов. Рен молчал. На уроках маговедения им рассказывали, что многие маглорождённые волшебники происходят из семей, где когда-то уже была магия, просто она словно засыпает на несколько поколений. Но услышать такое от собственной бабушки было всё равно странно. Словно кусочек пазла, о существовании которого ты даже не догадывался, вдруг сам лёг на место. — Ты не сердишься? — осторожно спросил он. Клаудия удивлённо вскинула брови. — На что именно, дорогой? На то, что у меня волшебные внуки? — она тихо хмыкнула. — Рен, мне уже поздно бояться чудес. Я слишком стара для этого. К тому же, если уж на то пошло, я всегда считала, что в нашей семье вас двоих послали в качестве компенсации за характер Петунии. Мальчик не удержался и фыркнул. — Вот и хорошо, — удовлетворённо кивнула бабушка, будто только этого и добивалась. — Значит, всё не так страшно. Она осторожно приподняла Редиску и пересадила сову на руку Рену. Птица тут же довольно переступила лапами, распушив перья. — Письма тоже забирай. И окно потом закрой, а то к утру мы все тут превратимся в сосульки. Старушка медленно поднялась с кресла. В свете камина её лицо казалось совсем уставшим, но удивительно мягким. Она наклонилась и поцеловала внука в лоб. — Счастливого Рождества, мой мальчик. И не засиживайся слишком долго. Даже волшебникам иногда полезно спать. Последние слова прозвучали почти заговорщически. Бабушка подмигнула ему и неторопливо вышла из гостиной, оставив Рена посреди комнаты с совой на руке и гулко колотящимся сердцем. Вот это поворот. Мальчик ещё несколько секунд смотрел ей вслед, пытаясь уложить в голове услышанное. Значит, Лили и он не просто случайность. Не ошибка в системе. Не каприз судьбы. Магия уже была в их семье — давно, почти стёртая временем, спрятанная где-то в ветках родословной, о которой никто не вспоминал всерьёз. Редиска недовольно зашевелилась у него на руке и выразительно приподняла лапу с привязанными конвертами. — Да-да, я вижу, — пробормотал Рен, отвязывая письмо. — Полетишь обратно в Хогвартс? Сова наградила его оскорблённым взглядом. — У нас полный дом маглов. Тебя не должны заметить. Как тебе идея немного пожить на крыше? Редиска щёлкнула клювом так, будто лично оскорбилась подобным предложением, но всё же позволила усадить себя на спинку кресла. Рен закрыл окно, поёжился от хлынувшего в комнату ночного холода и, прихватив с кухни жестяную коробку с крекерами, устроился у камина. Письмо адресованное ему было коротким, адрес на конверте — неровным, но удивительно аккуратным. Автором оказался Северус. Первые строки заставили Рена невольно выпрямиться. Сев писал, что в школе без них с Лили стало непривычно тихо. Что почти все разъехались по домам, и поэтому ему почти не с кем разговаривать, а слизеринская гостиная во время каникул кажется особенно пустой и холодной. Что он сначала хотел написать только о домашнем задании по зельям, но потом решил, что это будет слишком жалко даже для него. Дальше почерк становился чуть менее ровным, будто Северус несколько раз останавливался, не зная, стоит ли продолжать. Он коротко упомянул, что остался в Хогвартсе, потому что у матери снова плохое настроение, а отец, как обычно, «невыносим». Ни жалоб, ни подробностей — всего несколько сухих фраз, но между ними Рен слишком ясно видел то, что Северус не решился написать прямо. А потом, словно спохватившись, мальчик резко сменил тему и на целый абзац принялся рассуждать о свойствах сушёной валерианы в успокаивающих зельях, будто это было куда безопаснее, чем говорить о собственном доме. В самом конце, уже почти у края листа, стояла короткая приписка: Надеюсь, у тебя всё хорошо. И… спасибо за шапку. Она тёплая. Рен перечитал эту строчку дважды. Потом ещё раз. И неожиданно улыбнулся — так тепло и беспомощно, что самому стало неловко. Конечно, Северус ни за что на свете не написал бы прямо, что скучает. Для этого пришлось бы сначала признать, что у него вообще есть друзья, а потом ещё и сказать кому-то что-то искреннее, не замаскировав это под замечание о зельях. Но даже в таком виде письмо ощущалось почти признанием. Рен осторожно сложил лист обратно, сунул в рот крекер и откинулся на спинку кресла, глядя в огонь. Праздничный дом вокруг посапывал во сне, за окном тихо скреблась по стеклу ветка, а в груди разливалось странное тёплое чувство. От разговора с бабушкой, от письма, от осознания, что мир, в который он попал, с каждым днём всё сильнее опутывает его нитями — семейными, дружескими, почти родными. Это было одновременно страшно и хорошо. Северус скучал по нему. Бабушка знала про магию. А значит, эта зима определённо собиралась закончиться не так спокойно, как Рен надеялся.

***

Через пару дней тётушка Вероника и кузены покинули дом Эвансов, и дом сразу будто стал тише. Не пустым — просто снова своим. Без бесконечного топота по лестнице, споров из-за ванной и ночных шёпотов под одеялами. Рен рассказал Лили о разговоре с бабушкой, и остаток каникул близнецы почти не давали Клаудии прохода, засыпая её вопросами о детстве, прабабушке-волшебнице и вообще обо всём, что могло пролить свет на их семейную историю. К сожалению, старушка помнила не так много, как им хотелось. Одни воспоминания стёрлись, другие спутались за давностью лет, третьи и вовсе были скорее ощущениями, чем фактами. Но даже этого хватило, чтобы вместе составить небольшое родовое древо и записать всё, что удалось выудить из её рассказов. Письмо Северуса Рен тоже не забыл. На следующий же день он сел за ответ и неожиданно долго просидел над чистым листом, пытаясь решить, как вообще разговаривать с человеком, который в одном абзаце умудряется упомянуть сушёную валериану, неблагополучный дом и благодарность за шапку так, будто всё это совершенно равнозначные темы. В итоге Рен написал о Рождестве, о кузенах, о бабушке, которая внезапно оказалась посвящена в семейные тайны лучше, чем кто-либо другой, и отдельно — о том, что в январе обязательно поможет Северусу с эссе по истории магии, если тот взамен попытается объяснить ему зельеварение человеческим языком. А ещё Рен твёрдо решил, что, вернувшись в Хогвартс, обязательно попробует найти следы их волшебной прабабки. Возможно, она тоже училась в Хогвартсе. Именно оттуда он и собирался начать поиски. Можно было поднять школьные альбомы, старые списки учеников или записи в библиотеке. По примерным подсчётам женщина родилась почти сто шестьдесят лет назад, была обладательницей огненно-рыжих волос и ярко-голубых глаз. Её фамилия по-прежнему оставалась загадкой, зато они знали имя. Элира. Задача была не из простых. Но вдруг получится?