До последней страницы

ГЛАВА 2. Люди «The Page» ——— Чонгук думал, что засыпает под шум машин. Оказалось — под басы. Первые несколько ночей он просыпался каждый раз, когда внизу, в клубе, кто-то брал особенно низкую ноту на гитаре или когда запоздалый посетитель ронял бокал на барную стойку. Звук проходил сквозь старые доски перекрытия глухим, утробным гулом — не громким, но достаточным, чтобы Чонгук открывал глаза и пялился в тёмный потолок, пытаясь понять, где он. Пусан не звучал так. Пусан звучал морем, криком чаек и редкими поездами, уходящими на север. А здесь — музыка. Постоянная, как сердцебиение. К концу недели он привык. Теперь, когда они с Ником гасили свет и забирались в свои кровати — Ник у двери, на стратегической позиции «прикрыть мелкого», Чонгук у окна, выходящего в узкий переулок, — он уже не вздрагивал от басов. Наоборот: ровный, глухой ритм снизу стал колыбельной. Он означал, что внизу есть люди. Что они не одни. Что «The Page» живёт. — Спишь? — голос Ника разрезал темноту. Чонгук перевернулся на бок. В переулке горел одинокий фонарь, и его оранжевый свет пробивался сквозь немытое окно, ложился на пол косыми квадратами. — Нет. — Я тоже. — Пауза. — Плечо ноет. Чонгук приподнялся на локте. Ник лежал на спине, закинув руку за голову, и смотрел в потолок. Он всегда так лежал, когда уставал особенно сильно: будто даже во сне не мог расслабиться до конца. Чонгук знал, что старший брат работает грузчиком по утрам — встаёт в пять, возвращается к полудню, спит пару часов и спускается в клуб стоять на входе. Чонгук не спрашивал, сколько он получает за эти смены. Боялся услышать ответ. — Джин сказал, сегодня познакомит нас со всеми. Ну, с теми, кто постоянно в клубе. — Я помню. — Ты как? Нормально? Чонгук подумал. Университет, вторая неделя, — профессор по композиции уже успел раскритиковать его первый набросок. Чимин и Лика, с которыми он сидел на лекциях, оказались громкими, смешливыми и какими-то бесстрашными. Они говорили о живописи так, будто это не профессия, а воздух. Чонгук им завидовал. Он пока не научился дышать искусством свободно — только украдкой, запираясь в собственной голове. — Нормально, — сказал он. — Устаю, но нормально. А ты? Ник хмыкнул. — Тоже нормально. Джин платит вовремя. На еду хватает. На еду хватает. Чонгук сглотнул. Они жили на рамёне, яйцах и рисе. Чонгук уже выучил, в каком магазинчике на углу самые дешёвые овощи, а в каком можно купить яйца по акции, если прийти до десяти утра. В Пусане он никогда не думал о деньгах. Точнее, думал, но не так — не с этим холодным, липким страхом, который просыпался каждый раз, когда он заглядывал в их общий конверт с наличными. — Я могу взять ещё смены у Джина, — сказал он. — Мыть стаканы, или... — Нет. — Но... — Ты учишься, Чонгук. Это твоя работа. Моя работа — чтобы у тебя была такая работа. Понял? Чонгук замолчал. В груди разлилось тепло, смешанное с виной. Ник говорил это так просто, будто не было никакого подвига в том, чтобы в двадцать три года взять на себя младшего брата, сбежать из богатого дома и работать на двух работах в чужом городе. — Понял, — прошептал он. — Вот и спи. Чонгук повернулся на спину и закрыл глаза. Снизу доносился приглушённый, ленивый блюз — Юнги играл что-то медленное. Чонгук ещё не знал его имени, но уже выучил манеру: тягучие ноты, паузы длиннее, чем нужно, и вдруг — быстрая, как росчерк пера, рулада. Он заснул под эту музыку. --- Суббота началась с запаха горелого. Чонгук проснулся от того, что в комнате пахло жжёной изоляцией — сладковато и резко одновременно. Он сел на кровати, потёр глаза. Ника уже не было — кровать заправлена, подушка взбита (армейская привычка, которую он не оставлял даже в гражданской жизни), на тумбочке — кружка с остывшим чаем. Запах шёл из коридора. Чонгук натянул джинсы и футболку, вышел. В конце коридора, у распределительного щитка, стоял Джин с отвёрткой в одной руке и предохранителем в другой. Он был в том же фартуке, что и вчера, и его тёмные волосы торчали в разные стороны — то ли он только проснулся, то ли вообще не ложился. — Доброе утро! — Джин обернулся на звук шагов и широко улыбнулся. — Не обращай внимания. Опять пробки выбило. — Пахнет горелым. — Проводка старая. В этом здании её меняли последний раз, кажется, ещё до моего рождения. — Он вставил предохранитель на место, и свет в коридоре задрожал, замигал и наконец загорелся ровно. — Вот! Почти. — Почти? — переспросил Чонгук. — Ну, хватит на пару дней. Потом опять. — А капитально починить? Джин вздохнул, вытер руки о фартук и прислонился плечом к стене. У него было красивое лицо — из тех, что запоминаются сразу, — но сейчас, в резком свете коридорной лампочки, Чонгук заметил тени у него под глазами. Складку у губ, которая появляется от привычки улыбаться, даже когда не хочется. — Капитальный ремонт стоит денег, Чонгук. А деньги сейчас... — он покрутил отвёртку в пальцах, — скажем так, поют романсы. Чонгук не знал, что ответить. Он никогда не умел утешать — этому не учили в доме, где эмоции были такой же роскошью, как картины эпохи Чосон в тяжёлых рамах. — Я могу помогать больше, — сказал он наконец. — Со стаканами, с уборкой. Мне не трудно. Джин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом улыбнулся — на этот раз мягче, без фирменного блеска. — Ты хороший парень, Чон Чонгук. Ник тобой гордился бы, если бы умел говорить слово длиннее трёх слогов. — Он хлопнул Чонгука по плечу. — Ладно. Вечером собираемся. Я закрою клуб пораньше, и познакомлю вас со старожилами. Будет весело. Чонгук кивнул и пошёл обратно в комнату. По пути он вдруг понял, что Джин сказал «вас» — во множественном числе. Не только его. Не только новенького. Их с Ником. Они становились частью «The Page». --- Днём Чонгук сидел в углу клуба и рисовал. Джин разрешил ему занимать любой столик в нерабочее время, если тот был свободен, и Чонгук выбрал самый дальний — у стены с афишей джазового фестиваля 1987 года. Отсюда было видно всю сцену, барную стойку и кусочек входной двери. Свет падал из высокого окна под потолком — единственного во всём полуподвале, — и ложился на столешницу желтоватым прямоугольником. Чонгук рисовал интерьер. Он уже закончил барную стойку — длинную, тёмную, с латунными вставками, — и теперь переходил к сцене. Пианино было сложным объектом: чёрное, массивное, с пожелтевшими клавишами и царапиной на правом боку. Чонгук старался передать его тяжесть — то, как оно стоит, вросшее в пол, будто было здесь всегда. Уголь скрипел по бумаге. Линии выходили чуть более резкими, чем он хотел, но это даже шло — придавало рисунку ту самую атмосферу старого клуба, которую он пытался ухватить. — Неплохо. Чонгук вздрогнул и поднял голову. Рядом с его столиком, засунув руки в карманы, стоял парень. Светлые волосы, точёный профиль, тёплые глаза-щёлочки. Чимин. Тот самый, с кем они сидели на лекциях в университете. Чонгук до сих пор не знал, как к нему обращаться — в Пусане он привык держать дистанцию, а здесь все были на «ты» с первой минуты. — Привет, — сказал Чонгук и отложил уголь. — Ты рано. — Джин попросил помочь с инвентаризацией. — Чимин плюхнулся на соседний стул, закинул ногу на ногу и заглянул в альбом. — Это же пианино Юнги-хёна? Похоже. Особенно царапина. Он её сделал, когда в первый раз играл здесь. Разозлился на фальшивую ноту и шарахнул крышкой. — Ты знаешь Юнги? — Все знают Юнги. — Чимин улыбнулся, и его глаза превратились в две исчезающие щёлочки. — Он играет здесь почти каждый вечер. Мало говорит. Много курит. Пишет музыку, от которой хочется плакать, но он говорит, что это «просто наброски». — Ты часто здесь бываешь? Чимин на секунду замолчал. Его улыбка стала чуть менее яркой — не исчезла, но как будто притушилась. — Я теперь здесь работаю. Джин-хён взял меня официантом. Чонгук моргнул. Он помнил, что Чимин — первокурсник факультета искусств, как и они с Ликой. Танцор. Кажется, очень хороший — Чонгук видел, как он двигается, и это завораживало. — Тебе нужны деньги? — спросил он прямо и тут же пожалел. В их семье о деньгах не говорили. Вернее, говорили — но только как о цифрах в бухгалтерских книгах. Никогда — как о проблеме. Но Чимин не обиделся. — Нужны, — сказал он просто. — Отец считает, что танцы — это не профессия. Сказал, что не будет оплачивать обучение, если я не переведусь на что-то «нормальное». Типа медицины или бизнеса. А я... — он развёл руками, — я танцую. Больше ничего не умею. Вернее, умею, но только это моё. Понимаешь? Чонгук понимал. Ещё как. — Мой отец говорил то же самое про рисование, — сказал он тихо. — «Бесполезная ерунда». «Поступай на бизнес-факультет». Мы с братом ушли из дома. Чимин посмотрел на него с новым выражением — смесью удивления и узнавания. — Значит, ты тоже... — он осёкся, подбирая слово. — Тоже беглец? — Что-то вроде. Чимин вдруг рассмеялся — мягко, переливчато, и смех этот был не обидным, а каким-то облегчающим. — Тогда мы с тобой одной крови, Чон Чонгук. Добро пожаловать в клуб «Родители нас не поняли». У нас тут, кажется, целое отделение. Он кивнул в сторону сцены, где в этот момент появился Юнги — бледный, в чёрном свитере, с чашкой кофе. Чонгук не услышал его шагов. Юнги просто материализовался у пианино, как призрак. — Юнги-хён тоже из наших, — шепнул Чимин. — Его родители хотели, чтобы он стал врачом. А он продал учебники по анатомии и купил пианино. — Откуда ты знаешь? — Он сам рассказал. Один раз. В три часа ночи, когда напился. — Чимин пожал плечами. — Юнги вообще мало говорит, но если говорит — то на вылет. Юнги, словно почувствовав, что говорят о нём, поднял голову. Его взгляд скользнул по залу — ленивый, оценивающий — и остановился на Чимине. На секунду что-то изменилось в его лице. Едва уловимо. Расслабились уголки губ, дрогнули брови. Чонгук, как художник, заметил бы это даже без подготовки — но сейчас он видел это настолько ясно, что стало почти неловко. — Чимин, — сказал Юнги вместо приветствия. Голос низкий, чуть хрипловатый. — Тебя Джин искал. — Уже иду! — Чимин вскочил, легонько хлопнул Чонгука по плечу. — Увидимся вечером, художник. И убежал. Юнги ещё секунду смотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на Чонгука. Тот не знал, что сказать. Юнги кивнул — коротко, скупо, — и сел за пианино. Через мгновение над залом поплыла тихая, меланхоличная мелодия. Чонгук перевернул страницу альбома и начал новый набросок: пианино в полумраке, длинные пальцы на клавишах, сгорбленная спина. И где-то на краю листа — фигура Чимина, застывшая у двери в подсобку, обернувшаяся на звук. --- Лика пришла в шесть. Чонгук сразу понял, что она в клубе, даже не поднимая головы. Во-первых, хлопнула входная дверь — с тем особенным грохотом, который получается, когда её открывают плечом, а не рукой. Во-вторых, по залу разнёсся звонкий голос: — Чонгук! Ты опять рисуешь? Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь? Она возникла у его столика, как маленький ураган: растрёпанные волосы, яркая футболка с каким-то английским принтом, через плечо — неизменный плёночный фотоаппарат в потёртом чехле. — Я отдыхаю, — сказал он, прикрывая альбом ладонью. Не то чтобы он стеснялся — просто привык. Привык прятать рисунки, как прятал их под матрасом в Пусане. — Рисование — это не отдых, это работа. — Лика плюхнулась на стул напротив, с грохотом поставила локти на стол и уставилась на Чонгука. — Тебе нужно расслабляться. Гулять. Знакомиться с людьми. Ты вообще с кем-нибудь, кроме нас с Чимином, разговариваешь в университете? — Я разговариваю с профессорами. — Профессора не считаются! Чонгук невольно улыбнулся. Лика обладала удивительной способностью выбивать из него эту улыбку — не вежливую, не дежурную, а настоящую. Она была как солнечный зайчик: не можешь поймать, но тепло от неё остаётся. — Сегодня же типа вечеринка, да? — продолжала она, роясь в своём рюкзаке. — Джин-хён сказал, закроем клуб пораньше и будем «знакомиться». Я принесла соджу. Ну, немного. Ладно, много. Она выставила на стол три бутылки. — Лика, нам ещё нет девятнадцати. — Ой, да ладно тебе. — Она отмахнулась так, будто закон о запрете алкоголя до девятнадцати был личным оскорблением. — Я не предлагаю напиваться. Просто для атмосферы. И вообще, пока Джин-хён не видит — он у нас моралист. — Я всё слышу, — раздался голос от барной стойки. Лика хихикнула, ничуть не смутившись. Джин покачал головой, но уголки его губ предательски поползли вверх. — Ладно, — сказал он. — Раз уж ты принесла, ставь на стойку. Всё равно сегодня гуляем. — Есть! — Лика победно вскинула руку и потащила бутылки к бару. --- Они собрались к девяти. Джин перевернул табличку на двери — «Закрыто» — и задёрнул тяжёлые шторы на окнах. Сразу стало темнее и как-то интимнее, будто клуб превратился в чью-то гостиную. Жёлтые лампы горели вполнакала. Пахло кофе, старым деревом и чем-то сладковатым, что Джин распылил из баллончика. Первым спустился Намджун. Чонгук уже видел его мельком — в университете, где Намджун учился на четвёртом курсе юриспруденции, и в клубе, куда он заходил поздно вечером, всегда с книгой. Сейчас на нём был тёмно-серый свитер, очки слегка съехали на нос, а под мышкой он держал толстую тетрадь в кожаном переплёте. — Опять рукопись? — спросил Джин, не оборачиваясь от барной стойки. — Она самая. — Намджун сел на своё обычное место у сцены, положил тетрадь на столик и снял очки, чтобы протереть. — Дописал третью главу. Кажется, получилось не очень. — Ты каждый раз так говоришь, — заметил Джин. — А потом я читаю и понимаю, что это гениально. — Ты необъективен. — Я бармен. Я всегда объективен. Это профессиональное. Чонгук слушал их перепалку и рисовал. Он сидел всё в том же углу, только теперь альбом лежал на коленях, а уголь в пальцах сменился карандашом — так было удобнее делать быстрые наброски. Ему нравилось наблюдать за людьми. За тем, как Намджун морщит лоб, перечитывая написанное; как Джин, протирая бокалы, бросает на него короткие, тёплые взгляды, которые длятся на секунду дольше, чем нужно. Вскоре подтянулись остальные. Чимин пришёл из подсобки — он действительно помогал Джину с инвентаризацией, и теперь его волосы были собраны в маленький хвостик на затылке, а на щеке красовалось пятно от пыли. Лика тут же кинулась его отряхивать, попутно рассказывая какую-то историю про профессора по истории искусств, который перепутал Моне с Мане и теперь стал легендарным мемом факультета. Юнги материализовался из глубины зала — Чонгук опять не заметил, как он вошёл. Он сел за пианино, но играть не стал: просто сидел, положив руки на закрытую крышку, и слушал, как остальные болтают. Ник спустился последним. Он принял душ после смены на рынке — влажные волосы были зачёсаны назад, футболка прилипла к мокрым плечам. Он молча кивнул Чонгуку, сел на диван у стены и вытянул ноги. — Все в сборе, — объявил Джин. — Тогда — официальная часть. Он вышел из-за стойки с подносом, на котором стояли шесть бокалов и те самые бутылки соджу, что принесла Лика, плюс пара банок пива для Ника и себя. Чимин помог расставить всё на низком столике. — Значит так, — Джин поднял бокал. — У нас пополнение. Чон Чонгук и Чон Ник. Пусан. Братья. Младший рисует как бог. Старший дерётся как чёрт. Живут наверху. Работают здесь. — Он обвёл глазами собравшихся. — Я хочу, чтобы вы все нормально познакомились. Не «привет-как-дела-пока», а по-настоящему. Потому что «The Page» — это не бизнес. Это семья. И новеньких в семью мы принимаем только после того, как они выпьют с нами хотя бы один раз. — Два раза, — поправил Юнги, не поднимая головы. — Два, — согласился Джин. — Ладно. Давайте. За новых. — За новых! — хором отозвались Лика и Чимин. Бокалы сдвинулись с тихим звоном. Чонгук сделал глоток. Соджу обожгло горло, и он закашлялся — Лика расхохоталась, Чимин заботливо похлопал его по спине, а Ник усмехнулся в свой бокал. — Ничего, — прохрипел Чонгук, вытирая слёзы. — Нормально. — Пусанский художник не умеет пить, — констатировал Юнги. — Будем учить. — Эй, — Ник поднял бровь, — моего брата травить не надо. — Это не травля, это воспитание. Все засмеялись, даже Юнги позволил себе короткую улыбку. Чонгук, всё ещё кашляя, подумал: «Вот оно. Вот как это — быть частью чего-то». Он никогда не сидел за одним столом с компанией, где над тобой смеются без злобы. Где тебя подкалывают — и тут же хлопают по спине. Где не нужно оправдываться за то, кто ты есть. — Ладно, — Джин опустился в кресло, взял своё пиво. — Давайте по кругу. Коротко. Кто чем дышит. А то новенькие ничего не знают. Намджун? Намджун оторвался от рукописи, поправил очки. — Ким Намджун. Четвёртый курс, юриспруденция. Ненавижу юриспруденцию. Пишу роман. — Он помолчал. — Это всё. — Не всё, — Джин посмотрел на него с тёплым укором. — Расскажи про отца. — Отец — адвокат. Хочет, чтобы я продолжил его дело. Считает литературу баловством. — Намджун криво усмехнулся. — В общем, классика. Родители против творческих профессий. Думаю, у нас тут у многих такая история. — Есть такое, — тихо сказал Чонгук. Намджун встретился с ним взглядом и кивнул — без слов, но с пониманием. — Юнги? — Джин перевёл стрелку. — Мин Юнги. — Голос низкий, спокойный. — Пианист. Композитор. Раньше учился на врача. — Он сделал паузу. — Теперь не учусь. Играю здесь. Всё. — Ты забыл добавить, что ты лучший, — вставила Лика. — Я не забыл. Просто это очевидно. Чимин прыснул. Юнги бросил на него короткий взгляд — и Чонгук опять заметил эту микро-перемену. Будто что-то в лице Юнги смягчалось, когда он смотрел на Чимина. Едва уловимо. — Чимин? — Пак Чимин! — он поднял бокал, как на конкурсе. — Танцор. Первый курс, факультет искусств. Работаю здесь официантом. Люблю танцевать, ненавижу экономить на еде. — Почему экономишь? — спросил Ник. Прямо, как всегда. Чимин чуть смутился, но быстро взял себя в руки. — Отец перестал давать деньги. Сказал, что танцы — не специальность. Я отказался переводиться. Так что теперь сам. В воздухе повисла короткая тишина. Чонгук заметил, как Ник медленно кивнул — он уважал такие истории. Такие люди. Сам был таким. — Лика? — Джин махнул ей. — Пак Лика! — она подскочила на стуле. — Фотограф. Учусь с этими двумя. — Она ткнула пальцем в Чонгука и Чимина. — Снимаю на плёнку. Мечтаю о собственной выставке. Ещё мечтаю, чтобы парни наконец перестали быть идиотами. — Это вряд ли, — прокомментировал Юнги. — Я в тебя верю, хён, — Лика состроила ему глазки. — Ты не идиот. Ты просто притворяешься. — Спасибо. Наверное. — Ник? — Джин кивнул старшему брату. Ник отпил пива, пожал плечами. — Чон Ник. Двадцать три. Боксёр. Работаю здесь вышибалой и на рынке грузчиком. Приехал с братом. Всё. — И? — Лика наклонилась вперёд. — Почему уехали? Что за история? Ник посмотрел на Чонгука — коротко, вопросительно. Чонгук едва заметно кивнул. Ник повернулся к компании. — Отец. Богатый ублюдок. Хотел, чтобы мы пошли по его стопам. Младший отказался. Я его поддержал. Он нас вычеркнул. Мы ушли. — Он допил пиво одним глотком. — Теперь здесь. Лика смотрела на него с широко раскрытыми глазами. Что-то изменилось в её лице — Чонгук заметил это краем глаза, продолжая рисовать. Будто она впервые увидела Ника не как «брата Чонгука», а как отдельного, настоящего человека. — Уважаю, — сказала она тихо. Ник поднял бровь. — Серьёзно. Бросить всё и уйти, защищая младшего брата... — она покачала головой. — Не каждый так может. — Он бы сделал то же самое для меня, — сказал Ник просто. Ник никогда не поступал в университет. После школы он сразу пошёл работать — сначала на стройку, потом на рынок, потом туда, где платили больше. Он говорил, что книги не для него, что у него руки чешутся по делу, а не по лекциям. Но Чонгук знал правду. Он помнил, как Ник в выпускном классе тайком читал учебники по спортивной медицине — хотел стать тренером, реабилитологом, кем-то, кто помогает другим после травм. А потом случился разрыв с отцом, и Ник просто отложил эти книжки в коробку. Никогда не жаловался. Ни разу. Но Чонгук иногда думал: старший брат выбрал быть опорой вместо того, чтобы строить свою жизнь. И от этого любил его ещё сильнее — и чувствовал вину, которую Ник никогда не позволял ему высказать вслух. — Чонгук? — Джин повернулся к нему. Чонгук отложил карандаш. Все взгляды скрестились на нём, и он почувствовал, как кончики ушей начинают теплеть. — Чон Чонгук. Восемнадцать. Рисую. Учусь на первом курсе. — Он замолчал, подбирая слова. — Тоже ушёл от отца. Вернее, Ник ушёл, а я с ним. Отец... он не верил в моё рисование. Сказал, что это пустая трата времени. Я пытался доказать. Не получилось. — А теперь? — Теперь у меня есть шанс. Здесь. В Сеуле. В университете. — Он обвёл глазами зал. — И... здесь. В этом клубе. С вами. Повисла тишина. Хорошая. Тёплая. — Ну, — Джин улыбнулся и поднял бокал, — за шансы. За то, чтобы у каждого из нас они были. Все выпили. --- Где-то через час, когда вторая бутылка соджу опустела, а Юнги всё-таки сел за пианино и начал наигрывать что-то среднее между джазом и блюзом, Чимин вдруг вскочил на барную стойку. — Чимин, слезь оттуда! — крикнул Джин, но в его голосе не было ни капли настоящего гнева. — Не слезу! — Чимин, балансируя, сделал пируэт. Босой — он скинул кеды где-то по дороге. — Это моя сцена! — Вообще-то сцена вон там, — Намджун указал в глубину зала. — Эта лучше! Тут ближе к зрителям! Лика зааплодировала. Ник, уже слегка расслабленный после двух банок пива, откинулся на спинку дивана и наблюдал за происходящим с лёгкой усмешкой. Чонгук рисовал — быстро, почти лихорадочно, пытаясь ухватить движение Чимина, изгиб его спины, взлетевшие волосы. Это было красиво. Чимин двигался так, будто гравитация существовала для других людей, но не для него. Юнги заиграл быстрее. Чимин поймал ритм и затанцевал — прямо на барной стойке, между бутылками и бокалами. Лика вскочила и начала подпевать — у неё не было слуха, но было столько энергии, что это не имело значения. — «The Page»! — кричала она, размахивая бокалом. — Лучший клуб в Сеуле! Даже если Сеул пока об этом не знает! — Узнает, — сказал Джин и чокнулся с Намджуном. Чонгук отложил альбом и просто смотрел. Он подумал, что хочет запомнить этот момент навсегда. Не просто нарисовать — запомнить. Запах кофе, соджу и старого дерева. Жёлтый свет ламп. Смех Лики, перекрывающий музыку. Чимина на барной стойке. Юнги, который играет и улыбается — да, он действительно улыбается, впервые за вечер. Намджуна и Джина, сидящих плечом к плечу. Ника, который расслабился — наконец-то, впервые за несколько недель, — и смотрит на всё это так, будто не жалеет ни об одном своём решении. Чонгук вытащил дневник. Не альбом — дневник. Маленький, в серой тканевой обложке, с тиснённым маяком и синей атласной лентой-закладкой. Он открыл его на колене и начал писать, пока все вокруг смеялись и танцевали. --- «Второй уикенд в Сеуле. Мы сидим в клубе после закрытия. Джин сказал, что "The Page" — это семья. Я сначала подумал, что он шутит. Теперь понимаю — нет. Они все здесь сбежали от чего-то. Как мы с Ником. Намджун — от отца, который хочет сделать из него адвоката. Чимин — от родителей, которые не верят в танцы. Юнги — от кого-то, о ком он не рассказывает, но я чувствую: там что-то есть. Лика... Лика просто живёт так громко, что, кажется, никакой отец её не перекричит. Ник улыбается. Я не видел, чтобы он улыбался так с тех пор, как мы уехали из Пусана. Может быть, даже раньше. Я нарисовал сегодня много — сцену, пианино, Чимина в движении. Но самое главное, кажется, не нарисовать. Это нужно просто запомнить. Запах соджу, смех, хлопок по спине. То, как они смотрят друг на друга — тепло, без обязательств. То, как Джин смотрит на Намджуна. То, как Юнги смотрит на Чимина, когда думает, что никто не видит. И ещё — у нас с Чимином оказывается есть общее. Отцы. Мы оба не оправдали ожиданий. Но здесь это почему-то не важно. Здесь это даже плюс. Если бы мне сказали год назад, что я буду сидеть в полуподвале в Сеуле и чувствовать себя... дома?.. я бы не поверил. Завтра утром болит голова. Не важно». --- Дверь открылась. Чонгук не сразу понял, что изменилось. Сначала — запах. Он проник в зал раньше, чем человек: тяжёлый, густой, с нотами тёмного шоколада, специй и чего-то горьковатого. Табак. Дорогой табак. Чонгук знал этот запах. Музыка оборвалась. Юнги снял руки с клавиш. Лика перестала петь. Чимин, всё ещё стоя на барной стойке, обернулся к двери. Тэхён стоял в проёме. Он был одет в чёрное шерстяное пальто — то самое, в котором появлялся в прошлый раз. В пальцах правой руки дымилась сигарета в чёрно-золотом мундштуке. Волосы чуть влажные от уличной сырости — наверное, опять моросил дождь. Он стоял, опершись плечом о дверной косяк, и осматривал зал с видом человека, который привык, что мир ждёт, пока он войдёт. — О! — Джин поднял руку в приветствии. — Тэхён! Мы уже думали, ты не придёшь. — Я прихожу, когда все перестают ждать. Это драматичнее. — Ты опоздал на три часа. — Зато красиво. Тэхён прошёл в зал, и запах табака и шерсти поплыл за ним шлейфом. Чонгук смотрел на него и чувствовал странное, незнакомое волнение. С той первой встречи прошла всего неделя, но Чонгук уже успел поймать себя на мысли, что ждал. Ждал, когда Тэхён снова появится в дверях «The Page», с этой своей усмешкой и запахом дорогого табака. — Это тот самый парень с сигаретами? — шёпотом спросила Лика у Чимина. — Ага. Ким Тэхён. Богатый, загадочный. Друг Джина. — Чимин спрыгнул со стойки на пол. — И, кажется, он немного... — он покрутил ладонью, подбирая слово. — Немного? — подсказал Намджун. — Немного слишком. — Это мягко сказано, — добавил Юнги, не поворачиваясь от пианино. Тэхён тем временем обогнул барную стойку, пожал руку Джину, кивнул Намджуну — коротко, по-мужски, — и вдруг остановился. Его взгляд скользнул по залу и упёрся прямо в дальний угол. В столик у стены с афишей 1987 года. В Чонгука. — О! — сказал Тэхён и усмехнулся. — Художник. Чонгук сглотнул. Тэхён подошёл. Он двигался плавно, чуть лениво, как большой кот, который никуда не торопится. Пальто распахнулось на ходу, открывая тёмный свитер под ним. Сигарета в мундштуке выпускала тонкую, почти голубоватую струйку дыма, и Чонгук опять сморщил нос — запах был слишком сильным, слишком сладким. — Ты всё ещё куришь эту дрянь, — сказал он вместо приветствия. — А ты всё ещё сидишь в углу и прячешься за альбомом. — Тэхён сел на соседний стул, не спрашивая разрешения. Положил мундштук в пепельницу — точным, отточенным жестом. — Покажешь? — Что? — Что ты там рисовал. Пока я не пришёл. Чонгук машинально прикрыл альбом ладонью. — Это просто наброски. — Просто наброски, — повторил Тэхён задумчиво и откинулся на спинку стула. Он смотрел на Чонгука с интересом — не насмешливым, а каким-то почти нежным. Будто перед ним была редкая картина, которую хочется разглядывать долго. — Ладно, — сказал он наконец. — Не показывай. Но тогда мне придётся сидеть здесь и ждать, пока ты нарисуешь что-то ещё. — Зачем? — Затем, что мне нравится смотреть, как ты работаешь. Чонгук почувствовал, как уши заливает предательский румянец. Он опустил глаза в альбом и сделал вид, что очень занят штриховкой. Линии ложились криво. Сердце стучало быстрее обычного. — О боже, — прошептала Лика, наблюдавшая за этой сценой от барной стойки. — Чимин, посмотри. — Я смотрю. — У него уши покраснели. У обоих. Чимин прищурился. Действительно: кончики ушей Чонгука пылали алым, а Тэхён, сидевший с невозмутимым лицом, вдруг провёл пальцем по собственному уху — и Чимин мог поклясться, что кожа под этим пальцем была горячей. — Ким Тэхён краснеет, — выдохнула Лика. — Я думала, у него вместо крови дым. Я была уверена. Это же сенсация. — Тише, — шикнул Джин. — Не спугни. — Что значит «не спугни»? — Лика округлила глаза. — Ты хочешь сказать... — Я хочу сказать, что нам всем нужно выпить ещё соджу и сделать вид, что мы ничего не замечаем. — Джин подмигнул ей и полез под стойку за следующей бутылкой. — Ну, за компанию. — За компанию, — эхом отозвался Намджун, поднимая бокал. Юнги промолчал, но пальцы его пробежались по клавишам, и по залу поплыла тихая, почти романтическая мелодия. Лика посмотрела на него, на Чимина, который не сводил глаз с пианиста, — и ухмыльнулась. — Ох, «The Page», — сказала она в пространство. — Похоже, у нас будет интересный год. --- Чонгук не знал, сколько времени они просидели так. Тэхён больше не заговаривал. Он просто сидел рядом, пил что-то тёмное из низкого бокала — Джин принёс ему виски безо льда, — и смотрел, как Чонгук рисует. Иногда его взгляд уходил на сцену, где Юнги наигрывал всё более медленные, задумчивые вещи. Иногда — на компанию, которая постепенно рассредоточилась по залу: Чимин и Лика о чём-то сплетничали на диване, Намджун что-то дописывал в своей рукописи, Джин дремал в кресле, а Ник стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на улицу сквозь щель в шторе. И в этой тишине — не неловкой, а какой-то уютной — Чонгук вдруг понял, что его рука больше не дрожит. Линии ложились ровно. Он рисовал Тэхёна. Тот, кажется, заметил — уголок его губ дрогнул, — но ничего не сказал. Только когда пробило два часа ночи и Лика засобиралась домой, а Чимин вызвался её проводить, Тэхён вдруг заговорил снова. — Чонгук. Тот поднял голову. — У тебя хорошая рука. Я уже говорил. Но я понял ещё кое-что. — Что? — Ты не просто рисуешь. Ты видишь. Людей. То, что они прячут. — Тэхён помолчал, вертя бокал в пальцах. — Это редкая штука. Чонгук не знал, что ответить. Тэхён поднялся, накинул пальто — шерсть зашуршала о свитер — и подхватил мундштук из пепельницы. — Увидимся, художник. И ушёл. В зале остался только запах табака и сандала. Чонгук выдохнул. Он понял, что всё это время почти не дышал. В ту ночь он долго не мог заснуть. Ник уже спал, разметавшись на своей кровати у двери. Снизу больше не доносилось музыки — Юнги ушёл последним, погасив свет в зале. Чонгук лежал на спине, смотрел в потолок и думал. Думал о шерстяном пальто. О дыме, который пахнет шоколадом. О том, как Тэхён сказал «мне нравится смотреть, как ты работаешь» — так просто, будто это ничего не значило. Он дотянулся до дневника, открыл его на последней исписанной странице и приписал несколько строк — в темноте, на ощупь. Буквы вышли кривыми. «Сегодня он опять пришёл. Сидел рядом, пока я рисовал, и молчал. Сказал, что я "вижу людей". И ушёл. А у меня до сих пор колотится сердце. Что это?» Он закрыл дневник, спрятал под подушку и повернулся на бок. За окном в переулке горел фонарь. Свет ложился на пол оранжевыми квадратами. Чонгук закрыл глаза. Перед внутренним взором стояла картинка: чёрное пальто, сизый дым, тёмные глаза. И он провалился в сон.