До последней страницы

Глава 1: Вызов Сеула ——— Сентябрь 2002 года Сеул встретил их не духотой, как обещали прогнозы, а особенной, липкой сыростью — той, что забирается под одежду, оседает на коже и заставляет вдыхать воздух маленькими, осторожными глотками. Поезд из Пусана прибыл на Сеульский вокзал ровно в четырнадцать сорок семь, и когда двери вагона с шипением разъехались в стороны, Чонгук на мгновение замер на подножке. Огромный свод вокзала нависал над ним стеклянным куполом, люди текли сплошным потоком, и гул сотен голосов смешивался с объявлениями диспетчера в единый, оглушающий шум. Всё здесь было слишком: слишком высоко, слишком громко, слишком быстро. Пусан остался где-то там, в шести часах езды, сжатый до размеров аккуратного прибрежного городка, где даже воздух пахнет солью и знакомыми переулками. Чонгук никогда не думал, что будет скучать по этому крику чаек. А сейчас — стоя на перроне, оглушённый чужим городом — он вдруг понял, что скучает. Сильно. До ломоты в груди. — Чонгук, не стой в проходе. Голос Ника раздался над ухом низко и спокойно. Старший брат уже успел закинуть на плечо свою спортивную сумку — старую, с потёртой лямкой, которую он зашивал трижды, — а второй рукой подхватил рюкзак Чонгука, который тот засмотрелся и чуть не уронил на перрон. Ник был выше, шире в плечах и держался так, словно этот город не имел права его напугать. Словно он приехал не сбегать, а завоёвывать. И это успокаивало. Чонгук шагнул на платформу, чувствуя, как подошвы кед касаются холодного бетона, и сделал свой первый вдох уже в Сеуле. Воздух был другим — не солёным, не морским, а каким-то пресным, с примесью выхлопных газов и нагретого асфальта. Он заполнил лёгкие, осел на языке, и Чонгук вдруг отчётливо осознал: всё. Обратного пути нет. Они приехали с двумя сумками на двоих, конвертом с наличными, которого должно было хватить ровно на месяц скромной жизни, и обещанием, данным друг другу задолго до того, как колёса поезда застучали по рельсам. Обещанием выжить. Обещанием не сломаться. Обещанием доказать — себе, отцу, целому миру, — что они чего-то стоят. Та ночь в Пусане до сих пор стояла у Чонгука перед глазами. Он мог вспомнить её в мельчайших деталях: запах дождя за открытым окном, свет луны на паркете коридора, звук отцовского голоса — не крик даже, а ледяной, спокойный приговор, который был страшнее любого крика. Их семейный дом — большой, с панорамными окнами на море и лестницей из тёмного дерева — никогда не был тёплым. Красивым — да. Идеально обставленным, с картинами в тяжёлых рамах, с вазами эпохи Чосон на полках, с тишиной, которую боялись нарушить даже шаги. Но не тёплым. Чонгук с детства помнил это ощущение: будто живёшь в музее. Будто ты — экспонат, который должен стоять ровно, говорить только когда спросят и ни в коем случае не пачкать дорогие ковры своими мечтами. Отец, Чон Минсок, владелец сети отелей по всему южному побережью, строил свой бизнес так же, как строил семью: с холодным расчётом, жёсткой дисциплиной и абсолютной нетерпимостью к слабости. Он носил костюмы-тройки даже в тридцатиградусную жару, никогда не повышал голоса — ему не нужно было, его шёпот звучал страшнее любого крика, — и смотрел на сыновей так, словно они были статьями бухгалтерского баланса. Актив или пассив. Прибыль или убыток. Чонгуку было шестнадцать, когда он впервые показал отцу свои рисунки. Не те, что задавали в школе — аккуратные натюрморты с вазами и фруктами, — а свои. Угольные наброски старого рыбацкого причала, портрет матери, сделанный по памяти, потому что она редко соглашалась позировать, быстрые зарисовки уличных торговцев с рынка Кагчи. Он собирал их полгода, прятал под матрасом, и наконец решился — положил на стол в кабинете и стал ждать. Отец посмотрел, не притронувшись. Перелистнул один лист, второй — сухими, длинными пальцами, на которых блестело обручальное кольцо. Затем поднял глаза — холодные, стальные — и сказал ровно: — Тратишь время на ерунду. Поступишь на бизнес-факультет в Сеуле или здесь, в Пусане. Рисование оставь. И всё. Ни крика, ни гнева. Только приговор, вынесенный тоном, не терпящим возражений. Чонгук тогда не заплакал. Вышел из кабинета, закрыл за собой дверь, поднялся в свою комнату и сел на кровать. Он смотрел на стену и чувствовал, как внутри что-то медленно сжимается в тугой, холодный ком. Ему не запретили рисовать — ему запретили быть собой. И это было гораздо, гораздо хуже. Ник тогда стоял в дверях кабинета и молчал. Он всегда был молчаливым свидетелем отцовских приговоров — высокий, плечистый, с тяжёлым взглядом исподлобья. Ник никогда не спорил с отцом в открытую — он знал, что это бесполезно. Но когда отец уехал на деловую встречу, старший брат вошёл в комнату Чонгука, сел на край кровати и сказал негромко: — Ты не бросишь рисовать. Понял меня? Чонгук кивнул, глотая комок в горле. — Не кивай. Скажи. — Я не брошу. — Вот так. А теперь давай сюда свои рисунки. Я их спрячу у себя. Отец не найдёт. И Чонгук отдал. Все до единого. Ник сложил их аккуратно, как хрупкую драгоценность, и унёс к себе. С того дня Чонгук знал: у него есть как минимум один человек в этом мире, который никогда его не предаст. Через два года отец заблокировал их счета за отказ поступать в колледж бизнеса при Пусанском университете. Чонгук к тому времени тайно подал документы на факультет искусств в Сонгюнгван — без надежды, просто чтобы попробовать. И его взяли. А Ник, который должен был стать гордостью семьи, просто сказал отцу «нет» — и поставил крест на своей финансовой безопасности. И тогда Ник собрал вещи за одну ночь. Сказал матери «прости», хотя она и не была виновата — просто никогда не решалась перечить мужу, жила в том же музее, что и сыновья, молчаливым экспонатом в дорогом платье. Она стояла в дверях, прижав ладонь ко рту, и смотрела, как старший сын застёгивает сумку. Чонгук ждал у ворот, сжимая лямки рюкзака до побелевших костяшек. Это было в начале августа. До начала учебного года оставался почти месяц. Старый друг Ника, державший овощную лавку в окраинном районе Пусана, пустил их пожить в крошечную студию над своим складом. Комната была без окон — просто бетонная коробка с продавленным матрасом, вечно гудящей трубой под потолком и единственной лампочкой на шнуре. По ночам там было душно и темно, как в подвале. Днём — не лучше. Но они терпели. Ник подрабатывал грузчиком на местном рынке: таскал ящики с рыбой, мешки с рисом, возвращался с ноющими плечами и пачкой рисовых пирожков на ужин. От него пахло морем и потом, и Чонгук, обнимая брата перед сном, чувствовал, как напряжены его мышцы — каменные, затвердевшие от усталости. Но Ник никогда не жаловался. Ни разу. Только ложился на матрас, закидывал руку за голову и спрашивал: — Рисовал сегодня? — Рисовал. — Покажешь? И Чонгук показывал. Он сидел взаперти целыми днями и рисовал одну и ту же стену — потому что больше рисовать было нечего. Бетонные блоки, трещины в штукатурке, тень от лампочки на потолке. Снова и снова, пока рука не начинала ныть. Это было единственное, что удерживало его от того, чтобы сойти с ума. По ночам они спали на полу, прижавшись спинами — не потому что было холодно, а потому что так было легче. Молчали о том, как сильно им страшно. Молчали о том, что отец может передумать и послать за ними людей. Молчали о матери, которая осталась там одна, в огромном доме, с мужем, который никогда не умел любить. В конце августа пришло письмо из Университета Сонгюнгван — официальное зачисление, плотная бумага, гербовая печать. Ник прочитал письмо трижды, молча сложил его вчетверо, убрал в нагрудный карман и сказал: — Едем в Сеул. У них был ещё один контакт. Давний приятель Ника держал какой-то клуб в столице и говорил, что всегда найдёт место для крепких рук. На первое время должно было хватить. А гордость — гордость была единственным, что у них осталось, и её они не собирались отдавать никому. Клуб назывался «The Page». Когда Чонгук впервые увидел вывеску — блёклую, с облупившейся по краям краской и стилизованной под печатную машинку буквой «P» — он не понял, шутка это или нет. Здание было старым, из тех, что пережили строительный бум восьмидесятых и теперь стояли, зажатые между новыми стеклянными высотками. Клуб располагался в полуподвале. К нему вели четыре бетонные ступеньки вниз, а над входом тускло горела одинокая лампочка, вокруг которой вились ночные мошки. — Уютно, — хмыкнул Ник, толкая дверь плечом. Внутри пахло старым деревом, чем-то сладковатым — не то пролитым сиропом, не то дешёвым освежителем воздуха — и едва уловимой пылью. Помещение было небольшим, но не тесным: барная стойка из тёмного дерева тянулась вдоль левой стены, напротив неё стояли диваны с продавленной обивкой и низкие столики, а в глубине виднелась небольшая сцена с микрофонной стойкой. Стены были увешаны старыми афишами и пластинками. Свет был приглушённым, желтоватым, и в этом полумраке клуб казался не запущенным, а каким-то задумчивым. Словно он ждал своих людей. За стойкой стоял парень. Высокий, с широкими плечами и неестественно красивым лицом — из тех, что запоминаются сразу и надолго. У него были тёмные волосы, уложенные небрежно, но явно не без усилий, и фартук бармена, повязанный поверх простой чёрной футболки. Он поднял голову на звук открывшейся двери, и его лицо озарилось такой широкой, искренней улыбкой, что Чонгук на мгновение опешил. — О! Ник! — парень отложил полотенце, которым протирал бокалы, и вышел навстречу, раскинув руки. — Ну наконец-то! Я уж думал, ты меня обманул. — Джин, — Ник улыбнулся в ответ и пожал протянутую руку, а потом позволил притянуть себя в короткое, мужское объятие. — Я обещал — я приехал. Ким Сокджин — а это был именно он — перевёл взгляд на Чонгука, и его улыбка стала чуть мягче. — А это, стало быть, младший? Тот самый, о котором ты столько говорил? — Он самый, — Ник хлопнул брата по плечу так, что Чонгук пошатнулся. — Чон Чонгук. Художник, молчун и мой главный головняк. — Эй! — возмутился Чонгук, но Джин уже смеялся — громко, заливисто, запрокинув голову. — Проходите, садитесь. Кофе? Чай? У меня где-то был нормальный зелёный. Они сели за стойку. Ник изложил суть дела. Им нужно жильё, желательно дешёвое, хотя бы на первое время. И работа — любая. Ник крепкий, может стоять на входе, таскать ящики. Чонгук тоже не лодырь, хотя и выглядит как щенок, которого только что оторвали от матери. — Я не выгляжу как щенок! — снова возмутился Чонгук, но голос прозвучал тише, чем ему хотелось. Джин и Ник переглянулись и прыснули. — Конечно, не выглядишь, — согласился Джин примирительно и поставил перед ними две кружки. — Значит так. С жильём есть вариант. Над клубом, на втором этаже, пустует комната. Раньше там был склад, но комната нормальная: окно есть, выходит в переулок, батарея греет, душ в конце коридора. Из минусов — по ночам слышно музыку со сцены. Но если вы не против рок-н-ролла вместо колыбельной, то я бы на вашем месте согласился. — Мы согласны, — сказал Ник, даже не взглянув на брата. Впрочем, Чонгук и сам не возражал. После бетонной коробки в Пусане любая комната с окном казалась раем. — Отлично. Что касается работы... Ник, ты говорил, что в Пусане занимался боксом? Беру тебя вышибалой. Плачу немного, но стабильно. Контингент у нас пока тихий — студенты, музыканты. А ты, мелкий... — он посмотрел на Чонгука. — Рисовать умеешь? Будешь помогать мне с меню, вывесками и, может, оформлением сцены. Плюс мойка стаканов. Идёт? Чонгук кивнул. Главное — они остались вместе, в Сеуле, и у них появился шанс. Джин протянул ему руку, и Чонгук вложил свою ладонь, чувствуя сухое и крепкое тепло. — Добро пожаловать в «The Page», Чонгук. Комната наверху оказалась именно такой, как описывал Джин, и даже немного лучше. Она была небольшой — метров двенадцать, не больше, — но светлой. Окно выходило в узкий переулок, зажатый между их зданием и кирпичной стеной соседнего дома. Братья занесли вещи в первый же вечер. Ник критически оглядел помещение, уперев руки в бока, и принял стратегическое решение: его кровать — у двери, чтобы «в случае чего прикрыть мелкого». Чонгук выбрал место у окна. На следующий день они обустраивались. Ник притащил откуда-то старый деревянный стул и повесил над дверью свою старую боксёрскую перчатку «на удачу». Чонгук разложил альбомы на подоконнике. Карандаши он поставил в жестяную банку из-под печенья — её дала мать, когда они уезжали, сунула в руки молча, со слезами на глазах. Всё его богатство. Они сходили в маленький магазинчик на углу — купили рис, яйца, пару пакетов рамёна и самую дешёвую зелень. Денег оставалось в обрез. Первый ужин в Сеуле они ели сидя на полу, скрестив ноги, потому что стола ещё не было. Рамён в жестяных мисках, яйцо всмятку, зелень прямо из пакета. — Вкусно, — сказал Ник, жуя. — Домашняя еда. — Это рамён из пакета, — фыркнул Чонгук. — Но мы его сами сварили. Значит, домашняя. Чонгук улыбнулся. Ник умел превращать даже самую дешёвую еду в нечто важное. Они сидели на полу, слушали, как внизу гремит музыка, и чувствовали себя почти счастливыми. Перед сном Ник долго ворчал, пытаясь закрепить сломанную ножку у старой кровати, которую Джин одолжил им из подсобки. Он прикрутил её проволокой, потом замотал скотчем, потом забил клин из спички. — Готово, — объявил он, выпрямившись и отирая пот со лба. — Теперь можно спать спокойно. — Она же скрипит, — заметил Чонгук. — Не скрипит, а поёт. Разницу чувствуй. Чонгук засмеялся. Он заправил постель — простыни пахли дешёвым порошком, но это был их запах, их дом. Он лёг, повернулся к стене и слушал, как Ник возится, застилая свою кровать. Потом свет погас, и в комнате стало тихо. Только снизу, сквозь пол, доносился приглушённый гул басов — кто-то играл на сцене. — Ник, — прошептал Чонгук в темноту. — М? — Мы справимся? Пауза. Потом голос брата — твёрдый, как сталь: — Справимся. Я обещал. Чонгук закрыл глаза. Запах старого дерева, звук гитары где-то внизу, ровное дыхание брата на соседней кровати. Это был их первый день в Сеуле. И это было только начало. Вечерами они спускались в клуб. Ник вставал у входа, скрестив руки на груди, а Чонгук помогал Джину за стойкой. Он мыл стаканы — разумеется, разбил один в первый же вечер, выронив из мокрых пальцев. Джин тогда философски посмотрел на осколки: «Ну, на три счастливых. Убирай, будем считать, что ты прошёл боевое крещение». Позже, когда посетителей становилось меньше, он садился в углу зала с альбомом и рисовал. Джин не мешал — только иногда заглядывал через плечо и цокал языком: «Талант пропадает», но таким тоном, будто уже видел Чонгука в большой галерее. Университет встретил его не менее оглушительно, чем вокзал. Кампус Университета Сонгюнгван раскинулся на холме, и в первый учебный день Чонгук едва не опоздал на ориентацию, потому что заблудился в лабиринте переходов. Факультет искусств располагался в старом корпусе — с высокими потолками, скрипучими деревянными полами, где пахло мелом, масляными красками и скипидаром. Чонгук шёл по коридору, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он сжал лямку рюкзака и вошёл в аудиторию. Она была уже почти заполнена. Студенты сидели группами, переговаривались, смеялись. Чонгук нашёл свободное место в последнем ряду, у окна, и сел, стараясь занимать как можно меньше пространства. Ориентация началась. Декан говорил о программе, преподаватели представлялись. Чонгук слушал вполуха, а сам достал блокнот и начал быстро набрасывать изгиб окна и проектор. — Эй, Чимин-а, перестань крутиться, ты мне весь свет загораживаешь! — раздался совсем рядом девичий, чуть ворчливый, но весёлый голос. — Я не кручусь, Лика, я разминаюсь! У меня от этих речей уже спина затекла, — отозвался мягкий, удивительно мелодичный голос. Чонгук невольно поднял глаза. На ряд впереди, чуть наискосок от него, сидели двое. Парень с мягкими, светлыми волосами и точёным профилем — он сидел неестественно ровно, как сидят профессиональные танцоры, — и девушка с растрёпанными волосами, которая увлечённо пыталась отобрать у него буклет с расписанием. Они оба были первокурсниками, но в отличие от зажатого Чонгука, эти двое явно знали друг друга давно и чувствовали себя свободно. — Слушай, а я тебя вчера видел. Чонгук вздрогнул и захлопнул блокнот. Рядом с его партой стоял парень в очках, с книгой под мышкой и выражением лица, которое выражало вежливый интерес. Он был выше, одет аккуратно — тёмный свитер, джинсы. — О, Намджун-хён! — Чимин тут же обернулся, его глаза-щелочки радостно блеснули. — А ты чего тут забыл? Юристов уже выгнали из их стеклянной коробки? — Я пришёл проверить, не прогуливаете ли вы первый день, — усмехнулся Намджун, любящим, привычным жестом взъерошив Чимину волосы, а затем кивнул Лике, которая приветливо помахала ему рукой. Было видно, что эта троица — одна компания. Затем Намджун перевёл взгляд на Чонгука: — Ты ведь в «The Page» теперь работаешь, верно? Я вчера заходил поздно, видел тебя за стойкой. Я Ким Намджун, четвёртый курс, юриспруденция. А это наши ходячие катастрофы из первой группы первокурсников — Лика и Чимин. Джин просил присмотреть за ними, но, кажется, присматривать придётся тебе. Лика с живым любопытством обернулась к Чонгуку, подперев подбородок ладонью: — О, так ты тот самый пусанский полуночник, про которого Джин-хён все уши прожужжал? Класс. Будем учиться в одном потоке! Чимин мягко улыбнулся и протянул Чонгуку руку: — Привет. Не бойся нас, мы не кусаемся. Ну, Лика иногда кусается, если кофе не попьёт, а я мирный. Художник, да? Намджун-хён говорил, у тебя крутые наброски. Чонгук робко пожал тёплую ладонь Чимина и кивнул Лике, чувствуя, как ледяной ком одиночества в груди начинает медленно таять. Намджун, прежде чем уйти к своему корпусу, успел шепнуть: — Вечером увидимся в клубе. Чонгук кивнул, всё ещё немного ошарашенный, и раскрыл блокнот снова. Теперь он набрасывал быстрые силуэты Чимина и Лики, стараясь ухватить пластику движений танцора и живую мимику девушки. Первая неделя в Сеуле пролетела как один долгий, выматывающий, но странно счастливый день. Чонгук привыкал к ритму — учёба утром, клуб вечером, редкие минуты тишины перед сном. В университете благодаря Лике и Чимину стало значительно легче. Лика оказалась забавной, громкой и очень прямолинейной — она могла без спроса забрать у Чонгука карандаш, но тут же делилась с ним вкусными домашними тостами. Чимин же обладал удивительной чуткостью: он тонко чувствовал, когда Чонгук уходил в себя, и ненавязчиво переключал внимание на какую-нибудь шутку, не давая замкнуться. На второй неделе на практике по рисунку преподаватель поставил в центр аудитории вазу с сухими цветами. Чонгук работал углём: быстрые, размашистые штрихи, глубокие тени. Когда сухой седой профессор подошёл к его мольберту, он долго молчал, а потом произнёс: «Хорошо. Очень хорошо. Продолжайте». Это было первое «хорошо» от преподавателя за всю жизнь Чонгука. Дни стояли солнечные, но прохладные. Чонгук много ходил пешком, ноги гудели по вечерам, но это была приятная усталость. Он всё ещё скучал по морю и пусанскому порту, но когда слышал ровное дыхание Ника с соседней кровати, страх отступал. Они выстояли. Первый шаг был сделан. Вечер пятницы выдался тихим. В «The Page» было немноголюдно. Джин отпустил Ника пораньше, и старший брат ушёл наверх спать, так как утром собирался на оптовый рынок. За дальним угловым столиком у сцены сидели свои. Намджун что-то увлечённо читал в толстой книге по праву, Лика лениво крутила в руках трубочку от коктейля, а Чимин, закинув ноги на соседний стул, тихо напевал под нос мелодию. На сцене, погружённой в глубокий синий полумрак, сидел Юнги. Мин Юнги был местным призраком и гением «The Page». Он редко разговаривал с кем-то, кроме Джина и Намджуна, вечно ворчал на шум, но когда садился за старое пианино в углу сцены — клуб преображался. Вот и сейчас его длинные, бледные пальцы лениво, но безошибочно перебирали клавиши, извлекая глухой, тягучий джазовый мотив. Эта музыка мягко заполняла полумрак, переплетаясь со звоном бокалов. Чонгук стоял за стойкой, протирая стаканы и краем глаза наблюдая за Юнги. Ему, как художнику, безумно нравилось, как падал свет на острые скулы пианиста и его сгорбленную над клавишами спину. — Чонгук-а! — позвала Лика, обернувшись к бару. — Джин-хён ушёл в подсобку, спаси нас от скуки! Твоё новое рукописное меню просто потрясающее, но почему в нём нет скидок для голодных одногруппников? — Потому что вы и так половину съедаете бесплатно, — подал голос Джин, выходя из подсобки с коробкой салфеток. — Чимин, сними ноги со стула, я на нём продукты вожу. — Хён, я аккуратно, у меня кеды чистые! — проворчал Чимин, но ноги послушно убрал, подмигнув Чонгуку. Чонгук улыбнулся. За эту неделю он привык к их шуму. Он взял большой лист бумаги, который ему выделил Джин, и принялся за набросок интерьера клуба, пытаясь поймать эту желтизну ламп в карандашных тенях под звуки музыки Юнги. Входная дверь скрипнула. Чонгук не поднял головы, но воздух в полуподвале вдруг изменился. Музыка на сцене резко оборвалась. Юнги снял руки с клавиш и, прищурившись, посмотрел на дверь. Намджун поднял глаза от книги, а Чимин и Лика притихли. Чонгук поднял глаза. В дверях стоял парень. Высокий, одетый в чёрное пальто из мягкой дорогой шерсти. Волосы тёмные, чуть вьющиеся на концах, уложены в нарочито небрежную волну. Скулы острые, линия челюсти — как росчерк пера. Парень шагнул внутрь, оглядывая зал с видом человека, который привык, что мир вращается с удобной ему скоростью. Его взгляд скользнул по притихшим Намджуну, Чимину и Лике, коротко мазнул по Юнги на сцене и остановился на Чонгуке, стоявшем за барной стойкой с полотенцем в руках. Глаза у него были тёмными, почти чёрными, но глубокими, с искоркой на самом дне. Чонгук почувствовал, как этот взгляд проходит сквозь него насквозь. Карандаш замер в его пальцах. — О, Джин рассказывал о новеньких, — произнёс парень низким, чуть хрипловатым голосом. — Ты, видимо, младший. Чонгук открыл рот, чтобы ответить, но не издал ни звука. Джин, увидев незнакомца, широко улыбнулся своей самой тёплой улыбкой: — Тэхён! Вернулся! Я уж думал, ты на своих каникулах останешься навсегда. — И пропустить лучший кофе в Сеуле? — голос Тэхёна звучал насмешливо. — Не дождёшься. — Где ты вообще пропадал? Три месяца ни слуху ни духу. — Отец таскал по стройкам. Хотел показать, как крутятся настоящие деньги, — Тэхён усмехнулся. — Скучно. Вернулся, как только смог сбежать. Намджун-хён, Юнги-хён, привет. Мелкие, и вам не хворать. Чимин весело фыркнул в ответ, а Юнги спрыгнул со сцены и подошёл к барной стойке, пихнув Тэхёна локтем в бок. — Джин, налей ему чего-нибудь. Чонгук смотрел на них, не в силах отвести взгляда. Тэхён. Значит, вот как его зовут. Он снова склонился над рисунком, но пальцы слегка дрожали. На краю большого листа, прямо под наброском барной стойки, появился быстрый, резкий силуэт: парень в дверях. Тэхён, заметив, что Чонгук смотрит на него, слегка наклонил голову, изучая его. Взгляд парня скользнул по лицу Чонгука, затем опустился на блокнот, и он сделал шаг ближе, заглядывая через плечо. Чонгук, смутившись, попытался прикрыть рисунок ладонью, но Тэхён успел заметить детали — чёткие линии, ловящие движение и свет. — Это я? — спросил Тэхён, и в его голосе послышалось искреннее, почти детское удивление. Чонгук замялся, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Ну... да. Просто набросок. Я часто рисую то, что вижу. Ты просто стоял в дверях, и свет падал... интересно. Тэхён слегка прищурился, разглядывая рисунок, и на его губах заиграла лёгкая, чуть насмешливая улыбка. — Интересно, значит. Ты всегда так внимательно разглядываешь незнакомцев? Чонгук почувствовал, как внутри всё сжалось от неловкости, но он заставил себя улыбнуться в ответ. — Только тех, кто интересно выглядит. Тэхён издал короткий, хрипловатый смех — Чонгук впервые слышал, как он смеётся. Смех был тёплым, совсем непохожим на тот холодный, отстранённый образ, который Тэхён создавал своим пальто. — Ну, тогда считай, что я твой первый экспонат, — сказал Тэхён, отступая на шаг и разводя руки в стороны в шутливом жесте. — Рисуй. Я не возражаю. Чонгук фыркнул, чувствуя, как неловкость начинает отпускать. — Я так и делаю. Тэхён улыбнулся, мазнул взглядом по блокноту, затем снова посмотрел на Чонгука. — Покажешь, когда закончишь? Чонгук кивнул, чувствуя, как внутри разливается странное, тёплое волнение. — Хорошо. Тэхён развернулся и пошёл к стойке, где его уже ждал Джин. Чонгук опустил взгляд на блокнот. Рисунок действительно вышел хорошим — он поймал тот самый момент, когда Тэхён стоял в дверях, и полумрак окутывал его фигуру мягким, тягучим светом. Чонгук быстро дописал несколько штрихов, затем закрыл блокнот и спрятал его в рюкзак. Позже, когда клуб опустел, а друзья разошлись, Чонгук поднялся в их с Ником комнату. Старший брат уже спал, отвернувшись к стене. Чонгук на цыпочках пересёк комнату, сел на свою кровать и включил маленькую настольную лампу. Достал из рюкзака дневник в серой тканевой обложке. Он открутил колпачок ручки и начал писать. 8 сентября 2002 Ноги гудят. Сеул сырой и шумный. Я думал, здесь будет легче, но пока только тяжело и страшно. Но я держусь. Ник говорит, мы справимся, и я верю ему. Отец до сих пор не звонил. Наверное, это к лучшему. Мне всё ещё страшно, когда я вспоминаю его лицо в ту ночь. Но здесь, в этой комнате, этого страха меньше. Клуб странный, но Джин хороший. И Намджун тоже. Оказалось, они все давно дружат — и Лика, и Чимин. Странно осознавать, что ребята, с которыми я учусь в одной группе, уже стали частыми гостями в нашей с Ником жизни. Лика шумная, но с ней не чувствуешь себя лишним. А Чимин... у него невероятно лёгкие движения, я всё время пытаюсь поймать линию его плеч, когда он смеётся. Юнги-хён почти не говорит, но когда он играет на пианино, мне кажется, он понимает всё, что я чувствую. С ними Сеул кажется чуть менее пугающим. Сегодня я встретил ещё одного человека. Его зовут Ким Тэхён, он тоже их друг. Он увидел мой рисунок и сказал, что хочет увидеть готовый. Просто так сказал, между прочим, но почему-то мне кажется, что он не шутил. Я всё ещё чувствую себя глупо, когда думаю об этом. Но я хочу дорисовать этот рисунок. Надо спать. Завтра рано вставать. Он закрыл дневник, спрятал его под подушку и выключил лампу. В темноте пахло мылом и старым деревом. Снизу, из клуба, больше не доносилось ни звука. Чонгук закрыл глаза. Перед внутренним взором стояла картинка: чёрное пальто, полумрак, и тёмные глаза, смотрящие прямо в его собственные. Он перевернулся на бок и улыбнулся в темноте.