До последней страницы

ГЛАВА 3. Штрихи и тени. ——— 3 октября Будильник зазвонил в шесть тридцать. По металлическому корпусу старого китайского хронометра пошла мелкая, дребезжащая дрожь, от которой зазвенели стоявшие рядом монеты по десять вон. Чонгук открыл глаза и уставился в серый, потрескавшийся потолок. Жёлтое пятно в углу, прямо над его изголовьем, за последние дни расползлось ещё на пару сантиметров — штукатурка вздулась влажными буграми, и крыша над ними, похоже, протекала сильнее, чем они с братом думали. Холод стоял такой, что при каждом выдохе в полумраке комнаты поднималось белёсое, тающее облачко пара. Чонгук лежал неподвижно, натянув колючее шерстяное одеяло до самого подбородка, и считал секунды в тщетной надежде задержать наступление утра. Один, два, три... Сейчас будильник звякнет ещё раз, запуская повторный цикл, и тогда окончательно придётся вылезать. Четыре, пять... Он ненавидел это время. Не само утро как начало нового дня, а именно этот короткий, мучительный момент, когда нужно было заставить себя выбраться из-под относительного тепла в ледяную каморку. Тонкая чугунная батарея, прикрученная под окном, опять была мертва. Ник говорил, что починит её на выходных, когда выпросит у хозяина дома разводной ключ и спустит воздух из системы. Ник говорил это третью неделю подряд, но времени у него не хватало даже на нормальный сон. Чонгук рывком откинул одеяло. Холод моментально обжёг кожу сквозь тонкую ткань застиранной футболки, словно хлёсткая пощёчина. Он резко сел, спустив ноги на пол. Босые ступни коснулись старого линолеума — тот задубел от заморозков и на ощупь напоминал кафель в приёмном покое больницы. Сжав зубы так, что заныли челюсти, Чонгук потянулся за вещами. Джинсы за ночь превратились в подобие твёрдого картонного каркаса, ткань обжигала бёдра, а серый шерстяной свитер насквозь пропитался сыростью — они пытались сушить одежду на остывающих трубах, из-за чего в углах каморки теперь селилась въедливая тёмная плесень. Ник уже не спал. Он сидел на краю своей узкой кровати у самой двери, ссутулившись и тяжело, с нажимом растирая правое плечо широкой ладонью. Движения брата были механическими, изнурёнными. На старой батарее, как зловещие флаги, сушились его боксёрские бинты — длинные полосы выцветшей хлопковой ткани, покрытые тёмно-бурыми, почти чёрными пятнами от засохшей крови и пота. Рядом на фанерной тумбочке стояла открытая круглая банка с дешёвой аптечной мазью для суставов на змеином яде. Из-за неё в тесном пространстве стоял удушливый, едкий запах ментола, напрочь перебивавший естественный аромат подвальной сырости. Ник наклонился, чтобы завязать шнурки на потрескавшихся рабочих ботинках, и его лицо на секунду исказилось судорогой — повреждённое плечо снова прострелило острой болью. Брат замер, затаив дыхание и пережидая вспышку. Чонгук намеренно отвернулся к стене, делая вид, что увлечённо ищет в рюкзаке чистую тетрадь. Ник органически не выносил, когда его заставали в моменты слабости или боли; он всегда стремился оставаться несокрушимым щитом, даже если этот щит уже давно шёл глубокими трещинами. На тумбочке, прямо под банкой с мазью, лежала помятая общая тетрадь в коленкоровом переплёте. Чонгук слишком хорошо знал её содержимое, хотя Ник никогда не показывал её открыто. Там, на сероватых листах в клеточку, брат скрупулёзно вёл учёт их выживания в столице. Аренда полуподвальной комнаты — сто пятьдесят тысяч вон. Мешок дешёвого колотого риса — двенадцать тысяч. Лоток яиц на рынке — три тысячи. Проездной на автобус — тысяча двести. Брикеты угля для жаровни, чтобы Чонгук не замерзал во время рисования — восемь тысяч. Всё это было записано простым карандашом, крупным, угловатым и почти детским почерком. Ник бросил школу после девятого класса, когда семейная жизнь окончательно превратилась в ад, но эти цифры выводил с пугающей, аккуратной старательностью. Чонгук до боли затянул лямки рюкзака, чувствуя, как вина привычно оседает где-то между лопатками тяжёлым, неподъёмным свинцом. Ему было девятнадцать, он учился в престижном университете, тратил тонны дорогой бумаги и угля, пока его старший брат методично разрушал своё тело на чужих складах. — Разбудил? — глухо спросил Ник, наконец выпрямившись и закинув на плечо старую брезентовую куртку. — Нет, будильник, — соврал Чонгук, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А. Точно. — Сегодня куда? — Чонгук проследил за тем, как брат натягивает кепку, скрывая под козырьком тёмные круги под глазами. — Склад пиломатериалов в Йонсан-гу. Там разгрузка вагонов со вчерашнего вечера стоит. Платят на пять тысяч больше за смену, если работать без перерывов. — Ник, это же на другом конце города. Ты доберёшься туда только к середине дня, а вернёшься ночью. Может, пропустишь одну смену? Отдохнёшь. Плечо ведь совсем не держит. — Не могу, Чонгук. — Ник остановился у самого порога и посмотрел на него сверху вниз. Взгляд его серых глаз был мёртво-уставшим, но абсолютно непреклонным. — Мы больше не в Пусане. Здесь у нас нет родственников, нет своего угла. Здесь никто не сделает скидку на красивое лицо или талант. Я пропущу одну смену — мы пропустим ужин. На следующей неделе нужно вносить залог за комнату, иначе хозяин выставит наши коробки на тротуар. Понимаешь? Чонгук молча кивнул, уставившись на свои поношенные кеды. Эту жестокую городскую арифметику он выучил в первый же месяц. Ник засунул руку в карман куртки и вытащил оттуда слегка примятый полиэтиленовый пакет, в котором лежали два круглых тхаккочи — рисовых пирожка на палочке, политых потемневшим соусом. — В круглосуточном магазине на углу была вечерняя уценка из-за подходящего срока. Ешь перед уходом. Тебе силы нужны, чтобы руками махать на своих парах. Пирожки были ледяными, заветренными и на вкус напоминали плотную, безвкусную резину. Чонгук заставил себя проглотить один, давясь сухим тестом, а второй аккуратно завернул обратно и отложил на край стола — для Ника, когда тот вернётся ночью. Брат ушёл, хлопнув хлипкой дверью, отчего с потолка снова посыпалась мелкая побелка. Чонгук остался один в пустой, промерзшей комнате, молча глядя на то, как оранжевые квадраты от уличного фонаря медленно блекнут под натиском наступающего серого рассвета. --- Час спустя он уже стоял в вагоне поезда метро. Четвёртая ветка, пересадка на Линию №1 — самый пик утренней давки. Народу было столько, что Чонгука буквально впечатало правым плечом в толстую стеклянную дверь вагона. Он чувствовал лопатками пронизывающий холод металла и стекла даже сквозь плотную ткань своей старой куртки. Воздух внутри вагона был тяжёлым, спёртым, почти осязаемым. Пахло мокрой шерстью и дешёвым нейлоном — на улице вовсю разгулялся промозглый октябрьский дождь, и одежда сотен прижатых друг к другу людей медленно испаряла влагу в замкнутом пространстве. К этому душному коктейлю примешивался едкий запах утреннего чесночного тофу, растворимого кофе из автоматов и чьих-то приторных, дешёвых женских духов с резким лавандовым шлейфом. Прямо перед Чонгуком, почти касаясь его подбородка воротником безупречно отглаженного серого пальто, стоял мужчина средних лет — типичный офисный клерк из финансового квартала. В руках он держал свежий, ещё пахнущий типографской краской разворот газеты «Чосон Ильбо». Чонгук, которому просто некуда было девать взгляд, принялся механически вчитываться в крупные иероглифы заголовка на первой полосе: «Корея стремительно готовится к тотальной цифровой революции: за последний квартал продажи персональных мобильных средств связи выросли на рекордные 40%». Клерк с сухим шуршанием перевернул страницу, и перед глазами Чонгука возникла огромная, глянцевая рекламная полоса нового сотового телефона Samsung SCH-3500. Тонкая серебристая раскладушка с изящной антенной парила на фоне глубокого звёздного неба, обещая покупателю «весь мир на ладони». В памяти Чонгука мгновенно вспыхнул образ Ким Тэхёна. Он вспомнил, как Тэхён пару дней назад сидел на высоком барном стуле в полумраке «The Page». Он доставал точно такую же серебристую игрушку из глубокого кармана своего дизайнерского шерстяного пальто. Тэхён делал это с абсолютной, почти оскорбительной небрежностью — поддевал верхнюю крышку длинным указательным пальцем, и аппарат открывался со звучным, сочным и чертовски дорогим щелчком. Тэхён быстро набивал кому-то текстовое сообщение, хмурил свои густые, идеально очерченные брови, а затем с тем же коротким хлопком закрывал панель и швырял телефон на липкую деревянную стойку, даже не заботясь о том, что на корпусе могут остаться царапины. Чонгук тогда стоял за стойкой с подносом в руках, провожал взглядом это маленькое чудо техники и мысленно подсчитывал: одна такая серебристая раскладушка стоила больше, чем они с Ником зарабатывали и тратили на аренду, уголь и скудную еду за два полных месяца. У Чонгука телефона не было. Не было домашнего компьютера с шумящим модемом. Не было лишних пятисот вон в кармане, чтобы позволить себе пару часов в душном, прокуренном интернет-кафе на окраине, где студенты часами резались в StarCraft. Он всё ещё целиком и полностью оставался жителем уходящего, аналогового мира — мира помятой рисовальной бумаги, крошащихся графитных карандашей и старого кассетного плеера Sony с треснувшим пластиковым окошком, в котором крутилась единственная заезженная кассета Brown Eyes, милостиво подаренная Ликой. В такие минуты, вжатый чужими телами в холодное стекло поезда, Чонгук кожей ощущал эту страшную пропасть. Ему казалось, что весь Сеул — этот сверкающий неоном, технологичный, пахнущий большими деньгами мегаполис — мчится вперёд на бешеной скорости водопада, а он сам застрял на обочине, по колено в пусанской грязи, и просто бессильно смотрит уходящему поезду вслед. На сиденье прямо напротив него устроилась молодая девушка — студентка какого-нибудь модного женского университета вроде Ихва. На ней были ультрамодные джинсы с экстремально низкой посадкой, обнажавшие полоску бледной кожи на животе, и короткий топ, расшитый мелкими пайетками. Её губы лоснились от толстого слоя серебряного жидкого блеска, а на веках дрожали крупные блёстки, осыпавшиеся на ресницы. Чонгук поймал себя на том, что его взгляд против воли начинает анализировать её лицо. Рука в кармане куртки судорожно дёрнулась, повторяя воображаемый набросок. Так, сначала мягкий овал лица, слегка скошенный подбородок, резкая, почти мужская линия скул. Затем глубокая тень под нижней губой, падающая от яркого люминесцентного освещения вагона. Карандаш должен пойти мягко, плашмя... Он делал это машинально. Профессиональная деформация, превращающая живых, дышащих людей в плоские геометрические объекты для переноса на ватман. Чонгук резко зажмурился и отвёл взгляд, уставившись в абсолютно чёрное, непроницаемое окно вагона, где лишь изредка с оглушительным скрежетом пролетали тусклые сигнальные лампы заброшенных веток метрополитена. --- Старинный кампус университета Сонгюнгван встретил его привычной, въедливой атмосферой: густым запахом прессованного мела, резким ароматом очищенного скипидара, льняного масла и прелой, намокшей под дождём дубовой листвы, которую дворники безуспешно сгребали в кучи у подножия массивных каменных лестниц. Чонгук медленно поднимался на третий этаж факультета изящных искусств, и каждый шаг, каждый удар тяжёлых кед по ступеням болезненно отдавался в его невыспавшихся висках. Больше всего на свете он сейчас думал о том, что именно скажет сегодня профессор Хван на обходе. В просторной, высокой аудитории с огромными окнами во всю стену уже вовсю кипела жизнь. Лика и Чимин караулили свои места у центрального ряда мольбертов. Лика сегодня даже не прикоснулась к угольным палочкам и не выдавливала темперу на палитру — вместо этого она, размахивая руками и едва не задевая стоящие рядом подрамники, взахлёб рассказывала Чимину о своих ночных приключениях. — ...ты просто не понимаешь, Чимин-а! — её глаза за стеклами круглых очков горели настоящим фанатичным огнём. — Я залезла на самую крышу восточного корпуса, туда, где старая обсерватория! Там на двери висел массивный ржавый замок, но петли прогнили насквозь, я просто поднажала плечом — и вуаля! А свет... Боже, Чимин, этот предрассветный свет над Сеулом был просто библейским! Плотный туман спускался с гор Намсан, окутывал эти серые многоэтажки, и солнце пробивалось сквозь него такими ровными, золотыми лучами. Я успела отщёлкать почти половину дефицитной катушки Kodak, пока снизу не донёсся тяжёлый стук берцев. Охранник! Мне пришлось буквально распластаться по бетонному полу за ржавой вентиляционной трубой, прижав камеру к животу, чтобы не дай бог объективом не звякнуть о железо. Сердце в пятки ушло! — Ты абсолютно, неизлечимо сумасшедшая, Лика, — Чимин покачал головой, но в его глазах читалось искреннее восхищение. Он лениво перелистывал толстый учебник по истории корейского танца. — Тебя же поймай они — отчислили бы в два счёта за нарушение режима безопасности. И ради чего? Ради пары кадров серого бетона? — Не серый бетон, а урбанистический пейзаж эпохи постмодерна! — гордо парировала Лика, поправляя растрёпанные короткие волосы. — Кадры вышли чумовые, я чувствую это кожей. Вот увидишь. — Ну-ну. Покажешь хоть? — Как только проявлю в лаборатории на Чонно. Но сейчас у меня на кармане ровно ноль вон, плёнка лежит в холодильнике и ждёт лучших времён, — она тяжело вздохнула и обернулась. — О, Чонгук-а! Привет. Ты чего такой бледный сегодня? Извини, конечно, но ты сейчас выглядишь в точности как та жуткая девка из японского «Звонка», которая из телевизора вылезала. Тебя в подвале привидения покусали? — Нормально я выгляжу, — буркнул Чонгук, ставя свой рюкзак на пол у свободного мольберта. — Просто не выспался. — Ага, расскажи мне. Чимин, ты только посмотри на его синяки под глазами. Хвён, если ты продолжишь в том же духе и бросишь спать ради своих полуночных штудий, ты просто свалишься посреди мастерской. Профессор Хван тебя тогда живьём съест. И даже солью не подсолит, сразу проглотит. — Не съест, — без тени улыбки ответил Чонгук, настраивая высоту деревянного планшета. — Он вегетарианец. Лика удивлённо округлила глаза, на секунду замерев с зажатым в руке карандашом: — С чего ты это взял? Он тебе сам сказал на консультации? — Нет. По глазам видно. У людей, которые не едят мясо, взгляд всегда такой... сухой и холодный, будто они смотрят на тебя сквозь предметное стекло микроскопа. Чимин громко фыркнул, едва не выронив учебник, и прыснул со смеху. Лика, быстро переведя тему, запустила руку вглубь своего бездонного вельветового рюкзака и с триумфальным видом извлекла оттуда новенькую пластиковую коробочку. — Ладно, мрачные гении, смотрите, что у меня есть! Настоящее сокровище. Новый альбом BoA. Да-да, тот самый, «No.1». Вчера вечером буквально с боем выпросила у старшего брата, он у меня в музыкальном магазине подрабатывает. Заглавный трек — ладно, попса, но вот композиция «Waiting» — это просто чистая, концентрированная бомба. Там такие гитарные переборы в начале, у меня мурашки по коже. — О-о-о, дай послушать после пар! — Чимин мгновенно оживился, его глаза-щелочки радостно блеснули. — Я видел её клип по телевизору в витрине, она там так двигается... Это потрясающе. — У меня плеера с собой нет, — тихо сказал Чонгук, стараясь не смотреть на заветную коробочку. — Да и кассету мне вставить некуда. Мой старый кассетник окончательно зажевал плёнку на прошлой неделе. — Ой, точно... Извини, Чонгук, я совсем забыла, — Лика мгновенно смутилась, её задорный тон сменился виноватым. — Ты же у нас доисторический человек, хранитель традиций ушедшего века. Ладно, не переживай, в клубе на выходных послушаем. У Джина за барной стойкой стоит огромный двухкассетный магнитофон Sharp, мы его на полную мощность врубим, пока посетителей не будет. — Кстати, о клубе, — Лика резко понизила голос до заговорщицкого шёпота и пододвинулась ближе к парням. — Я вчера вечером заходила в «The Page», хотела забрать забытый шарф. И случайно подслушала, как Ким Сокджин на заднем дворе ругался по телефону с хозяином помещения. Ну, с тем противным стариком, который владеет всем зданием. Там опять проблемы с арендой. Старик хочет поднять плату чуть ли не в полтора раза с ноября, потому что район вокруг Хондэ начинает дико дорожать. — Если «The Page» закроется... — Чимин резко замолчал, его пальцы судорожно сжали край учебника, побелев на костяшках. Он опустил голову. — Я вообще не знаю, куда мне тогда идти в этом проклятом городе. Это единственное место во всем Сеуле, где на меня не орут, где меня не считают неудачником и принимают таким, какой я есть. Где я могу просто танцевать на кухне, пока никто не видит. Чонгук промолчал, но внутри у него всё болезненно сжалось. Он слишком хорошо понимал Чимина. Для них всех, неприкаянных, странных, приехавших из провинции детей без гроша в кармане, полуподвальный клуб Джина стал настоящим ковчегом, островком спасения в безжалостном океане Сеула. Потерять его означало снова остаться один на один с ледяным ветром. Потеря. Ещё одна в его жизни. --- Профессор Хван вошёл в аудиторию ровно со звонком, оборвав все разговоры. Он двигался бесшумно, словно тень, завернутый в свой неизменный чёрный шерстяной кардиган до колен. Острый, пронзительный взгляд его подслеповатых глаз из-за толстых линз очков мгновенно обвёл притихшую аудиторию, на долю секунды дольше положенного задержавшись на застывшей фигуре Чонгука. — Сегодня у нас усложненная задача, господа будущие художники, — Хван прошёл к кафедре, его сухой, надтреснутый голос резал тишину, как бритва. — Никаких гипсовых голов, никаких натюрмортов с вялыми яблоками. Работаем исключительно с живой натурой. Разбейтесь на пары. Один сидит — второй работает. Через сорок минут меняетесь местами. Я не хочу видеть на ваших листах сухие анатомические схемы из учебника. Я хочу видеть живого человека. Его суть. Его внутреннее состояние через форму. Начинайте. Чимин мгновенно, без слов перетащил свой мольберт к Лике, они уже давно сработались. Чонгук растерянно огляделся по сторонам и встретился взглядом с Хан Соль — тихой, незаметной девушкой с параллельного курса, которая всегда сидела на задних рядах и пахла дешёвым мылом. — Давай вместе? — негромко спросил он. Она молча, едва заметно кивнула и пододвинула свой стул к его рабочему месту. Хан Соль устроилась на простом деревянном табурете в самом центре скудного светового пятна. Она заметно нервничала: постоянно теребила свою длинную, мышиного цвета косу, судорожно поправляла воротник старой, бесформенной серой кофты, которая явно была ей велика на пару размеров, и никак не могла найти удобное место для своих коротких, покрасневших от холода рук. Жёсткое, блёклое осеннее солнце пробивалось сквозь немытое стекло аудитории и падало ровно на её левую щёку, безжалостно подчёркивая болезненную бледность кожи, мелкие веснушки на переносице и глубокие тени под глазами. Её плечи под серой тканью кофты мелко, ритмично подрагивали — то ли от гулявшего по полу сквозняка, то ли от давящего страха перед строгим профессором. Чонгук очень хотел сказать ей какое-нибудь простое, ободряющее слово, попросить расслабиться и просто дышать, но не смог. Слова мёртвым грузом застряли где-то в горле. Он сам был скован по рукам и ногам, зажат в тиски собственного застарелого страха перед неудачей. Он взял в пальцы палочку прессованного угля. Плотная, зернистая поверхность листа ватмана приняла первый, пробный штрих. Чёрный грифель глухо, надрывно зашуршал по бумаге, оставляя за собой безупречно ровный, глубокий след. Рука Чонгука двигалась абсолютно самостоятельно, словно отлаженный, идеально смазанный механизм швейной машинки. Овал лица — математически выверен. Линия носа — с точностью до миллиметра повторяет оригинал. Губы — именно той толщины и формы, что заданы природой. Чонгук работал быстро, без остановок, фиксируя сухую анатомическую реальность, но внутри него в этот момент расползалась ледяная, звенящая пустота. Он смотрел на Хан Соль, но не видел в ней человека. Он видел лишь набор геометрических форм, игру света и тени, объём, который нужно правильно распределить по плоскости листа. Он работал как идеальный, бездушный копировальный станок. — Чон Чонгук. Сухой, прокуренный голос профессора Хвана раздался прямо за его спиной так неожиданно, что Чонгук едва не выронил уголь. Он даже не услышал шагов преподавателя. Хван стоял неподвижно, заложив руки за спину и наклонив голову к мольберту. Профессор долго, немигающе изучал рисунок. — Пропорции идеальны. Академические тени на месте, рефлексы учтены. Анатомия костей черепа передана безупречно, — Хван медленно поднял руку и сухо постучал длинным, пожелтевшим от табака ногтем по центру ватмана. — Но это чертёж, господин Чон. Качественный, дорогой, бездушный инженерный чертёж. Это не искусство. Вы рисуете так, будто панически боитесь испачкать эту стерильную белую бумагу самим собой. Вы боитесь оставить на ней хоть каплю своего личного присутствия. Ответьте мне, где здесь ваша душа? Где ваше отношение к этой замерзшей, испуганной девочке, которая сидит перед вами? Чонгук стоял, опустив голову, и молчал, крепче сжимая уголь в испачканных пальцах. Ему нечего было ответить. — Вы — лучший техник на всём курсе, Чон, — тише, но весомее продолжил Хван, и в его голосе послышалось разочарование. — Вашей точности линий могут позавидовать выпускники магистратуры. Но запомните мою мысль: чистый талант без безумной, первобытной смелости — это всего лишь пустой, красивый стеклянный сосуд. В нём нет воды. Подумайте об этом, пока у вас ещё есть время. Профессор медленно развернулся и отошёл к соседнему мольберту, за которым работала Лика. Он долго, молча смотрел на её хаотичные, размашистые мазки темперы. — Что ж, здесь у нас техническая катастрофа, — громко произнёс Хван, и Лика испуганно сжалась. — Левое плечо уехало вниз на добрых три сантиметра, шея напоминает шею испуганного гуся, пропорции нарушены. Но посмотрите на эти глаза! Сколько в них неприкрытой, чистой эмоции. Сколько тоски и жизни. Вы, мисс, абсолютно не побоялись совершить ошибку, вы пошли напролом — и в итоге выиграли этот бой. У господина Чона — всё с точностью до наоборот. Учитесь друг у друга, пока не поздно. Лика бросила на Чонгука быстрый, полный искреннего сочувствия и жалости взгляд, но Чонгуку в этот момент хотелось просто сквозь землю провалиться вместе со своим идеальным мольбертом. --- После окончания пар Чонгук в полном одиночестве брёл по запутанным, грязным улочкам старого района Чонно-гу. Небо окончательно прохудилось: из низких свинцовых туч моросил мелкий, противный и липкий дождь. Огромные, выцветшие за лето рекламные плакаты с изображениями футболистов национальной сборной — наследие недавнего Чемпионата мира, отгремевшего в июне, — окончательно размокли, пошли уродливыми серыми пузырями и местами лохмотьями свисали со стен. Пак Чисон, Ан Джунхван с победно вскинутыми к небу руками... Краска на их лицах облупилась, обнажая ржавый металл конструкций, но городские службы почему-то не спешили их снимать, словно Сеул судорожно пытался удержаться за обрывки того недавнего, всеобщего летнего счастья. Вокруг Чонгука бурлила привычная жизнь вечернего торгового квартала. Из открытых палаток уличных торговцев валили густые, аппетитные клубы пара, пахло острыми рисовыми клецками токпокки, жареной на гриле рыбой, кимчи и свежим кимпабом. Школьники в одинаковых тёмных формах со смехом толпились у ларьков, пересчитывая карманную мелочь. Чонгук машинально засунул руку в карман куртки, нащупав там несколько сиротливых, влажных и мятых купюр — ровно столько, сколько нужно было потратить на билет на автобус до дома. Он сглотнул подступившую слюну и быстро прошёл мимо, сильнее втянув голову в плечи. «Где ваша душа, Чон? Вы боитесь испачкать бумагу...» — сухие слова Хвана набатом стучали в его голове, заглушая шум машин. В этот момент он почему-то с пугающей отчётливостью думал о своём отце. О Чон Минсоке. О том холодном, высоком человеке в идеально сидящем дорогом костюме, который никогда в жизни не обнял его просто так. Чонгук вспомнил сухой, оглушительный треск рвущейся бумаги, который снился ему в кошмарах до сих пор. «Ты тратишь драгоценное время на никому не нужную, пустую ерунду, Чонгук. Мужчины из рода Чон не имеют права быть слабыми, не имеют права тратить жизнь на картинки». И образ Ника — семнадцатилетнего парня, который молча встал между ним и отцовским кожаным ремнём, приняв удар на себя. Их общее, отчаянное обещание друг другу во что бы то ни стало выжить в Сеуле. Чонгук выжил. Он поступил. Но сейчас, шагая по лужам, он с ужасом понимал: выжить-то он выжил, а вот по-настоящему рисовать, вкладывая в штрихи собственное сердце, так и не научился. Он просто построил вокруг себя идеальную, непробиваемую стену из безупречной техники. --- Ноги сами привели его в глухой, тупиковый переулок где-то на задворках торговых рядов. Вокруг не было ни души — только высокая кирпичная стена старого заброшенного склада, глухой торец жилого дома с редкими окнами, ржавый металлический гараж и полузасохший, кривой куст, упрямо пробившийся сквозь толстую трещину в старом асфальте. Стены были разрисованы чьими-то старыми, полусмытыми дождями граффити. Настоящее городское дно. Чонгук обессиленно сполз спиной по холодной кирпичной стене прямо на сырой гравий, не заботясь о том, что испачкает куртку. Он дрожащими руками вытащил из рюкзака свой рабочий альбом. Чистая, ослепительно белая страница смотрела на него с немым укором. Графитный карандаш замер над бумагой. Прошла минута, две, пять... Ничего. В голове была абсолютная, звенящая пустота. Он попробовал сделать быстрый, импульсивный набросок того самого кривого куста у гаража — но рука подвела, линия пошла неестественно криво, грязно. Чонгук судорожно стёр её резинкой, размазывая графит по бумаге. Попробовал снова, сильнее нажимая на грифель — карандаш с хрустом сломался, оставив на листе жирную, уродливую чёрную царапину. Пальцы мелко, неудержимо дрожали. В этот момент ему до безумия, до крика захотелось разорвать этот чертов альбом на мелкие клочки, выбросить рюкзак в мусорный бак и просто закричать во весь голос от собственного бессилия. Он бессильно закрыл глаза, прижавшись затылком к холодному кирпичу. — Чонгук? Мягкий, глубокий и до боли знакомый голос заставил его резко вздрогнуть и открыть глаза. В ту же секунду до его обоняния долетел сложный, ни на что не похожий аромат: дорогой, крепкий табак, горький шоколад и тяжёлый, обволакивающий сандал. Ким Тэхён стоял в самом начале этого тёмного переулка. На нём было длинное чёрное шерстяное пальто с поднятым воротником, руки он держал в карманах, а влажные от дождя пряди волос небрежно падали на лоб. — Ты... ты что, следил за мной? — хрипло спросил Чонгук, спешно пытаясь смахнуть с лица капли дождя, которые подозрительно смешивались со слёзами. — Не угадал, — Тэхён сделал медленный шаг вперёд, его дорогие кожаные ботинки сухо зашуршали по гравию. — Я просто ехал на машине мимо твоего университета, хотел завезти Джину кое-какие документы. И случайно увидел, как ты вышел из ворот факультета. Знаешь, Чонгук, ты шёл по улице с таким видом, будто ты лунатик, который прямо сейчас собирается шагнуть под колеса ближайшего грузовика. Пришлось припарковаться на углу и пойти за тобой. Мало ли что. Ты вообще живой? — Живой я, — Чонгук отвернулся, пытаясь закрыть альбом. — А вот по твоему лицу этого точно не скажешь, — Тэхён подошёл совсем близко, остановившись буквально в паре шагов. Он медленно опустился на корточки прямо перед Чонгуком, не обращая внимания на грязный мокрый гравий, пачкающий его дорогие брюки. — Рассказывай. Что случилось на просмотре? И Чонгука вдруг прорвало. Слова, которые он так долго копил в себе, полились безудержимым, хаотичным потоком. Он говорил, отчаянно жестикулируя испачканными в угле пальцами — рассказывал про жестокие слова профессора Хвана, про свою внутреннюю мёртвую пустоту, про панический страх перед чистым листом. Он впервые в жизни вслух рассказал чужому человеку про своего отца, который методично, с холодным лицом рвал его детские рисунки под матрасом, и про то, как он привык прятать свою истинную суть в самый глубокий, тёмный подвал своей души, чтобы просто выжить. Тэхён слушал его молча, ни разу не перебив. Его лицо в этот момент было абсолютно серьезным, маска небрежного, пресыщенного жизнью богатого мальчика полностью исчезла. Он достал из пачки сигарету, щелкнул дорогой зажигалкой Zippo, сделал одну глубокую затяжку, а затем резко затушил её о подошву ботинка и выбросил фильтр в сторону. — Знаешь, Чонгук... Твой этот профессор Хван рассуждает о душе с таким видом, будто это ключи от его старой тачки, которые можно просто забыть на столе, а потом случайно найти, — Тэхён упёрся локтями в колени и посмотрел Чонгуку прямо в глаза. В его взгляде не было жалости — только странное, глубокое понимание. — Но правда в том, что душа не ищется по заказу. Она вообще никогда не показывается окружающим до тех пор, пока ты сам внутри себя панически, до усрачки боишься этого мира. — И как... как мне перестать бояться? — тихо, почти умоляюще спросил Чонгук. — Я не знаю, — честно ответил Тэхён, и на его губах появилась горькая ухмылка. — Я сам боюсь этого проклятого мира каждый божий день. Мой отец распланировал мою жизнь на двадцать лет вперёд, он спит и видит, как я стану его точной, послушной копией. Каждый этот чёртов семейный ужин с банкирами, министрами и их прилизанными сынками... я сижу там и физически чувствую, как я исчезаю, как меня стирают ластиком. Я курю эти сигареты и торчу в клубе у Джина вовсе не потому, что мне это дико нравится или это вкусно. А просто потому, что это — хоть что-то моё собственное. Мой маленький бунт. — Он помолчал, вглядываясь в лицо парня. — Ты не один такой поломанный в этом городе, Чонгук-а. Поверь мне. Чонгук смотрел на него во все глаза. Маска идеального Ким Тэхёна полностью растворилась, перед ним сидел живой, такой же израненный и запутавшийся человек. — Нарисуй меня, — вдруг твёрдо произнёс Тэхён. — Что? — Чонгук растерялся. — Нарисуй меня. Прямо здесь. Прямо сейчас, в этом уродливом тупике, — Тэхён резко поднялся, скинул с плеч свое дорогое чёрное пальто, оставшись в одной тонкой шёлковой рубашке, и сел прямо на грязный гравий, привалившись спиной к кирпичной стене напротив. Дождь мгновенно намочил его плечи. — Не думай про эту чёртову технику, забудь про Хвана, про анатомию и пропорции. Вообще ни о чём не думай. Просто смотри на меня и рисуй то, что видишь внутри. — Тэхён, почему ты это делаешь?.. Зачем? — Потому что я тебе верю, Чон Чонгук. Наверное, ты единственный человек во всем этом Сеуле, которому я действительно верю. Рисуй. Чонгук сглотнул ком в горле и медленно взял в пальцы обломок карандаша. Он поднял глаза — и на секунду замер, поражённый открывшейся картиной. Тэхён сидел совсем близко, в каких-то полутора метрах. Чонгук видел каждую мельчайшую деталь его лица: крошечную тёмную родинку на самом краешке левого века, влажные, потемневшие от дождя пряди волос, лёгкую, едва заметную суточную щетину на подбородке. Слабый луч заходящего солнца на секунду пробился сквозь тучи и упал ровно на его высокие, резкие скулы, оставляя глубокие, бездонные глаза в густой, бархатной тени. Чонгук коснулся грифелем бумаги. И в этот раз всё было по-другому. Он вообще отключил мозг. Он не высчитывал пропорции, не думал о правилах построения академического рисунка. Он просто яростно, быстро ловил этот резкий излом густых бровей, эту тонкую, скорбную складку упрямых губ, эту глубокую, трагичную тень на скуле. В каждом яростном, размашистом штрихе графита на этой бумаге сейчас был не просто Ким Тэхён — в них был сам Чонгук, его собственная боль, его страх и его внезапно обретённая свобода. Ветер резко переменился, дохнув в лицо прохладой. Тэхён вдруг повёл носом, уловив тонкий, едва заметный аромат, исходивший от одежды Чонгука — чистый белый мускус, горьковатая водяная лилия и речная прохлада. — Ты... ты очень странно пахнешь, Чонгук, — негромко произнёс Тэхён, не меняя позы. — Пахнешь летним дождём в порту. — Что? — Чонгук на секунду оторвал карандаш от листа. — Ничего. Не отвлекайся. Продолжай. Ещё через полчаса Чонгук обессиленно отложил сломанный карандаш в сторону. Пальцы были полностью черными от графитовой пыли. Тэхён поднялся, подошёл ближе и заглянул через его плечо в альбом. Его лицо в ту же секунду изменилось, глаза широко распахнулись, а дыхание перехватило. На листе бумаги больше не было идеального чертежа. Там, среди яростных, грязных и живых штрихов, жило настоящее, неприкрытое страдание, одиночество и безумная красота Ким Тэхёна. Это был шедевр. — Вот... Вот теперь это действительно ты, Чонгук, — тихо, почти благоговейно произнёс Тэхён, касаясь пальцем края листа. — Там, где на этой бумаге отображён я, — там на самом деле находишься ты. Понимаешь меня? — Кажется... кажется, теперь я наконец-то понимаю, — выдохнул Чонгук, чувствуя, как с души падает огромный камень. — Покажи этот рисунок своему Хвану на следующем обходе, — Тэхён поднял с земли пальто, отряхнул его от мелкого сора и накинул на плечи, снова возвращая себе привычный, закрытый вид. — Ладно, мне пора бежать. Отец уже оборвал весь телефон своими сообщениями, меня ждёт очередной показательный ужин с инвесторами в Каннаме. — Ты... ты заедешь потом вечером в клуб? — тихо спросил Чонгук вслед. Тэхён остановился у выхода из переулка, обернулся и мягко улыбнулся: — Обязательно заеду. Если эти проклятые банкиры не сожрут меня там живьём вместе с моими акциями. — Они что, тоже вегетарианцы? — впервые за день попытался пошутить Чонгук. Тэхён коротко хмыкнул, оценив шутку: — Нет, к сожалению. Но ничего, я костлявый и чертовски невкусный. До встречи, художник. --- 12 октября. Загородный дом Они выехали из Сеула очень рано, когда город ещё только умывался холодным предрассветным туманом. Небо над головой было абсолютно ясным, пронзительно-синим, воздух колол лёгкие свежестью и густо пах подмороженной листвой, сырой хвоей и бензином. У закрытых дверей клуба «The Page» стояли две машины, наглядно демонстрирующие социальное расслоение их скромной компании: роскошный, сверкающий лаком чёрный Mercedes-Benz Тэхёна и старенький, видавший виды, угловатый рамный внедорожник SsangYong Korando, принадлежавший Джину. — Ну и почему, скажите на милость, я снова должен трястись в этой консервной банке, а не сидеть в мягком кожаном кресле Мерседеса? — мрачно проворчал Юнги, буравя взглядом Тэхёна и закидывая свой потрёпанный рюкзак на заднее сиденье джипа Джина. — Потому что кто-то слишком долго творчески завязывал свои шнурки и проспал все мыслимые сроки сборных пунктов, — из открытого окна внедорожника высунулась улыбающаяся голова Джина. — Тэхён чётко сказал ещё вчера: «Кто не успел к пяти утра — тот едет в джипе на правах штрафника». Так что без обид, Мин Юнги. — Я не проспал, я творчески задерживался, подбирая правильный ритмический рисунок для нового трека, — огрызнулся Юнги, натягивая капюшон худи на самые глаза. — Для истории это абсолютно одно и то же, хён, — лениво бросил Тэхён, проходя мимо них к своей машине. Юнги что-то невнятно пробормотал сквозь зубы про «проклятое капиталистическое неравенство и зажравшуюся буржуазию» и нехотя полез на переднее пассажирское сиденье Korando. Чонгук аккуратно скользнул на переднее пассажирское сиденье Мерседеса. Тяжёлая дверь захлопнулась за его спиной с глухим, плотным и невероятно дорогим щелчком, разом полностью отрезав все уличные звуки просыпающегося Сеула. Внутри салона было удивительно тепло и уютно. Интерьер, полностью отделанный мягкой, безупречно выделанной кожей цвета слоновой кости, источал уже знакомый Чонгуку сложный аромат: дорогой табак, горьковатый сандал и едва уловимые, освежающие нотки перечной мяты. На зеркале заднего вида плавно покачивался маленький пластиковый ароматизатор в виде белого маяка. Чонгук на секунду засмотрелся на него, и внутри него шевельнулось смутное, щемящее воспоминание о пусанском побережье, солёных брызгах и криках чаек. Тэхён уверенным движением повернул ключ в замке зажигания. Мощный двигатель под капотом отозвался низким, бархатистым и утробным урчанием, от которого по полу машины пошла едва заметная, приятная вибрация. Тэхён бросил быстрый, мимолётный взгляд на Чонгука — проверил, пристегнулся ли тот ремнём безопасности, — и перехватил руль тонкими, длинными пальцами. На его запястье в тусклом свете приборной панели дорого блеснули стальные швейцарские часы. Сзади тут же началось бурное шевеление. Лика, у которой огромный рюкзак был до отказа забит сменными объективами, металлическими бачками для проявки и десятком катушек плёнки, с грохотом и пыхтением ввалилась на заднее сиденье, едва не зарядив в процессе локтем прямо в бок Чимину. — Да двигайся ты уже, господин Пак Чисон корейского балета! Ты один занимаешь всё свободное пространство этого люксового корыта! — проворчала она, пытаясь устроиться поудобнее среди своих вещей и одновременно судорожно выуживая из кармана куртки пластиковый кейс с аудиокассетой. — Я не занимаю пространство, Лика, я грамотно распределяю центр тяжести своего тела в замкнутом объёме, это базовые основы хореографии и биомеханики, — плавно парировал Чимин, натягивая на самый нос огромную вязаную шерстяную шапку ярко-жёлтого цвета. — И вообще, убери свою заумную BoA обратно в карман. Давай ставь «Candy» группы H.O.T.! Хватит мучить нас своими девичьими страданиями, у меня от её трека «No.1» уже зубы сводит со вчерашнего дня. — Группа H.O.T.? Ты это сейчас серьёзно, Чимин? — Лика картинно округлила глаза и фыркнула. — Да это же натуральный прошлый век! Алло, на дворе конец 2002 года, они распались ещё в прошлом году! Очнись, парень, мир ушёл вперёд! — Это не прошлый век, глупая ты женщина, это нестареющая корейская поп-классика! Под неё вся страна танцевала! Тэхён плавно нажал на педаль газа, Мерседес мягко тронулся с места и покатил по пустынным улицам. Он поймал встревоженный взгляд Чонгука в зеркале заднего вида и едва заметно, понимающе улыбнулся самым уголком губ. Только ему одному. Чонгук мгновенно почувствовал, как его уши начинают предательски гореть от этой мимолётной тайной связи. — Альбом свой рабочий взял? — негромко, так, чтобы не перебивать бушевавшую сзади потасовку, спросил Тэхён, плавно крутя руль на повороте. — В рюкзаке лежит, на самом дне, — тихо ответил Чонгук, прижимая колени к груди. — Вот и отлично. Там, в лесу, у старого дома, сейчас потрясающий свет. Тебе точно будет что набросать в альбом. — Тэхён... Ты ведь именно поэтому меня с собой позвал? Ну, чтобы я просто рисовал природу? Тэхён на секунду замолчал, его пальцы чуть крепче сжали кожаную оплётку руля. Он посмотрел в боковое окно на проплывающие мимо серые контуры зданий. — Не только, Чонгук. Далеко не только поэтому. В итоге, после долгих споров на заднем сиденье, Лика всё-таки победила и триумфально впихнула в магнитолу кассету BoA. Девушка во весь голос принялась подпевать громкому припеву, Чимин картинно дулся и отворачивался к окну, Тэхён периодически закатывал глаза, но не делал звук тише. Мерседес стремительно летел вперёд. Сеул постепенно оставался позади, сменяясь сначала безликими промзонами, а затем — величественными горными склонами, поросшими вековыми соснами и багряными клёнами. Чонгук внимательно наблюдал за Тэхёном и замечал, как по мере удаления от столицы плечи парня медленно опускались, хватка на руле становилась лёгкой, а с лица исчезало то вечное, напряжённое выражение маски, которое он носил в городе. Чонгук поймал себя на мысли, что, наверное, он впервые в жизни видит Ким Тэхёна почти по-настоящему спокойным и умиротворённым. --- Тем временем во второй машине, стареньком джипе SsangYong Korando, атмосфера была куда менее поэтичной. Мин Юнги, устроившись на переднем сиденье, уже добрый час без умолку читал Намджуну и Джину подробную лекцию на тему того, почему вся дорожная система корейской провинции — это форменное преступление против человечества. — Вы просто посмотрите на эти выбоины! — яростно жестикулировал Юнги, когда джип в очередной раз с грохотом подпрыгнул на ухабе. — Это не просёлочная дорога, это какая-то стиральная доска времен династии Чосон! У меня сейчас мой многострадальный позвоночник просто вылетит через крышу этого чертова корыта! — Вылетит как? Творчески или концептуально? — меланхолично уточнил Намджун, даже не поднимая головы от толстой книги в мягком переплете, которую он умудрялся читать во время этой безумной тряски. — Буквально, Намджун! Физически! Мои диски сотрутся в порошок до того, как мы доедем до этой вашей глухомани! Джин, ради всего святого, прекрати ловить колесами все лужи! Ким Сокджин лишь весело расхохотался, крепче перехватывая руль внедорожника, и лёгким движением руки потянулся к магнитоле, включая местное радио. Из динамиков тут же полилась тягучая, бесконечно тоскливая корейская эстрадная баллада лохматых годов. Юнги картинно застонал и закрыл лицо ладонями: — О нет... Только не этот похоронный марш. Выключи это немедленно, у меня от этой музыки начинается депрессия. Это треки для похорон. — Не просто для похорон, Юнги-я, а для очень красивых, романтических похорон со слезами прекрасных девственниц, — с самым серьезным видом поправил его Джин, подмигивая брату в зеркало. — Наслаждайся моментом, приобщайся к народным истокам. — Вы меня в могилу сведёте раньше времени... Намджун, аккуратно перевернув страницу книги, замогильным голосом зачитал вслух подчеркнутую карандашом цитату: — «Смерть — это вовсе не абсолютный конец человеческого существования, а лишь великий, болезненный переход сознания в иную, нам пока неведомую форму бытия». Артур Шопенгауэр. «Мир как воля и представление». — Замолчи, Намджун, — мертвым голосом попросил Юнги, утыкаясь лбом в холодное боковое стекло. — Просто замолчи. Ради всего святого. — Я всего лишь пытаюсь тебя утешить и подготовить к неизбежному, хён. — Не надо меня утешать Шопенгауэром. Лучше дайте мне поспать. Джин снова громко, заливисто рассмеялся, поддав газу и прибавляя громкость радиоприемника. Ник, сидевший на заднем сиденье джипа среди коробок с продуктами, всё это время хранил абсолютное, гробовое молчание. Он неподвижно смотрел в окно на пролетающие мимо рисовые поля, и его лицо оставалось непроницаемым, как гранитный валун. --- Старый загородный дом семьи Тэхёна стоял на самой опушке глухого, густого леса. Это было массивное двухэтажное деревянное строение старой постройки, покрытое слоями облупившейся тёмно-зелёной краски. Вокруг тянулась просторная, слегка покосившаяся веранда, а за домом сразу начинался дикий, смешанный лес: исполинские сосны, вековые дубы и сплошной, мягкий золотисто-багряный ковёр из опавших сухих листьев. Воздух здесь был совершенно другим — густым, чистым, насквозь пропитанным ароматами смолистой хвои, горькой коры и влажной осенней земли. Когда они всей гурьбой ввалились внутрь помещения, Лика первой же делом с грохотом бросилась открывать массивные деревянные окна в гостиной: — Господи, да тут пахнет так, словно здесь держали в заложниках семейство мумий! Настоящий склеп! Чимин, хорош стоять столбом, помоги мне поднять эту раму, её заклинило! Чимин вместо помощи с разбегу с размаху прыгнул на огромный, обитый потрескавшимся вельветом старый диван, стоявший у стены. С сидений во все стороны мгновенно поднялась огромная, густая туча вековой пыли. — Офигеть! — закашлялся Чимин, маша руками. — Да на этом монстре можно при желании спать вчетвером и даже не задевать друг друга локтями! Настоящий королевский размер! — Немедленно слезь с него, Пак Чимин, — строго прикрикнул Джин, занося в дом тяжёлую картонную коробку с мясом и овощами. — Этому дивану лет сто, там внутри, наверное, уже три поколения мышей свили себе уютные гнезда и считают его своей суверенной территорией. — Мыши?! — Чимин подскочил на месте как ужаленный, брезгливо отряхивая штаны и пулей отлетая в дальний угол комнаты. — Почему ты сразу об этом не сказал, хён?! Юнги тем временем, лениво бродя по просторной гостиной, обнаружил в углу под плотным слоем серой мешковины старинное немецкое пианино. Он аккуратно откинул ткань, обнажив пожелтевшие, покрытые мелкими трещинами слоновые клавиши. Юнги замер на секунду, а затем осторожно нажал указательным пальцем на одну из клавиш субконтроктавы. Инструмент отозвался глухим, надрывным, расстроенным и невероятно тоскливым звуком, который долго вибрировал под высокими потолками. — Оно вообще хоть как-то играет, хён? — Намджун подошёл ближе, с любопытством разглядывая марку на крышке инструмента. — Три клавиши в верхнем регистре заклинило намертво, они не издают ни звука, — Юнги пробежался пальцами по остальным, извлекая хаотичный, хромающий ряд звуков. — А все остальные безбожно, нагло врут на полтона ниже положенного. В общем, инструмент абсолютно идеален. Обожаю такие поломанные вещи. У них есть характер. Джин тут же по-хозяйски оккупировал старую чугунную плиту на кухне, которая при первой же попытке розжига начала нещадно коптить, заполняя пространство едким дымом. Чимин и Лика, весело переговариваясь, схватили камеру и унеслись исследовать лесные тропинки. Намджун с самым довольным видом устроился в глубоком плетёном кресле у окна, моментально уткнувшись в свою книгу и полностью выпав из реальности. Ник, найдя за домом ржавый, массивный топор, принялся методично колоть дрова для камина на заднем дворе. Чонгук, немного помедлив в пустом коридоре, тихо вышел на крыльцо к брату. --- Ник работал в одной легкой серой футболке, несмотря на явный холод. Его мощная, широкая спина была напряжена, крупные мышцы перекатывались под кожей при каждом движении. Тяжёлый топор с глухим свистом взлетал высоко над его головой и с силой опускался вниз — раз, два, три. Сочный, хлёсткий звук удара металла о плотную древесину, громкий треск раскалывающегося дубового чурбана, летящие во все стороны острые белые щепки... В воздухе мгновенно разлился густой, терпкий запах свежей древесной смолы и мужского пота. Чонгук неподвижно смотрел на эту монотонную работу брата, ритмичный стук топора словно гипнотизировал его, и он сам не заметил, как его сознание плавно, безвозвратно провалилось в глубины прошлого. Пусан. Конец осени тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Ему тогда было всего двенадцать лет. Он сидел на полу в своей крошечной комнатке, забившись в узкий проём между шкафом и кроватью, и увлечённо, затаив дыхание, рисовал простых серых чаек над бурлящим пусанским портом. Внезапно он услышал тяжёлые, медленные и пугающе размеренные шаги отца в коридоре. Сердце мальчика ушло в пятки. Дверь в комнату распахнулась настежь без малейшего стука, едва не слетев с петель. Отец, Чон Минсок, стоял на пороге — высокий, массивный, от него веяло дорогим парфюмом и холодным, беспощадным алкогольным гневом. В его руке был зажат старый, потрёпанный альбом Чонгука — тот самый, который мальчик с таким трудом прятал под матрасом. — Что это такое, Чонгук? — спросил отец ледяным, неестественно спокойным голосом, от которого у ребёнка по спине побежали мурашки. Чонгук не смог произнести ни слова. Его язык словно намертво прилип к нёбу от дикого, парализующего страха. Отец медленно перевернул первую страницу, взглянул на рисунок, а затем обеими руками схватил край листа и начал рвать. Медленно. С наслаждением. Страницу за страницей. Сухой, надрывный треск рвущейся плотной бумаги звучал в замкнутом пространстве маленькой комнаты как настоящие оружейные выстрелы. Чонгук смотрел на это широко раскрытыми глазами и физически не мог пошевелить ни одним мускулом. Серые чайки гибли одна за другой. Родной пусанский порт исчезал в небытии. Фигурки уличных торговцев превращались в жалкие, никому не нужные клочки белого мусора, падающие на грязный пол. — Рисование — это удел слабых, никчёмных людей, которые не способны ни на что большее в этой жизни, — говорил отец, и его голос оставался пугающе ровным. — Мои сыновья, мужчины из рода Чон, не имеют права быть слабыми тряпками. Ты понял меня, ничтожество? Чонгук судорожно, часто закивал головой — просто ради того, чтобы этот кошмар поскорее прекратился, чтобы отец ушёл. И именно в эту самую секунду в проёме двери, тяжело дыша, появился Ник. Семнадцатилетний парень, уже тогда бывший широким в плечах, с бледным лицом и добела сжатыми костяшками огромных кулаков. Он явно бежал со всех ног с улицы, услышав через открытое окно грозный голос отца. Ник, не задумываясь ни на долю секунды, решительно шагнул вперёд и встал живым щитом прямо между маленьким братом и огромным отцом. Он был на целую голову ниже Чон Минсока, его плечи мелко дрожали от подступившей ярости, но в его тёмных глазах горело что-то настолько дикое, первобытное и страшное, что даже вечно уверенный в своей абсолютной правоте Чон Минсок невольно остановился. — Уйди с дороги, щенок, — процедил отец, сужая глаза. — Нет, — твёрдо ответил Ник. Всего одно короткое слово. Одно единственное слово, сказанное без капли сомнения. И всё вокруг замерло. Отец долго, тяжело смотрел на них — сначала на одного сына, затем на второго, — а потом брезгливо швырнул остатки разорванного альбома прямо под ноги Нику, развернулся и молча вышел из комнаты, тяжело хлопнув дверью. Ник стоял неподвижно еще добрых пару минут, прислушиваясь к затихающим шагам. Только когда на улице взревел двигатель отцовской машины, он медленно, со стоном опустился на корточки и принялся аккуратно, бережно собирать с пола разорванные клочки бумаги. — Никогда не бросай это дело, Чонгук-а, — тихо, не поворачивая головы, произнёс тогда старший брат. — Слышишь меня? Просто прячь свои альбомы гораздо лучше. Я присмотрю за тобой. Чонгук тогда всю ночь навзрыд плакал, уткнувшись лицом в старую подушку, а Ник сидел рядом на краю кровати в полной темноте и просто молчал, положив свою тяжёлую ладонь ему на плечо. И это суровое братское молчание было для Чонгука важнее и ценнее всех утешительных слов на свете. --- — Помочь тебе? — спросил Чонгук, резко возвращаясь из глубин воспоминаний в реальность загородного дома. Ник на секунду остановил топор в воздухе, вытер тыльной стороной ладони пот со лба и коротко кивнул: — Подноси колоды к пню. И складывай готовые поленья под навес, чтобы не промокли, если снова дождь пойдёт. Чонгук молча принялся за работу, аккуратно собирая тяжёлые куски дерева. Топор в руках брата снова взлетал и с глухим треском опускался вниз, подчиняясь четкому ритму. — Тэхён вчера вечером заходил в клуб, — вдруг негромко произнёс Ник, не прерывая работы. — Он разговаривал с Джином у стойки. Сказал, что ты снова начал нормально рисовать в альбоме. По-настоящему. — Джину сказал?.. — Чонгук удивленно приподнял бровь. — Я не знал, что они это обсуждают. Ник опустил топор на землю, упёрся руками в длинную деревянную рукоять и внимательно посмотрел на брата: — Это хорошо, Чонгук. Это действительно очень хорошо. Я рад за тебя. — Я... я на самом деле очень долго боялся, Ник. Боялся, что за эти годы полностью разучился чувствовать бумагу, что стал пустым роботом, как говорит мой профессор. — Ты не мог разучиться, мелкий, — Ник мягко усмехнулся, и на его суровом лице на секунду разгладились морщины. — Ты просто слишком сильно устал от этой вечной столичной гонки за выживание. Мы оба устали. — Брат помолчал, переводя дыхание. Его взгляд скользнул куда-то в сторону леса. — Знаешь... а этот Ким Тэхён. Он хороший парень. — Тэхён? Хороший? — Чонгук замер с поленом в руках. — Он же вечно кажется всем таким высокомерным, закрытым, странным. Капризный богатый мальчик из высшего общества. — Он действительно странный, — согласился Ник, снова перехватывая топор. — Слишком много думает и курит эту свою дорогую дрянь. Но он хороший. Искренний внутри. Я сегодня утром случайно увидел в зеркало заднего вида, как именно он смотрит на тебя, когда ты отворачиваешься к окну. — И... и как же он на меня смотрит? — Чонгук почувствовал, как сердце внутри сделало странный, сильный кувырок. Ник ничего не ответил. Он лишь коротко качнул головой, его топор снова с силой взлетел вверх, и очередной дубовый чурбан с громким треском разлетелся на две равные половины. --- Чонгук аккуратно сложил оставшиеся поленья под навес, вернулся на просторную деревянную веранду дома, достал из рюкзака альбом и, устроившись на ступеньках, принялся делать быстрые, размашистые наброски уходящего вглубь чащи осеннего леса. — Ну что, окончательно ожил, художник? — Ким Тэхён неслышно подошёл сзади и мягко сел на ступеньку прямо рядом с ним, коснувшись своим плечом его плеча. — Кажется... кажется, да, почти ожил, — негромко ответил Чонгук, не отрывая карандаша от бумаги. — Я искренне рад за тебя, Чонгук-а, — тихо произнёс Тэхён, подставляя лицо слабому осеннему солнцу и закрывая глаза. --- Поздним вечером, когда лес вокруг дома окончательно погрузился во влажную, непроглядную тьму, они разожгли огромный костёр на заднем дворе. Джин притащил из дома кучу старых шерстяных одеял, Лика — свою акустическую гитару. Все дружно расселись на поваленных брёвнах вокруг пляшущих языков рыжего пламени. Чимин с ногами залез на широкое бревно, целиком закутавшись в огромный плед в шотландскую клетку, из которого торчал только его нос. Мин Юнги устроился на траве рядом с ним, грея ладони о большую глиняную кружку с горячим чаем. Лика устроилась на расстеленном одеяле, доверчиво привалившись спиной прямо к коленям сидевшего позади неё Ника; брат не возражал, лишь мерно курил свою дешёвую сигарету, глядя на искры. Намджун и Джин весело переговаривались, деля одно широкое одеяло на двоих. Ким Тэхён сидел чуть поодаль от всей компании, натянув глубокий капюшон своего пальто на самые глаза, и молча, неотрывно смотрел на огонь так, словно видел в глубине горящих поленьев какую-то свою, ведомую только ему одному личную драму. Юнги медленно отложил кружку в сторону, взял в руки гитару Лики и небрежно пробежался тонкими пальцами по металлическим струнам. Он попытался взять сложный вступительный аккорд, но палец сорвался, и инструмент издал резкий, фальшивый и грязный звук. Чимин тут же весело рассмеялся, высовывая голову из пледа: — Эй, хён! Это точно был не си-минор! Ты вообще умеешь настраивать эту штуку? — Я всё прекрасно знаю, Пак Чимин, — невозмутимо ответил Юнги, даже не поведя бровью. — Это был вовсе не си-минор, это была моя сугубо личная, авторская творческая интерпретация этого аккорда в условиях дикой природы. — Ну да, конечно, — подмигнула Лика. — У тебя, хён, абсолютно все фальшивые аккорды — это исключительно гениальные творческие интерпретации. Мы уже привыкли. Юнги лишь тихо хмыкнул под нос, подкрутил колки гитары и заново, куда более аккуратно перебрал струны. Из-под его пальцев полилась мягкая, плавная и удивительно красивая мелодия. Чимин на секунду замер, а затем тихо, невероятно чисто и проникновенно запел — это была «I Believe», знаменитая лирическая баллада из популярной дорамы, которую крутили по всем телеканалам страны пару лет назад. Его высокий, нежный голос плыл над притихшим лесом, смешиваясь с треском прогорающих поленьев и взлетающими к звёздному небу огненными искрами. Через пару тактов Ким Сокджин неожиданно подхватил припев — его голос оказался на удивление глубоким, сильным и бархатистым. Юнги продолжал мерно перебирать струны, и его обычно хмурое, вечно недовольное лицо в мягком красноватом свете пламени костра сейчас казалось удивительно мягким, спокойным и добрым. Когда последние звуки гитары окончательно растаяли в лесной тишине, повисла долгая, щемящая пауза. Никто не хотел портить этот момент. Лика тихо, восхищенно выдохнула: — Боже, Чимин-а... это было просто невероятно красиво. Серьёзно. — Я... ну, я правда очень старался, — Чимин мгновенно смутился, его щеки залил густой румянец, и он поспешил обратно спрятаться в свой шотландский плед. — Нет, Чимин, я серьезно говорю, — Лика пододвинулась ближе. — Тебе обязательно нужно пробиваться на настоящую большую сцену. Тебе нельзя всю жизнь провести в этом подвале. Ты должен танцевать и петь для тысяч людей, а не разносить заказы с подносом в руках. Чимин надолго замолчал. В отсветах пламени было видно, как что-то болезненное, глубокое дрогнуло в его лице. — Я и так сейчас нахожусь на сцене, Лика, — тихо, почти неслышно ответил он, уставившись на свои колени. — Каждую пятницу в клубе у Джина. С подносом в руках. Это мой максимум в этой жизни. — Не говори так, — подал голос Юнги, не поднимая глаз от струн гитары. — Ты будешь стоять на настоящей сцене. По-настоящему. Я знаю, о чём говорю. Я напишу для тебя лучшую музыку, Пак Чимин. Чимин удивленно вскинул голову, но Юнги уже снова уткнулся в гриф, настраивая инструмент. --- Чтобы разрядить внезапно возникшее меланхоличное напряжение, Намджун достал из кармана маленькую книжку и выразительно, с расстановкой зачитал вслух короткий отрывок из какого-то европейского романа — историю о старом, одиноком смотрителе маяка, который каждую ночь упрямо зажигал огонь на скале, несмотря на самые страшные шторма, просто потому, что знал: где-то там, в кромешной тьме океана, этот слабый свет ищет хотя бы один заблудившийся корабль. Чонгук слушал его голос, крепче сжимая в ладонях тёплую металлическую кружку, и неотрывно смотрел на Тэхёна. Тот сидел абсолютно неподвижно, пламя костра ярко бликовало в его широко раскрытых глазах. Было в его фигуре что-то такое... сиротливое и одновременно величественное. Затем разговор плавно перетёк на обсуждение их туманного будущего. В 2002 году мир менялся слишком быстро, и это пугало. — Я больше всего на свете хочу организовать свою собственную, персональную фотовыставку, — тихо призналась Лика, глядя на огонь сквозь стекла очков. — Не какую-то дурацкую групповую студенческую солянку в коридоре универа, а настоящую, большую выставку в галерее на Инсадоне. Чтобы мои работы висели в красивых рамах на белых стенах, а люди ходили, пили дешевое вино, молча смотрели на мои снимки и думали о чём-то своём. Но это всё так безумно дорого... Плёнка, химикаты, качественная печать, аренда зала. Иногда по ночам на меня накатывает такой жуткий страх, я думаю: может, бросить нахрен это всё? Запереть камеру в шкаф и пойти после выпуска работать обычной секретаршей в какой-нибудь скучный корейский офис? Зато стабильно, деньги будут... — Ни в коем случае не смей бросать, Лика, — вдруг резко, хрипло и пугающе громко произнёс Ник. Девушка от неожиданности даже вздрогнула и обернулась, уставившись на парня. Ник выплюнул окурок в огонь и посмотрел ей прямо в глаза своим тяжелым взглядом: — Почему ты так говоришь, Ник? Брат помолчал несколько секунд, его челюсть упрямо сжалась. — Потому что у тебя это действительно получается, — глухо ответил он. — Твои снимки... они живые. Я видел те карточки, что ты оставила на барной стойке. На них есть жизнь. У меня этого нет, у большинства людей этого нет. А у тебя есть. Так что держись за свою камеру зубами. До конца. Лика долго, немигающе уставилась на сурового боксёра. А затем на её лице медленно, впервые за весь вечер появилась удивительно тёплая, нежная и искренняя улыбка. Она тихонько прижалась плечом к его колену: — Ладно... Ладно, здоровяк. Убедил. Не брошу. Обещаю тебе. --- — Ну а ты сам чего хочешь от этой жизни, Чонгук-а? — спросил Намджун, переводя взгляд на младшего Чона. Чонгук на секунду замешкался, крутя кружку в руках: — Я... я просто хочу рисовать. Хочу делать это так, чтобы мои рисунки были по-настоящему кому-то нужны в этом мире. Чтобы они касались чего-то важного внутри людей. — Они уже нужны, Чонгук, — раздался из темноты тихий, ровный голос Тэхёна. Он не повернул головы, продолжая смотреть на угли, но Чонгук отчётливо услышал каждое его слово. Юнги скептически хмыкнул под нос, откладывая гитару: — Выставка, высокое искусство, признание... Всё это, конечно, звучит дико круто и романтично, ребят. Но реальность такова, что все эти престижные галереи на Инсадоне и в Каннаме — они созданы исключительно для тех, у кого за спиной стоят влиятельные семьи, огромные деньги и нужные связи. Нам, подвальным нищебродам из провинции, туда дорога закрыта изначально. Нас туда даже на порог не пустят, как бы гениально мы ни снимали или ни пели. — А вот тут ты абсолютно не прав, Мин Юнги, — решительно возразил Намджун, поправляя очки. — Великий Поль Гоген до тридцати пяти лет работал самым обычным, скучным биржевым маклером в Париже, зарабатывал кучу денег, погряз в мещанском быту, а потом в один прекрасный день просто плюнул на всё это сытое дерьмо, бросил работу, семью и уехал нищим на Таити, чтобы просто писать свои сумасшедшие картины. Деньги и связи — это вовсе не главное для настоящего искусства. Главное — это внутренняя свобода и верность себе. — Гоген был признанным мировым гением, Намджун, — отрезал Юнги. — Ему можно. — А ты что, сам себя гением не считаешь? Или ты заранее сдался? Юнги промолчал, лишь крепче сжал зубы и отвернулся в темноту. Тэхён медленно протянул свои длинные, тонкие руки ближе к догорающему пламени костра. Яркие оранжевые языки огня причудливо бликовали на его бледной коже и в глубине темных зрачков. — Настоящие, большие деньги никогда в жизни не смогут купить тебе выставку, Юнги-я, — негромко, но с пугающей, авторитетной уверенностью произнёс Тэхён. Все вокруг мгновенно притихли, ловя его слова. — На деньги можно купить лишь пустое бетонное помещение, белые стены, дорогую подсветку и кучку прилизанных критиков с бокалами шампанского. Но вот то, что будет висеть на этих самых стенах... его ценность и его жизнь абсолютно никак не зависят от количества нулей на твоем банковском счёте. Искусство или есть внутри тебя, или его там нет вовсе, и никакое наследство твоего отца этого не исправит. Поверь мне. Я знаю, о чём говорю. После его слов над двором воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Все молча переваривали сказанное. Чонгук неотрывно смотрел на профиль Тэхёна в темноте, и внутри него в этот момент что-то окончательно, бесповоротно переворачивалось. Намджун тихонько закрыл свою книжку про смотрителя маяка. Чонгук сильнее сжал пальцами остывшую кружку и тихо, едва слышно спросил: — Намджун-хён... Тот отрывок про маяк, который ты сейчас читал. Это ведь... это ведь было про Пусан? Да? Намджун мягко, тепло улыбнулся парню: — Не специально, Чонгук-а. Но когда ты пару недель назад сидел на кухне в клубе и так увлечённо, со слезами на глазах рассказывал нам про своё пусанское море и шторма... я просто запомнил твои интонации. И когда наткнулся на эту главу в книге, сразу вспомнил тебя. Чонгук почувствовал, как к горлу подступил горячий ком. Он медленно поднялся со своего места, подошёл ближе к костру, бережно открыл свой рабочий альбом на нужной странице и протянул его Лике. Портрет Ким Тэхёна медленно пошёл по рукам ребят в полумраке. — Офигеть... — первой выдохнула Лика, её глаза за стеклами очков округлились от шока. Она судорожно перевела взгляд с рисунка на сидящего поодаль Тэхёна и обратно. — Чонгук... Да это же просто невероятно. Это же... он как живой. Даже лучше. — Настоящий гений, — коротко, но весомо подтвердил Чимин, заглядывая через её плечо. Ник взял альбом своими огромными, испачканными в древесной смоле пальцами. Он долго, внимательно изучал каждую линию, каждый рваный штрих угля. Затем бережно вернул альбом брату и коротко, одобрительно кивнул. Самый уголок его суровых губ приподнялся в редкой, гордой улыбке. Костёр медленно догорал, превращаясь в груду тлеющих, рубиновых углей. А над их головами, высоко в чёрном небе, горели мириады таких ярких, чистых звёзд, каких никогда в жизни не бывало в душном, вечно освещенном неоном Сеуле. --- 27 октября. «The Page» В этот вечер клуб был официально закрыт для посетителей. В просторном полуподвальном помещении стоял сложный, тяжелый запах: привычные ароматы молотой корицы, крепкого кофе и горького шоколада смешались с резким, тревожным запахом палёной пластиковой изоляции. Старая люминесцентная лампа над барной стойкой то и дело принималась судорожно, раздражающе мигать, издавая противный треск. — Опять эта хрень началась, — сквозь зубы процедил Ким Сокджин, со злостью протирая чистым полотенцем безупречно чистый стакан. — В заднем коридоре, у щитка, уже третий день подряд отчетливо пахнет гарью. Я сегодня вызывал официального электрика из коммунальной службы, так этот шарлатан посмотрел на проводку и запросил за полную замену автоматов и кабеля целых шестьсот тысяч вон! У меня сейчас просто нет таких свободных денег, все ушло на закупку алкоголя. — Слушай, Джин-хён... а может, мы все просто скинемся? — робко предложила Лика, сидевшая на высоком стуле. — Ну, каждый скинет сколько может со своих подработок, соберем нужную сумму. Клуб ведь наш общий дом. — Ни в коем случае, — отрезал Джин, хотя в его глазах проскользнула искренняя благодарность. — Никаких студенческих поборов. Я сам со всем справлюсь, найду какого-нибудь частного мастера подешевле через знакомых в порту. Прорвемся. Не впервой. На заплеванном деревянном столе у стойки снова лежал открытый альбом Чонгука. Новый портрет Тэхёна опять лениво кочевал из рук в руки. Сам Ким Тэхён стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к массивной кирпичной колонне. На нём была простая белая рубашка с глубоко расстегнутым воротом, дорогой шелковый галстук был небрежно ослаблен и сдвинут в сторону. Он выглядел безумно уставшим после очередного многочасового раунда переговоров с отцовскими инвесторами, под глазами залегли темные тени, но когда его взгляд падал на раскрытый альбом Чонгука, в его глазах загоралось удивительное, ни с чем не сравнимое человеческое тепло. --- Позже ночью Чонгук тихо поднялся по крутой лестнице в их каморку. Ник уже крепко спал, тихо и мерно посапывая, уткнувшись лицом в стену. Чонгук осторожно, стараясь не шуметь, включил маленькую настольную лампу с пожелтевшим пластиковым абажуром, достал из рюкзака свой тайный личный дневник и принялся быстро записывать мысли. 27 октября 2002 Этот безумный октябрь стремительно подходит к своему концу. Всего какой-то месяц назад я сидел в этом холодном углу и на полном серьезе думал, что навсегда потерял свой дар, что превратился в бездушного робота, способного лишь на сухие чертежи. А теперь... теперь у меня в руках есть этот портрет. Завтра утром я должен во что бы то ни стало показать его профессору Хвану на финальном обходе. Страшно до безумия. Я до сих пор, слово в слово, перечитываю в памяти те слова Тэхёна, сказанные в тупике: «Там, где я, — там на самом деле находишься ты». Я постоянно думаю о нём. Вспоминаю, как удивительно легко и плавно расслаблялись его плечи, когда наш Мерседес уезжал всё дальше от этого душного Сеула. Вспоминаю его слова про белые стены галерей, которые можно легко купить за деньги, и про настоящее искусство, которое от денег никак не зависит. В клубе у Джина сегодня снова жутко пахло палёной изоляцией. Лампы мигают. Мне очень тревожно за это место. Надеюсь, Джин сможет найти нормального мастера и починить этот чертов щиток до выходных. P.S. А ещё... Тэхён тогда сказал, что я пахну летним дождём в пусанском порту. Почему он это сказал? --- 28 октября Коридор третьего этажа факультета изящных искусств сегодня казался Чонгуку нескончаемо длинным, холодным и пугающим, словно коридор перед залом судебных заседаний. Он стоял у массивной, обитой старыми дерматиновыми листами двери кабинета профессора Хвана, плотно привалившись плечом к побеленной стене. Пальцы рук, мертвой хваткой сжимавшие тяжелый альбом с плотными картонными корками, давно затекли и полностью потеряли чувствительность, но он не разжимал пальцы — казалось, если он хоть на секунду отпустит альбом, его колени просто подогнутся от дикого напряжения. Из-за закрытой двери отчетливо доносился резкий, сухой и безжалостный голос Хвана. Профессор не кричал, но его ледяные интонации резали без ножа: — Это не композиция, господин Ким! Это самое настоящее слепое, рабское и никчёмное копирование анатомического атласа! Вы просто перенесли схему на бумагу. Где ваша собственная мысль? Где ваша личная интерпретация этой натуры?! Убирайтесь с моих глаз и переделывайте всё заново! Чонгук судорожно сглотнул вязкую, пересохшую слюну. Сердце колотилось где-то в самом районе горла, отбивая бешеный, рваный ритм. На долю секунды ему до безумия захотелось развернуться, побежать вниз по каменной лестнице, укрыться в спасительном подвале «The Page» и вообще никогда больше не возвращаться в этот проклятый университет. Массивная дверь с треском распахнулась. Из кабинета буквально вылетел первокурсник с пунцовыми от стыда ушами и размазанным черным углем на правой щеке; он судорожно прижимал к груди рулон помятого ватмана. Не глядя на Чонгука, парень пронёсся мимо в сторону туалетов. Из приоткрывшейся двери кабинета густыми клубами повалил едкий сигаретный дым — профессор Хван, вопреки всем строжайшим противопожарным запретам ректората, курил прямо на своем рабочем месте. — Чон Чонгук, заходите немедленно, — донеслось из глубины прокуренной комнаты. Чонгук зябко поправил куртку и переступил порог. В кабинете царил творческий хаос: повсюду стояли старые подрамники, пахло табаком, скипидаром и вековой пылью старых книг. Профессор Хван сидел за массивным дубовым столом, заваленным грудами студенческих эскизов. — Показывайте, что вы там принесли, Чон, — устало произнес профессор, не снимая очков. Чонгук молча подошел к столу и бережно раскрыл альбом на странице с портретом Тэхёна. Профессор Хван замер. Он долго, невероятно долго и немигающе смотрел на рисунок. Затем медленно снял свои очки в тонкой роговой оправе, тщательно протер линзы краем кардигана, снова надел их и придвинул альбом вплотную к самым глазам, внимательно, дотошно разглядывая каждую линию и каждый грязный штрих угля. — Вот... — тихо, почти благоговейно произнес профессор наконец, и его голос впервые на памяти Чонгука дрогнул. — Вот теперь я наконец-то вижу вас, Чон Чонгук. Вижу вас самого на этой бумаге. Вы намеренно оставили его глаза в густой тени, но при этом так яростно, так смело выделили линию скулы и складку губ. Этот контраст... этот человек на рисунке словно изо всех сил пытается спрятаться, укрыться от этого жестокого света — но вы его поймали. Вы поймали его суть. Вы не просто скопировали его анатомию, Чон. Вы передали его живое, неприкрытое внутреннее напряжение. Его характер. Его боль. Профессор медленно поднял глаза и пристально посмотрел на замершего парня сквозь толстые линзы очков: — Чей это портрет, Чонгук? Это ваш близкий друг? Чонгук помедлил несколько секунд, чувствуя, как внутри него разливается удивительное, теплое торжество. — Да, сонсэнним. Это мой... очень близкий друг. Хван чуть приподнял одну бровь, на его сухом лице на секунду появилась тень одобрительной улыбки. Он аккуратно закрыл альбом и пододвинул его обратно парню. — Что ж... Продолжайте в том же духе, Чон. Свободны. Чонгук на неслушающихся ногах вышел в пустой, тихий коридор. Он медленно прислонился спиной к прохладной побеленной стене, бережно прижимая альбом к груди. Закрыл глаза. И впервые за этот долгий, мучительный месяц — по-настоящему, полной грудью выдохнул. --- Конец третьей главы