Красные линии

Всё началось перед Гран-при Нидерландов. Или именно тогда Оскар впервые заметил странные красные полосы на запястьях у Ландо. Это вышло случайно: на брифинге Норрис, выглядевший так, будто почти не спал, потянулся, на секунду оголив руки. Сначала Оскар не придал этому значения, списав всё на нелепую случайность. Но чем настойчивее он убеждал себя в этом, тем сильнее внутри росло тревожное чувство. Они знали друг друга много лет, и Оскар был уверен — Ландо счастлив. Казалось, у него было всё, о чём можно мечтать: дружная семья, сильная команда, надёжный напарник, любимая девушка. Вот только к последнему Пиастри так и не смог привыкнуть. Он изо всех сил пытался внушить себе, что, несмотря на все слухи, Ландо — традиционной ориентации, и Магуи подходит ему как никто другой. Он убеждал себя, что Ландо с ней счастлив, что ему давно пора успокоиться и перестать тонуть в собственной ревности. В конце концов, Магуи ни в чём не была виновата. А он сам — просто трус, так и не решившийся признаться Ландо в своих чувствах. Со временем тревога начала набирать обороты. Сначала Ландо стал исчезать сразу после совместных интервью. Потом начал отказываться от ужинов, списывая всё на усталость. Конечно, он мог уставать — так же, как и сам Оскар. Но раньше они говорили об этом. Поддерживали друг друга. Ландо, как старший, всегда находил слова — или просто был рядом. Без всякого романтического подтекста. Им просто было хорошо вместе. Как что-то само собой разумеющееся. Как у двух напарников, которые, несмотря на борьбу за титул, всё ещё остаются друзьями. А потом всё начало меняться. Ландо стал дёрганым, нервным. Его привычная лучезарная улыбка теперь казалась Оскару неестественной, наигранной. На любые вопросы он отвечал коротко и с непривычной сдержанностью. Но хуже всего стало перед Гран-при Сингапура. На завтраке Ландо выглядел сонным и разбитым. Оскар, увидев его, почувствовал, как внутри всё холодеет. Как он собирается вести болид на скорости триста километров в час, если вот-вот уснёт? Эта мысль щёлкнула в голове, наконец заставив что-то сделать, а не просто наблюдать со стороны. Позже Оскар решил: ему нужно поговорить с Ландо. И не просто поговорить — убедить его сегодня не садиться за руль, ведь это было опасно. Перед выходом в паддок он направился к комнате напарника и, собравшись с мыслями, постучал. — Минутку, — раздалось изнутри. — Лан, это я. Можно? — Эм...секунду. Дверь приоткрылась. Ландо появился в проёме уже в комбинезоне, с растрёпанными тёмными волосами. — Я уже иду, дай мне пару минут. — Нет. Подожди. Нам нужно поговорить. — Сейчас? Но нас уже ждут и... — Лан, я серьёзно. Их взгляды встретились. На долю секунды мир сузился до расстояния между ними — слишком маленького, чтобы быть безопасным, и слишком большого, чтобы позволить себе шаг вперёд. Оскар поймал себя на том, что перестал дышать. В этот короткий, почти болезненный момент ему захотелось узнать все тайны, которые Ландо прятал ото всех. Не из любопытства — из потребности. Как будто если он поймёт, если дотронется до правды, то сможет удержать Ландо здесь. С собой. В глазах Норриса мелькнуло что-то живое и слишком знакомое. То самое выражение, которое Оскар видел ночами в пустых моторхоумах, в отражении визоров, в редкие моменты тишины, когда они оставались вдвоём и никто не смотрел. От этого взгляда всегда хотелось сделать шаг ближе — и всегда приходилось оставаться на месте. Между ними снова натянулась эта невидимая нить. Тонкая, опасная. Та, о которую слишком легко порезаться. Ландо отвёл взгляд первым. — Оскар, давай потом. Нам правда пора. — Ты сегодня никуда не едешь. — Что? В смысле? Почему? Зак что-то сказал? Или Андреа? — Нет. Это моё решение. Я сейчас пойду и скажу им, что ты плохо себя чувствуешь. — С чего ты взял? У меня всё отлично, я... — Ты не поедешь. Ты идёшь и ложишься спать. Сейчас же. — Так, Пиастри, ты, по-моему, сегодня головой ударился. Может, это тебе стоит отлежаться? С этими словами Ландо вышел из комнаты. Уже проходя мимо, он потянулся, чтобы закрыть дверь за собой, и на секунду рукав комбинезона съехал выше. Оскар замер. Красные полосы он уже видел раньше. Тогда — бледные, почти сошедшие, будто старые следы, которые можно было списать на что угодно. Но сейчас это было другое. Свежие. Чёткие. Слишком яркие. Некоторые из них пересекались друг с другом, как будто сделаны в разное время. Оскару хватило одного взгляда, чтобы понять — это не случайность. И не вчерашний день. Ландо тут же дёрнул рукой — резко, поспешно. Сделал вид, что ничего не произошло. Что Оскар ничего не заметил. Но было поздно. Что-то внутри Пиастри окончательно оборвалось. Ландо обошёл его и, как ни в чём не бывало, направился в паддок. — Ландо, стой! Но тот уже что-то обсуждал с механиком. Странно, но этот показной пофигизм не злил Оскара. Наоборот — тревога росла с каждой секундой. Тогда он всё же решил поговорить с Андреа. — Ладно, Оскар, я тебя понял, — кивнул тот. — Поговорю с Ландо. — Запретите ему ехать. Он правда не в порядке. — Я услышал. Иди готовься. Оскар бросил ещё один тревожный взгляд в сторону Ландо и пошёл надевать остальную экипировку. Он видел, как Андреа подходит к Норрису и заводит разговор. Видел, как тот упрямо отмахивается, сводя любые вопросы о своём состоянии к протесту. Оскар уже сидел в болиде, когда заметил, как Ландо, несмотря ни на что, надевает шлем. В груди что-то болезненно сжалось. Чёрт. Но больше никого не волновало, о чём думает Пиастри. Все думали только о гонке. И о том, как снова привести «Макларен» к победе.