Немного от твоего сердца

На часах семь двенадцать, когда белый мерседес останавливается перед ее домом. — Я ушла, — громко говорит Гисиленса в тишину, словно все еще живет с матерью, хлопает дверью и сбегает по ступеням. Калитка тихо скрипит — в этом районе прижатых друг к другу недорогих домов машина ее лучшей подруги выглядит чужеродной каплей краски на сером асфальте. — Опять не выспалась? Керидра, не глядя на нее, делает затяжку. Дым клубится в лучах утреннего солнца. — Увы, — Гисиленса откидывается на спинку, пальцами бессознательно теребя ремешок сумки. За стеклом мелькают улицы и люди — город просыпается, и она искренне пытается проснуться вместе с ним. — Опять соседи? — Нет, все было тихо в этот раз. Просто… плохо спалось. Ложь. Сон был ярок, душен и так реален, что она до сих пор чувствует вкус кожи и призрачное прикосновение рук. Сон, от которого тянет низ живота — скомканная простынь, влага меж бедер по пробуждению. Она чувствует на себе пристальный взгляд — Керидра, как и Аглая, хорошо умеет различать ложь. — Все нормально, правда. Просто приснилась глупость. — Какая? Гисиленса качает головой. — Я посплю еще чуть-чуть, ладно? Керидра молча прибавляет скорость. Эти руки, думает Гисиленса отстраненно, могли бы быть руками пианистки или хирурга, но они держат руль, сигарету, стакан виски и иногда касаются ее лица так, что мир переворачивается с ног на голову. Она прижимается лбом к стеклу, не видит, но представляет себя, пойманную в ловушку собственного молчания и невысказанного желания. Она молчит о нем. Она будет молчать всегда, потому что некоторые сны, некоторые чувства — то, что принадлежит только ей. В спальне Керидры Гисиленса чувствует себя и как дома, и как в святилище. Пальцы привычным движением находят пуговицы на рубашке, ткань бесшумно спадает на пол. Звенит ремень брюк. Она переступает через них, ведет плечами, чувствуя, как волосы щекочут обнаженную спину. Глаза Керидры, холодные и цепкие, следят за каждым движением, пьют ее вид как дорогой нектар. Привычка, закрепленная годами — между ними нет стыда, а она слишком не любит ощущение одежды. Сковывающая, тесная, душная. Она оставляет дверь в ванную открытой: Керидра может видеть ее с кровати, она, если обернется, сумеет увидеть ее в ответ. Вода бьется о стенки. Она любит воду во всех ее проявлениях: безбрежное море, дождь, стучащий по стеклу, даже эту простую, текущую из крана. Опускает лицо в мокрые ладони, чувствуя, как напряжение дня медленно уплывает вместе с каплями, стекающими по запястьям. Это ее ритуал, ее маленькое умиротворение. — Я думаю устроиться на подработку. Керидра выдыхает дым. Щурится сквозь него — полководец оценивает нелепую инициативу солдата. — Кем? — Не знаю. Может, бариста, как Цифер. Курьером. Что угодно. — Ты не будешь работать бариста или курьером, — без тени сомнения отрезает Керидра. Гисиленса плещет водой на лицо, вздыхает. Смотрит в зеркало — под глазами тени, словно она не спала несколько дней. Пальцами расчесывает волосы — просто так, чтобы занять руки. — Почему? — Потому что не будешь. Если нужны деньги — возьми у меня. — Я не буду брать у тебя деньги. Она отворачивается от зеркала, прислоняется к дверному косяку, глядя на Керидру. Та лежит, будто разметанная бурей на берегу собственного могущества. Дым взвивается вверх. Тает. Он пахнет чем-то ягодным, она знает этот запах, знает его вкус на губах, вдыхала его бессчетное количество раз, лежа рядом в этой самой постели, когда та, засыпая, все еще не отпускала ее руку. — Ну и зря. Я же говорила тебе — пойди на шоу или пиши свои песни, — Голос Керидры теряет оттенок дымной расслабленности, в нем проступают стальные нотки, те самые, что заставляют нервничать ее оппонентов на дебатах. — У тебя дар, голос, внешность — все, что нужно. Ты могла бы иметь все, что захочешь, и я готова вложить столько денег, сколько потребуется. Керидра терпеть не может, когда ей открыто перечат, но Гисиленса — это особенный случай. Иногда… Пожалуй, иногда Гисиленсе даже нравится выводить ее на эмоции. Она любит то, как напряженно звенит этот голос, как сжимаются челюсти, как темнеют глаза — море перед штормом. Она выходит из ванной, босая, бесшумно ступает по прохладному паркету. Подходит к огромному окну, за которым угасает розовеющий закат, несколько секунд просто стоит, обняв себя за плечи, затем разворачивается, очерченная светом, ставит колено на постель, заставляя пружины мягко вздохнуть. Как морская волна, накатывающая на песок, приближается к Керидре, окружает ее, коленями зажимает бедра. Руки мягко ложатся на щеки Керидры, заставляя ту замереть с приоткрытым ртом. — Перестань, — говорит Гисиленса тихо, но твердо. — Перестань пытаться купить меня. Ты же лучше этого. Нежно проводит пальцами по коже, смахивая прядь, кладет кончики на губы. Керидра сглатывает — Гисиленсе хочется прижаться к ее шее, укусить так, чтобы пошла кровь. — Я не Аглая. Мне не нужен бренд, не нужна слава. Потом. Все потом. — Я не пытаюсь тебя купить. Просто прекрати бороться в одиночку и прими то, что я могу тебе дать. — Но не одна, — шепчет Гисиленса, и ее губы почти касаются губ Керидры, когда она говорит. — Ты же здесь. Их лбы прижимаются друг к другу, когда она закрывает глаза. Дыхание смешивается. Керидра — это дым, от которого у Гисиленсы кружится голова. Сон теплый и глубокий, как вода в тропической лагуне. Гисиленса тонет в нем, и когда вновь всплывает на поверхность, в комнате тихо. Щемящее чувство одиночества, знакомое с детства, колет под ребра, она приподнимается, всматриваясь в темноту. В коридоре, за дверью, слышатся шаги — быстрые, уверенные, принадлежащие той, кто чувствует себя здесь полноправной хозяйкой. Дверь в спальню беззвучно приоткрывается, впуская узкую полосу света. — Ты не спишь? Гисиленса качает головой, не в силах разглядеть ее выражение лица в темноте. — Папаша вернулся, — поясняет Керидра. — У него совещание в кабинете, ничего страшного. Спи дальше. Она тянется к ручке двери, но Гисиленса останавливает ее: — А ты? — К утру нужно эссе, а я еще не начинала. Гисиленса прислоняется к спинке кровати и протягивает ладонь. — Иди сюда. — Не могу, времени нет, — отрезает Керидра, но все же покидает квадрат света и ныряет в полутьму. — Иди, — настойчиво повторяет Гисиленса, переплетает их пальцы, тянет на себя. Керидра горячо выдыхает ей в шею. — Мы сделаем его вместе. — Ты ничего не смыслишь в этой теме. — Зато ты смыслишь. Я помогу. Ложись здесь. Где твой ноутбук? Их плечи прижимаются, и Гисиленса любуется ею, когда она погружается в работу: зачитывает вслух сложные формулировки, тут же их комментируя, споря с невидимыми оппонентами — авторами учебников и своими преподавателями. — Бред. Устаревший подход! Первым делом поменять эти дурацкие законы, выбросить на свалку истории весь этот бюрократический маразм. Она говорит страстно, жестикулируя, глаза в свете монитора горят холодным, яростным огнем. Она строит воздушные замки из правовых норм и политических стратегий, и ей нужен свидетель, нужен кто-то, кто слушает. Гисиленса рада занять это место. Это ее место. — И ведь они действительно не правы, — выдыхает Керидра, откидываясь на подушки. — Они просто не видят дальше собственного носа. — Конечно, не правы, — мягко соглашается Гисиленса, пригревшаяся в тени ее огня. — У тебя получится лучше. Свет гаснет, когда Керидра закрывает крышку ноутбука. Последняя точка поставлена. Гисиленса сонно утыкается носом ей в плечо. — Еще один шаг к мировому господству, — бормочет она, потом усмехается на выдохе. — Я вспомнила. Нам было шесть, и Стасис отобрал у меня краски. Помнишь? — Ты бы еще спросила, помню ли я, что делала, когда мне было три, — хмыкает Керидра. — И что же дальше? — Ты подошла к нему, хотя он был на две головы тебя выше, и заявила, что твой папаша посадит его папашу, а его самого отправят в колонию для несовершеннолетних. Ты тогда даже слова такого не знала — «колония», выговорила с трудом. Забавно. Керидра некоторое время молчит. Затем вздыхает. — Звучит глупо. — Мне понравилось. — В шесть лет или в двадцать — я никому не позволю тебя обидеть. Я люблю тебя, думает Гисиленса. Говорит: — Спасибо. Но в двадцать я уже и сама прекрасно не даю себя обидеть. Она устала считать, причиной скольких сердечных сбоев стала Керидра за все эти годы. Столько смеха и сколько слез, столько счастья и боли, секретов и историй — за пятнадцать лет их дружбы Керидра всегда была якорем, центром и опорой ее мира, ее жизни, но чем старше они становились, тем более сложными ощущались отношения между ними. Может быть, только для нее одной — влюбленной так долго, что ощущение времени стерлось. Между ними повисает мирная тишина, наполненная общими воспоминаниями. Керидра поворачивается к Гисиленсе, и та замирает в ожидании — их ритуал, странная, тайная церемония, начавшаяся после неловкой игры в «колесо фортуны» с бутылкой на какой-то вечеринке. Они никогда не говорят об этом вслух, но это повторяется снова и снова. Сначала это лишь мимолетное прикосновение губ к губам, будто случайность, оправданная годами дружбы, привычкой, но мир сужается до точки жара в основании живота, воздух густеет, становится тяжелым и сладким, как сироп, и Гисиленса тонет в этом поцелуе. Она отвечает — не может не ответить, ее тело помнит эту жажду лучше разума. Пальцы впиваются в шею Керидры, в ее волосы, притягивая ближе. Они разъединяются так же внезапно, как и сошлись. Керидра ложится рядом, закрывая глаза, а Гисиленса замирает, прислушиваясь к бешеному стуку крови в висках, чувствуя жар там, где только что были чужие губы, и этот жар растекается по всему телу, томный и тяжелый. — Доброй ночи, — шепчет Керидра. Гисиленса вторит, подтягивая одеяло до подбородка: — Доброй ночи. Уже в полудреме она чувствует, как матрас прогибается, но не успевает открыть глаз, когда чувствует губы, прижавшиеся ко лбу — жест бесконечной нежности и безусловного владения, который всегда заставляет ее замирать.